Сломанные игрушки

Поместье Бергеров в Цюрихе, два года спустя Ванесса стояла поздно вечером перед зеркалом в ванной, и ее отражение смотрело на нее с выражением, близким к отчаянию. Она безуспешно пыталась вычесать из своих волос розовую жвачку. Пальцы путались в липкой массе, которая только сильнее прилипала к белоснежным прядям. Она мысленно ругала себя за то, что не посмотрела методы очистки прежде, чем начать действовать наугад. Сейчас, стоя перед зеркалом, понимала, что безвозвратно испортила ситуацию. Мелкая расческа, горячая вода — все это только размазывало жвачку по волосам, превращая аккуратную косу в нечто. — Merde, — тихо, выдохнула Ванесса, в который раз за последние полчаса. Она стояла перед зеркалом босиком, в домашней одежде, с мелкой расческой в одной руке и полотенцем в другой. Еще час назад, когда она села за любимый роман, ничего не предвещало беды. Она была в своей комнате. Идиллия длилась до тех пор, пока Ванесса не подошла к зеркалу, чтобы ослабить косу перед сном, и не увидела это. Поначалу подумала, что испачкалась обо что-то в школе. Но память услужливо подкинула картинку. Линейка. Сегодня утром. Толчея перед построением. Она стояла в ряду, слушая директора, который в сотый раз вещал о престиже академии «Розенхоф» и о том, что каждый ученик — «лицо школы». Рядом, чуть сзади, толкались ученики параллельных классов. Селина Браун со своими подружками. Ванесса не почувствовала сразу. В толпе, среди сотни тел, когда все двигались, перешептывались, поправляли форму, невозможно отследить каждое прикосновение. Но теперь, вспоминая, Ванесса отчетливо представила, как Селина — капризная и глупая засунула жвачку ровно в центр ее косы. И хорошенько вмазала ее пальцами, чтобы та въелась как можно глубже. Ванесса вздохнула и посмотрела на свое отражение. Глаза цвета весенней листы смотрели спокойно. Слишком. За два года она научилась не показывать то, что кипит внутри. Но сейчас внутри была усталая обреченность. «Хорошо, что на длине, а не у затылка, — подумала она, прикидывая масштаб катастрофы. — Не придется использовать машинку». Она попробовала снова. — Putain, — сказала она уже громче, отбросив расческу на мраморную столешницу. Звук получился звонким. Ванесса замолчала, прислушиваясь. Тишина. Лили, гувернантка, спала на первом этаже. Отец, если и был дома, находился в своем кабинете — в другом крыле поместья. Никто не слышал ее редкого ругательства. Она смотрела в зеркало и думала. Дело было не в волосах. Волосы отрастут. Дело было в другом. Селина Браун, дочка владельца сети фешенебельных отелей, понятия не имела, с кем связалась. Она жила в своем глянцевом мире, где проблемы решались чеками, а самый страшный конфликт — это чей-то «Порше» оказался на тон темнее. Она не знала, кто такой Фридрих Бергер. Не знала, что его люди, в костюмах за несколько тысяч франков, работают не только в банках, но и в портах, на таможне и, возможно, даже в стенах академии. Она не знала, что если вдруг, совершенно случайно, кто-то из этих людей доложит, что «с мисс Ванессой проблема», то Селина может лишиться не только карманных денег. Ванесса хорошо помнила тот год. Тихие разговоры в кабинете. Имена, которые она не должна была слышать. Фамилии, которые исчезли из новостей. Люди, которые «уехали» и больше никогда не появлялись. Отец мстил. Системно, жестоко, безжалостно. И он уничтожил всех, кто был причастен к тому взрыву на набережной Женевы. Ванесса стояла перед зеркалом и смотрела на розовую слизь в своих белых волосах. Эта дура не понимает, что из-за глупой жвачки ее родители могут лишиться не только дохода, но и жизни. Мысль была холодной, спокойной. Ванесса не