Сломанные игрушки

Мартин наблюдал за Ванессой Бергер последние два года. И то, что он видел, его не радовало. Дело было не в одержимости Ричарда. Все, что Ричард делал, несмотря на свою любовь, а иначе эту странную фиксацию было не назвать, дразнить ее, сводилось к оскорблениям и созданию социальной изоляции. Он не рекомендовал новеньким, которые по незнанию пытались заговорить с «призраком», даже приближаться к ней. «Станете такими же изгоями», — бросал он с ленивой усмешкой, и этого хватало. Ему нравилось отрезать ее ото всех, строить вокруг нее невидимый кокон. Не всегда напрямую, не всегда сам. Чаще чужими руками. Но дело было не в этом. В первые полгода многие пытались выслужиться перед Ричардом. Думали, что травля Бергер сделает их ближе к «королю». Кто-то прятал ее обувь в раздевалке. Кто-то вырывал страницы из учебников, которые она оставляла на столе в библиотеке. Были и физические проявления: в столовой ей могли поставить подножку, в коридоре — толкнуть или зажать в углу. Но она ни разу не закричала. Ни разу не позвала на помощь. Не побежала жаловаться учителям или директору. Мартин знал то, о чем Ричард никогда не говорил вслух. В свое время тот хотел попытаться сыграть с ней в рыцаря-спасителя. Подойти, когда ее особенно сильно доставали, сказать что-то вроде «отстаньте от нее», и она, благодарная, робкая, наконец посмотрит на него не с тем ледяным безразличием, а с чем-то живым. Но Ванесса не давала такой возможности. Взгляд, которым она одаривала старшеклассников, пытавшихся ее задеть, не был взглядом испуганной девочки. Она смотрела на них со скукой. Словно спрашивала: «И что дальше?» Мартин заметил это раньше других. Все, кто в те первые полгода прикоснулся к ее вещам с намерением навредить, получили предупреждение. Четкое. Недвусмысленное. И не от учителей. В зависимости от тяжести их «шалости». Нет, их родители не разорялись в одночасье. Но за испорченные книги в магазин отца одного из задир могли внезапно нагрянуть пожарные инспекторы, обнаружившие кучу проблем, о которых владелец и не подозревал. В ресторане находили нарушения санитарных норм. В логистической компании — проблемы с таможней. Намеки были чувствительными ровно настолько, насколько возможно. Главное — в этих проверках частенько фигурировала фамилия Бергер, так, чтобы виновник понимал: это не случайность, это ответ. Конечно, родители этих детей не догадывались, откуда растут руки. Слишком разными были сферы бизнеса, слишком профессионально все было оформлено. Но сами виновники — подростки, которым родители в сердцах высказывали все, что думают об их «друзьях» и «шалостях», — понимали. Кто-то после таких «предупреждений» пытался тихо извиниться перед Ванессой. Кто-то сворачивал из коридора быстрее, чем она появлялась в поле зрения. С теми же, кто пытался навредить физически, все было хуже. По бизнесу их родителей прилетал такой удар, что эти дети переводились в другие школы уже через месяц. Иногда — в другие города или страны. Мартин видел систему. Холодную и безжалостную. Однажды, в конце первого года, он поделился наблюдениями с Ричардом. Они сидели в комнате Генри, пили колу и ждали, пока загрузится новая игра. Селина восседала как королева на коленях у Ричарда, наблюдая за разговорами мальчишек с улыбкой. — Я уже почти год ее травлю, — отмахнулся Ричард, не отрываясь от экрана. — И что? Мой отец — министр финансов. Не знаю, кто там ее отец, возможно, у него есть какое-то влияние, хоть я о нем и не слышал. Но нам она ничего сделать не сможет. Где она и где мы. Мы — власть. А она — серая мышь, дочь какого-то предпринимателя. Возможно, с хорошими связями. Ричард был самоуверен, но не глуп. Просто его мир был другим. Миром, где фамилия Уинтерс открывала любые двери. Селина, услышав рассуждения Мартина тогда, не поверила. Зато распустила слухи. Пугающие с нужной подачей, с додумками. «Кто прикасается к вещам Бергер или к ней самой — рискует быть проклятым. Она приносит неудачу и несчастья. Тот, кто случайно задел ее плечом, сломал ногу на следующий же день». И люди поверили. Слухи обрастали подробностями. Даже мел у доски после того, как Ванесса им пользовалась, некоторые ученики отказывались брать в руки. Учителя были в недоумении. Они слышали этот шепот, видели, как сторонятся девочки с белыми волосами. Ее изолияция стала тотальной. Но вот странность, с учителями Ванесса говорила. После уроков. В коридоре. Она всегда отвечала, когда ей задавали вопрос во время урока. Мартин однажды видел ее улыбку, настоящую, живую, обращенную к старому профессору математики. Они обсуждали что-то у доски, после урока, задачи, которые класс еще не проходил. Учителя существовали в ее мире. Ученики — нет. Ее реакция на травлю, на слухи, на отчуждение не менялась. Ей было все равно, что происходит. Кто смотрит, кто не смотрит, кто и что говорит. Она не здоровалась. Не отвечала на приветствия. Не появлялась на школьных праздниках, кроме обязательных линеек и награждений в конце года, где неизменно оказывалась лучшей. Примером школы. Гордостью академии «Розенхоф», как ее называли учителя за закрытыми дверями. Что дополнительно раздражало Ричарда. Но Уинтерс был не идиот, словно чувствуя на подкорке, в отношении ее есть грань, которую нельзя переступать. Всех тех, кто пытался выслужиться за счет физических издевательств над Бергер, он обходил стороной. Фактически они становились для Ричарда неприкасаемыми. Не получали больше приглашений на его вечеринки. Он не замечал их в коридорах. Потому что считал, если кто и может к ней прикоснуться, то только он, со временем, возможно. Эта странное, собственничество пугало Мартина. Но он молчал.