хотела этого. Она не была своей матерью — мягкой, светлой женщиной, которая умела прощать. Но она и не была отцом. Она была где-то посередине: тихой, отстраненной, но прекрасно осознающей, в каком мире живет. Ее мир отличался от мира избалованных детишек академии. Они жили в красивом отражении — дорогие машины, брендовая одежда, разговоры о яхтах и курортах. Ванесса жила в реальности. Где деньги пахнут не только кожей и духами, но и порохом, и кровью. Да, отец пытался выйти в легальное поле. Последние два года он сворачивал одни проекты, открывал другие — чистые, прозрачные, с белой бухгалтерией. Он хотел к ее совершеннолетию стать человеком, на которого не падает тень. Но старые связи не исчезают в одночасье. И методы Фридриха Бергера, даже когда он стремится к легальности, остаются безжалостными. Ванесса вздохнула, отложила расческу и посмотрела на ножницы. Они лежали в серебряном подстаканнике на туалетном столике — тонкие, острые, парикмахерские, купленные когда-то для того, чтобы подрезать кончики. Она взяла их в руку, примеряясь. «Пойти к Жули? — подумала она. — Тогда отец точно узнает». Жули была их парикмахером с момента переезда в Цюрих. Маленькая, говорливая итальянка с золотыми руками, она знала все секреты укладок и окрашиваний. Если Ванесса придет к ней с жвачкой в волосах, Жули, конечно, не выдаст ее намеренно. Но она скажет отцу. Потому что Фридрих Бергер имеет привычку знать все, что касается его дочери. Ванесса посмотрела в зеркало долгим, изучающим взглядом. Мысленно назвав Селину идиоткой в десятый раз, поднесла ножницы к косе. — Спасать нечего, — вслух произнесла она тихо. Осторожно, стараясь не задеть здоровые пряди, она срезала ровно по липкой границе. Жвачка осталась на отрезанном куске, и Ванесса с отвращением положила его на бумажное полотенце. Оставшаяся длина — чуть ниже плеча — смотрелась неровно, будто по волосам прошелся садовый секатор. Но это было лучше, чем розовая слизь. Она подровняла кое-как, насколько позволяли ножницы и отсутствие навыка. Получилось неаккуратно, но терпимо. Завтра утром она поедет к Жули. Надеясь, что у той не будет клиентов в такую рань. Закончив, Ванесса подняла взгляд на свое отражение. И замерла. Короткие волосы, белые, словно иней, обрамляли ее лицо. Хрупкие плечи, большие зеленые глаза, бледная кожа. В полумраке, при свете лампы зеркала, она выглядела… — Точно призрак, — прошептала Ванесса, и уголки ее губ дрогнули в болезненной усмешке. Не тот эфемерный призрак, которым ее дразнили вот уже как два года в академии. Другой. Призрак матери. Ванесса смотрела на себя и видела Эванджелину. Мама всегда носила короткие стрижки. Мама смеялась, когда ее светлые, золотистого оттенка пряди, падали на лоб. У мамы были серые глаза. Но в остальном… В остальном Ванесса была ее копией. Те же острые скулы, та же тонкая шея, тот же изгиб бровей. Только волосы — белые, как снег, а не цвета спелой пшеницы. И глаза, отцовские, зеленые, глубокие. Отвела взгляд. Руки слегка дрожали, когда она отряхнула ножницы и положила их на место. Отрезанные пряди, что были склеены жвачкой, она аккуратно вытащила, скомкала и завернула в бумажное полотенце, чтобы не пачкали. Спрятала на дно мусорной корзины. Остальные волосы, чистые, просто собрала, по полу, по раковине. Тяжелые, густые локоны щекотали руку в последний раз, прежде чем упасть в ведро. Ванесса провела пальцами по срезу, чувствуя удивительную легкость. «Зато теперь можно не вычесывать и не заплетать по утрам», — подумала она с чем-то похожим на облегчение. Она еще раз посмотрела в зеркало. Потом выключила свет и дойдя до своей комнаты, легла в постель, натянув одеяло до подбородка.

***

Утром Ванесса спустилась к завтраку. Большая столовая поместья Бергеров была выдержана в светлых тонах: кремовые стены, высокие окна в пол, через которые лился утренний свет, тяжелые портьеры из итальянского шелка. Длинный дубовый стол, за которым редко собиралось больше двух человек, выглядел неуместно в своей монументальности. Отец уже сидел на своем обычном месте — во главе стола. Он держал в руке чашку черного кофе, а перед ним лежал планшет, на котором, судя по быстрому скольжению пальцев, мелькали какие-то отчеты и графики. Фридрих Бергер был в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, без пиджака, но все равно выглядел так, будто готов в любую минуту отдать приказ, от которого зависят судьбы. Она вошла практически бесшумно. — Bonjour, papa, — сказала она по-французски, садясь на свое место слева от него. Фридрих поднял взгляд. Чашка замерла у его губ. Всего на мгновение. Доля секунды, когда в его глазах мелькнуло что-то, удивление, боль. Но он быстро взял себя в руки, сделал глоток кофе и поставил чашку на блюдце. — Доброе утро, — ответил он, его голос был ровным, как всегда. Ванесса села. К ней тут же, подошла Лили, их гувернантка, невысокая женщина лет пятидесяти с добрыми, внимательными глазами, которая приехала с ними из Женевы и знала Ванессу с пеленок. Она поставила перед девушкой тарелку с овощным салатом, заправленным оливковым маслом, и корзинку с теплым круассаном, от которого пахло сливочным маслом. — Спасибо, Лили, — сказала Ванесса, и гувернантка кивнула с легкой улыбкой, бросив быстрый взгляд на ее новую стрижку. Не сказав ни слова. Фридрих отложил планшет в сторону. Это был жест, который он делал всегда, когда хотел поговорить серьезно. — Как дела в школе? — спросил он. Ванесса внутри слегка съежилась. Она ненавидела этот вопрос. Потому, что за ним всегда следовал другой, на который она не хотела отвечать. Виду она, как всегда, не подала. — В школе все хорошо, — сказала она спокойно, принимаясь за салат. — Я сдала все тесты на высший бал. Меня снова просят принять участие в олимпиаде по математике. Фридрих кивнул, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение. Он ценил ее ум. Возможно, даже слишком сильно. Для него образование дочери было не просто капризом — это было вложение в будущее, в которое он верил больше, чем в свои собственные бизнес-проекты. — Хорошо, — сказал он. — Я распоряжусь, чтобы тебе оплатили дополнительные занятия, если понадобятся. Лили налила Ванессе зеленый чай — дымящийся, ароматный, с жасминовыми нотками. Ванесса обхватила тонкую фарфоровую чашку ладонями, впитывая тепло. Фридрих помолчал, глядя на нее. Потом спросил — как всегда, с той осторожной надеждой, которую она научилась распознавать с первого раза: — Не хочешь куда-нибудь сходить? Развлечься? С друзьями или одноклассниками? Ванесса подняла на него спокойные зеленые глаза. — Это лишнее, — ответила она ровно. — Читать интереснее, чем бесцельно шарахаться. Фридрих чуть заметно вздохнул. — Вани, — сказал он тихо. — Ты не сможешь закрыться от мира книгами. Ванесса отложила вилку. Посмотрела на него — на этого высокого, сурового мужчину со светлыми волосами, в которых все больше проявлялась седина, с темно-зелеными глазами, которые смотрели на нее с той же любовью, что и тринадцать лет назад, когда она впервые сказала «папа». И улыбнулась. Улыбкой — хитрой, чуть насмешливой, которую он знал с тех пор, как она была маленькой девочкой, прячущейся за его пиджаком на скучных приемах. — Но могу попытаться, — сказала она. Фридрих сдержал улыбку, Ванесса видела, как дрогнули уголки его губ. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на нее долгим взглядом. За два года, прошедшие с их переезда в Цюрих, она не привела в дом ни одного друга. Ни разу он не слышал, чтобы она говорила по телефону с кем-то, кроме учителей или Лили. Ни одного имени. Она, конечно, и раньше не отличалась общительностью, ее сверстники всегда казались ей слишком шумными, слишком поверхностными, слишком… детьми. Но раньше, до смерти матери, он хотя бы иногда слышал имена. «Матильда предложила пойти в кино». «Лукас сказал, что моя презентация лучшая». Мелочи. Но они были. Сейчас — тишина. Он водил ее к лучшим психиатрам Швейцарии. Те разводили руками. Адаптивная защита, говорили они. Травматический опыт, глубокая утрата, после которой психика ребенка выстроила барьер. Лечение не требуется, пока она не отказывается от еды, не страдает бессонницей, не проявляет агрессии или аутоагрессии. Он перевел взгляд на ее волосы. Короткие. Неровные по краям. — Ты