***

В четверг вечером Мартин выходил с дополнительных занятий, когда услышал их. Голоса Селины и ее подруг доносились из-за угла, где девчонки курили электронные сигареты, прячась от учителей. Мартин замер за колонной, не желая вступать в разговор, но и не в силах уйти. Селина смаковала подробности. Рассказывала, со вкусом, как размазала жвачку по косе «призрака». Как та даже не заметила и проходила так целый день. — А ты не боишься ее трогать? — спросила одна из подруг. Голос был нервным, неуверенным. — Она даже не узнает, кто это был, — отмахнулась Селина. — Там куча людей стояла. Если попробует обвинить — скажу, что вышло случайно. — Интересно, что она сделает? — хихикнула другая. — Завтра тоже придет с жвачкой? Или обкарнает свои космы? Девушки засмеялись, изображая, как Ванесса плачет перед зеркалом. Жестоко. По-детски жестоко. Мартин сжал челюсти. Он видел Ванессу сегодня днем. Видел, как она ходила с чем-то розовым в волосах, как на нее показывали пальцем и перешептывались. Она не замечала, для нее все было не важно. Он вернулся домой поздно вечером и сразу набрал Ричарда. — Уверен на сто процентов? — переспросил тот после короткого рассказа. — Уверен, — ответил Мартин. В трубке повисла пауза. Потом Ричард хмыкнул своим фирменным опасным смешком, который Мартин научился распознавать. — Интересно, очень интересно, как эта белая моль выпутается. Но одно ясно точно: с Селиной, похоже, надо прощаться. Почти уверен, что ей это даром не пройдет. — Скорее всего, — согласился Мартин. — Ну увидим, когда эта мышь приедет завтра в школу.