подстриглась сама, — констатировал он. — Что-то случилось? Ванесса не дрогнула. Она уже приготовила этот ответ, когда прокручивала разговор перед сном. — Устала от длины, — сказала она небрежно, легко, будто речь шла о том, чтобы переставить книгу на полке. — Решила сменить имидж. Давно это планировала. Фридрих смотрел на нее. На эту маленькую, хрупкую девушку, которая сидела напротив него с таким спокойным и взрослым лицом. Он видел перед собой копию Эвы. В каждом движении, взгляде. В том, как она держала чашку, как чуть наклоняла голову, слушая его. Миниатюра его жены с его же глазами, и как говорила Эва, волосами цвета «лунного света». За последние два года она вытянулась. Стала выше, хотя все равно оставалась самой маленькой в классе. Фигура стала пропорциональной, детская округлость ушла, уступая место хрупким, изящным линиям. Короткая стрижка лишь подчеркнула ее достоинства: высокие скулы, тонкую шею, большие глаза, цвета весенней зелени. Она была прекрасна. — Tu as tellement grandi, — сказал он вдруг по-французски, и голос его дрогнул. — Tout d'un coup. Ванесса посмотрела на него. В ее зеленых глазах мелькнуло что-то теплое, живое. Она улыбнулась спокойной и уверенной улыбкой, которая появилась у нее только в последние месяцы. — Ça va vraiment bien, papa, — ответила она тоже по-французски. — Tu n'as pas à t'inquiéter. Фридрих смотрел на нее несколько долгих секунд. Кивнул. Он поверил. Потому что ее улыбка, спокойная, мягкая, немного грустная, давала ему надежду. Он знал, что она не дружит со сверстниками. Значит, он будет для нее и отцом, и другом. Насколько это вообще возможно. Он радовался тому, что она не закрылась совсем, она не говорила о своих чувствах. Вообще. Но иногда, по вечерам, когда он возвращался с переговоров, она просила его почитать с ней книгу. Или читала сама — ее тихий, мелодичный голос, французские интонации, которые она не теряла даже когда говорила по-немецки. Он не мог вернуть ей мать. Но он мог быть рядом. — Я хочу съездить к Жули, — сказала Ванесса, возвращаясь к завтраку. — Поэтому могу опоздать в школу. Фридрих кивнул, возвращая себе обычное деловое выражение лица. — Если будут проблемы, я все улажу, — сказал он. Фридрих Бергер улаживал проблемы. Всегда. Любой ценой. Ванесса посмотрела на него с легкой, едва заметной усмешкой. — Спасибо, это было бы кстати. Он кивнул, взял планшет, но не ушел в него сразу — задержал взгляд на дочери, пока она доедала салат. Ванесса чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз. Она знала, что если встретится с ним сейчас, он задаст еще вопросы, она не хотела врать ему больше, чем уже соврала. Она доела, аккуратно промокнула губы салфеткой, встала из-за стола и подошла к нему. Поцеловала легонько в щеку. — До вечера, папа. Фридрих поймал ее руку, сжал на мгновение. Его ладонь была большой, теплой, немного шершавой — совсем не такой, как у отцов ее одноклассников, которые никогда не держали в руках ничего тяжелее теннисной ракетки. — До вечера, ma petite étoile, — ответил он тихо. Так всегда называли ее отец с мамой. Ванесса улыбнулась, высвободила руку и вышла из столовой.

***

Салон Жули находился в старом квартале Цюриха, недалеко от набережной. Маленький, уютный, с огромными окнами и запахом профессиональных шампуней. Жули работала здесь уже пятнадцать лет и знала всех — от банкиров до актрис, но предпочитала тихих и неболтливых клиентов. Ванесса была ее любимицей. — Dio mio,— выдохнула Жули, когда Ванесса сняла капюшон пальто и показала свое творение. — Детка, что ты сделала со своими волосами? Ванесса села в кресло и посмотрела на себя в большое зеркало. При дневном свете неровности были еще заметнее. — Ох, я понимаю, иногда имидж хочется сменить внезапно, — сказала Жули, обходя ее со всех сторон и осторожно перебирая пряди. — Но зачем же так неровно, amore mio? — Настроение было такое, — ответила Ванесса с легкой улыбкой. Жули покачала головой, но в ее глазах горел профессиональный азарт. Она уже прикидывала, как исправить. — Сейчас длина чуть ниже плеч, — сказала она, оттягивая прядь. — После выравнивания будет на пару сантиметров короче. Ты не против? — Да, я понимаю, — кивнула Ванесса. — Ничего, — вздохнула Жули, беря в руки ножницы. — Волосы густые, в короткой стрижке будет даже эффектнее. Она работала быстро и бережно. Ножницы мелькали в ее руках, пряди падали на пол, и Ванесса смотрела в зеркало, как постепенно рождается что-то новое. Жули болтала — о клиентах, о погоде, о том, что ее племянник наконец поступил в университет, о том, что Ванессе очень, очень