***

В пятницу утром они стояли у шкафчиков — Ричард, Генри, Мартин и Селина, которая все еще пыталась прижаться к плечу «короля», не чувствуя надвигающейся бури. А потом появилась Ванесса. Мартин увидел ее первым. Короткая стрижка, открывающая тонкую шею, утонченные скулы и аккуратный подбородок, изменила ее до неузнаваемости. Исчезла детская мягкость, которую придавала тяжелая коса. Теперь она выглядела старше. Элегантнее. И, Мартин поймал себя на этой мысли, хотя и не хотел ее признавать, привлекательнее. Она прошла мимо, не глядя на них. Белые пряди качнулись в такт шагам. Селина побледнела. Ее триумф, ее маленькая победа, все рассыпалось в прах. Вместо уничтоженной, сломленной девочки перед ними была та, кто смотрела на мир с холодным спокойствием. Ричард не сказал ни слова. Но Мартин заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие край шкафчика. Вечером, когда они выходили на парковку, Ричард уже принял решение. — Едь сама, — бросил он Селине, даже не глядя в ее сторону. Открыл заднюю дверь «Порше». — И больше не попадайся мне на глаза. Терпеть не могу тех, кто распускает руки. Селина замерла. Внезапно зарыдала, громко, нарочито громко, чтобы все слышали, чтобы Ричарду стало стыдно, чтобы он передумал. Мартин закатил глаза. Садясь в свою машину, которую за ним прислал отец, он подумал, — «у кого у кого, а у Селины точно не было чувств к Ричарду. Только расчет. И сейчас этот расчет разбился о холодное равнодушие».