повезло, что у нее утром никого не было. — Но в следующий раз, детка, — сказала Жули, когда стрижка была почти готова, — позвони. Хорошо? Если ты решишь подстричься налысо, я должна морально подготовиться. Нельзя так… bam… и сюрприз. — Хорошо, — улыбнулась Ванесса. — В следующий раз предупрежу. Жули покачала головой, явно не веря ни единому слову, и повернула кресло. — Смотри. Ванесса посмотрела в зеркало. Из отражения на нее смотрела незнакомка. Короткая стрижка — элегантная, чуть небрежная, с мягкими прядями, обрамляющими лицо. Она подчеркивала скулы, делала глаза еще больше, шею — длиннее. Точно мама, — подумала Ванесса. Но вслух сказала только: — Спасибо, Жули. Ты волшебница. — Я знаю, — усмехнулась Жули, убирая ножницы. — Ты так выросла за последние два года, tesoro. Совсем взрослая. Ванесса заплатила, оставила щедрые чаевые и вышла на улицу. Черный Maybach ждал ее у тротуара. Водитель — Стенли, тот кто всегда возил ее на протяжение вот уже двух лет, открыл заднюю дверь. Ванесса села в салон, откинулась на кожаном сиденье и закрыла глаза. — В академию, — сказала она спокойно. Машина плавно тронулась. Академия «Розенхоф» встретила ее привычным гулом. Мраморные полы, высокие потолки. Ученики сновали по коридорам, смеялись, обсуждали что-то свое, важное только для них. Ванесса шла медленно, держа в руках сумку с книгами. Короткие волосы непривычно холодили шею. Несколько человек обернулись, проводили ее взглядами — стрижка бросалась в глаза. Она дошла до своего шкафчика, открыла его и начала перекладывать учебники. — О, смотрите-ка, — раздался знакомый, насмешливый голос. — Наша призрачная старуха решила сменить имидж? Ванесса не обернулась. Она знала, кто это. Ричард Уинтерс стоял в трех шагах от нее, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. За два года он изменился — вытянулся, стал шире в плечах, его черты лица заострились, превращая мальчишескую красоту в что-то более взрослое, более опасное. Темно-русые волосы, падающие на лоб, карие глаза, которые смотрели на нее с привычным высокомерием. Рядом с ним, как всегда, стояли Генри и Мартин — верные тени, готовые поддакнуть и поддержать. И Селина, которая смотрела на Ванессу с едва скрываемым злорадством, явно довольная собой. — О, Ричард, не будь жесток, — пропела Селина, сверкая идеальными зубами. — Она пытается сделать видимость, что она не страшила. Генри хихикнул. Мартин хмыкнул. Ванесса медленно закрыла шкафчик. Повернулась. Селина почувствовала как земля уходит из-под ног, она пыталась не показывать этого, но ни как не ожидала, что ее выходка с жвачкой сыграет против нее. С короткой стрижкой Ванесса выглядела эффектно, прическа выгодно подчеркивала ее лучшие черты лица. На ее фоне Селина казалась нелепым гадким утенком. Высокая, все еще не пропорциональная, с темными волосами, она была полной противоположностью хрупкой и элегантной девушке с белыми волосами. Ванесса посмотрела на Ричарда. В ее зеленых глазах не было страха. Не было гнева. Не было даже раздражения. Было спокойствие. Глубокое, настолько полное, что оно действовало страшнее любого крика. Она чуть изогнула бровь и приподняла уголок губ, смерив его таким презрительным взглядом, что всем, кто это заметил, стало не по себе. Это выражение длилось какое-то мгновение, но этого хватило. Ричард замер. На секунду его самоуверенное выражение лица дрогнуло. Она не оскорбила его. Не задела. Она просто… посмотрела и проигнорировала. Как тогда в библиотеке. Как и все эти два года, когда он называл ее призраком, старухой, привидением, книжной плесенью, белым монстром. Она никогда не отвечала. Никогда не плакала. Никогда не бежала жаловаться. Она просто существовала в своем мире, где ему, не было места. И это бесило больше всего. — Ты… — начал он, но не закончил. Ванесса уже развернулась и пошла по коридору, не оглядываясь. Ее короткие белые волосы покачивались в такт шагам. Сзади послышался смех Селины — нервный и неуверенный. А Ричард стоял и смотрел ей вслед, сжимая кулаки. Он не прощал оскорблений. Но самое страшное оскорбление — это равнодушие. И она одаривала его им каждый день. «Ванесса Бергер, — подумал он, провожая ее взглядом. — Ты пожалеешь, что игнорируешь меня». Но Ванесса не думала о нем. Она думала о розовой жвачке, о Селине, об отце и о том, что сегодня на большой перемене она наконец дочитает роман об императрице, которая оказалась одна, и лишилась всего. И в конце концов, императрица выжила, а ее обидчики — нет. Ванесса улыбнулась своим мыслям и свернула в библиотеку, где ее ждали тишина, тепло и книги.