***

В субботу вечером они собрались у Ричарда. Дом Уинтерсов находился в лучшем районе Цюриха — огромный особняк в стиле неоклассицизма, с колоннами, идеально подстриженным газоном и системой безопасности, о которой Мартин даже не хотел задумываться. Интерьер внутри был стерильным. Дорогая кожа, мрамор, картины в массивных рамах. Никакого беспорядка, никаких «живых» деталей. Все дышало деньгами. Они сидели в холле на втором этаже: Ричард, Генри и Мартин. Ужинали, болтали, пока на большом экране висела заставка гоночного симулятора. — Что за спектакль был вчера на парковке? — спросил Генри, жуя гамбургер. — Селина рыдала так, будто ее бросают у алтаря. — Селина — идиотка, — отрезал Ричард, откидываясь на диване. — Сама же распускала слухи, сама же решила прикоснуться к призраку. Прекрасно зная мое отношение к этому. Понимаешь, Генри. Жвачка, подножки, порча имущества — все это следы, то, что можно доказать. А главное — я почти уверен, что у Бергера старшего в школе есть глаза и уши. И судя по тому, что за два года к нам, и к тем, кто ее просто обзывает, дразнит, вопросов нет, его не волнует, что говорят о его дочери. Но когда переходят к действиям… Он не закончил. Не нужно было. Они доели молча. Горничная бесшумно убрала тарелки. — Кстати, — Ричард потянулся за колой, бросил взгляд на Мартина. — Есть кто интересный на примете? Чтобы заменить Селину? Мартин усмехнулся уголком губ. Он ожидал этого вопроса. «Король» не может ходить без «Королевы». — Кристина из моего класса. Или София. Они могут быть в твоем вкусе. — Кто родители? Как выглядят? — Ричард наморщил лоб, пытаясь вспомнить. — Кристина — блондинка, серые глаза. Крупная сеть обувных магазинов по стране. Софи — шатенка, зеленые глаза. Сети баров и ресторанов. — Кристина, значит, — Ричард кивнул, и на его губах заиграла ленивая улыбка. — Блондинки всегда ярче. Завтра зайду к вам в класс, пообщаться. А ты что думаешь, Генри? Генри оживился. Он сидел на соседнем кресле, поджав под себя ноги, и его тощее лицо расплылось в улыбке. Отец Генри работал в департаменте образования и часто сотрудничал с отцом Ричарда. Сам Генри умом не блистал — едва держался на среднем уровне, зато всегда знал, что поменяется в образовательной программе, и это было его единственной ценностью. В компании Ричарда было много людей, старшие, младшие, почти все в школе пытались если не дружить с ним, то не становиться врагами. Мартин и Генри были рядом с младших классов. Отец Мартина работал советником по безопасности при министерстве финансов. Мнение Мартина было ценным для Ричарда, как и его навыки наблюдательности и внимательности. Генри же редко удостаивался слову, но когда Рич спрашивал его мнение, он всегда радовался словно щенок. — Я люблю шатенок, — сказал он. — И чтобы не болтала много. А в целом у Кристины в компании есть пара симпатичных подруг. Кстати, ты заметил? Призрак с новой прической… тоже оказывается, ничего себе. Ричард закатил глаза, и усмехнулся. — Она раздражает, не более. Высокомерная выскочка. Да и о чем с ней говорить? Она молчит как рыба. Сверлит всех своими… — он не подобрал слова, махнул рукой. — Думаешь, у тебя выйдет к ней подкатить? У меня не вышло. Генри зарделся. — Может, ты не в ее вкусе? Ричард резко выпрямился. — Чтобы девчонки выбирали? Кто им вообще право голоса на это давал? Они должны улыбаться, когда к ним подходят, и скромно краснеть. А не смотреть ледяным взглядом, словно они в этом мире что-то значат. Пф. — Ричард раздраженно скрестил руки, откинулся на спинку. Генри, не унимаясь, мечтательно протянул: — Ну, если на мордашку… такие точно в моем вкусе. Тихая, молчаливая, миниатюрная. Как фарфоровая кукла. — В любом случае, — Ричард потянулся к контроллеру, — в понедельник нанесем дамам визит. Пообщаемся, узнаем поближе. И на призрака еще раз глянем. Марти, а ты сам, что скажешь? Кого предпочитаешь? Или тебе ближе брюнетки? Мартин пожал плечами. — Я не переношу эти девчачьи спектакли, и телячьи нежности, ты знаешь. Может, пока не дорос. Ричард хмыкнул и переключил внимание обратно на экран, где Генри уже выбрал трассу. Они начали спорить, какую машину взять на мокром асфальте, какая модель лучше разгоняется, какая держит повороты. Мартин смотрел на их спор, но не слышал слов. Он думал о том, кто же ему нравится. Наверное, он слишком долго наблюдал за призраком. Но никогда не скажет, что она ему симпатична. Особенно теперь, после стрижки. Почему-то его взгляд цеплялся за нее чаще, чем хотелось бы. Раньше коса скрывала шею, волосы были густыми, но с ними она выглядела как ребенок. Сейчас же, стрижка так обрамляла ее лицо, она казалась интереснее. Ричарду об этом лучше не знать. Иначе окрестит психом. В отличие от друзей он был в одном классе с Ванессой, видел ее чаще, чем Ричард или Генри. Иногда, на скучных уроках, когда учитель бубнил свое, он позволял себе забыться и рисовать в углу тетради ее профиль. Рисовал он не плохо. Острый подбородок, прядь, падающую на лоб, длинные ресницы. Она нравилась ему. Не столько внешне, хотя и это тоже, сколько манила ее загадка. Стена, которую она выстроила вокруг себя. Мир, в который никого не пускала. — А ты что думаешь? — голос Ричарда вырвал его из раздумий. — Мартин, прием, ты где летаешь? Какую тачку выбрать на мокром асфальте? Мартин знал модели, которые в игре были самыми быстрыми на мокром покрытии, и назвал не задумываясь. Ричард вздохнул с притворным восхищением. — Ты даже в играх разбираешься. Когда только успеваешь? Генри, развеселившись, схватил контроллер. — Я выбрал. Ну что, погнали?

***

Спустя несколько дней, в среду, Мартин застал картину, которую не ожидал увидеть, примерно — никогда. Он шел в библиотеку, ему нужно было взять книгу по истории для доклада. Прошел через стеллажи, лавируя между полками с юридическими фолиантами, и замер. Голос доносился из дальнего угла, где обычно сидела Ванесса. Мартин выглянул из-за стеллажа и опешил. Селина стояла на коленях у стола Ванессы. Ее тушь размазалась, глаза опухли от слез. Она держалась за край стола, как утопающий за соломинку, и ее голос срывался на хрип. Ванесса читала. Не поднимая глаз. Медленно переворачивая страницу. — Я знаю, что это дело рук твоего отца, — всхлипывала Селина. — В документах была фамилия Бергер. Всхлип. — Проверки уже закрыли два самых крупных наших отеля. Они не останавливаются, и нацелились и на другие. Прошу, пожалуйста… прости меня. Я извинюсь перед тобой перед всей школой. Я компенсирую все. Стоимость повреждений, что угодно. Только останови это. Моя мать перестала спать, а отец… Ванесса, пожалуйста… Она протянула руку, чтобы коснуться пальцев Ванессы. Это стало последней каплей. Ванесса шумно закрыла книгу. Убрала ее в сумку. Поднялась, и вышла из-за стола, даже не взглянув на Селину. Прошла мимо, бесшумно, действительно как призрак, которым ее дразнили. Мартину показалось, что она была раздражена. Но он не смог прочитать ее лицо в тот момент. Слишком быстро она прошла мимо. Селина скулила, уткнувшись лбом в столешницу. Мартин тихо отступил за стеллаж, чтобы его не заметили. Он понимал, проклятие призрака коснулось Селины. И судя по срокам, в четверг все случилось, в пятницу Ванесса пришла со стрижкой, а уже к среде закрыты два отеля, проклятие о котором все шептались, коснулось ее мгновенно. Он вышел из библиотеки, чувствуя, как по спине ползет холодок. Фридрих Бергер был не просто «предпринимателем с хорошими знакомыми». Он был тем, кто мог уничтожить бизнес за считанные дни. И его дочь, тихая, отстраненная, погруженная в книги девочка, была центром его мира. Мартин вдруг отчетливо понял то, что Ричард отказывался замечать — все они, играли с огнем. И возможно то, что призрак их не замечает, для всех — высшая благодать…

***

Ванесса вернулась домой раньше обычного. Селина своим нытьем испортила весь вечер. Она не могла сосредоточиться на книге, не могла думать ни о чем, кроме этого мерзкого, липкого чувства, когда кто-то чужой пытается коснуться тебя, умоляя о пощаде. Отец был еще в городе. Лили хлопотала на кухне. Ванесса прошла в его кабинет. Она бывала здесь редко и только когда отец звал сам, или когда нужно было взять какую-нибудь бумагу. Но сегодня ей хотелось тишины. И еще, ей хотелось понять. Сейф в стене за картиной она открыла со второго раза. Пароль был предсказуемым — дата рождения матери, только в обратном порядке. Внутри, среди документов, лежала толстая тетрадь в черной коже. Финансовая книга. Отец вел ее старомодно, от руки, хотя все отчеты дублировались в цифре. Ванесса села за стол переговоров сбоку, положила тетрадь и открыла. Схемы изучала долго, вчитываясь в столбцы цифр, в примечания на полях, в названия компаний-прокладок. Это было ловко. Красиво. Деньги перетекали из одного русла в другое, теряясь в лабиринтах офшоров и трастов, прежде чем осесть на чистых, прозрачных счетах. Отец выходил из нелегального бизнеса, делаяя это так, чтобы не потерять ни цента. Ванесса не могла не восхититься. Она настолько увлеклась, что не услышала шагов в коридоре. — Ты что… — голос отца заставил вздрогнуть. Фридрих Бергер замер в дверях, глядя на тетрадь в ее руках. На тонкие пальцы, перелистывающие страницы с таким же спокойствием, с каким она перелистывала свои романы. Он прошел в кабинет, закрыл за собой дверь. — Откуда пароль узнала? — спросил он. В голосе звучало удивление и что-то похожее на… гордость? — Я внимательная, — Ванесса подняла на него зеленые глаза. — А ты предсказуемый. Фридрих замер на секунду. Рассмеялся — коротко, хрипло, но искренне. Он прошел к своему креслу, сел, скрестив руки на груди, и посмотрел на нее внимательно. — И как? Интересно? — Весьма познавательно, — Ванесса вздохнула. Встала, положила книгу на край стола, не отдавая, просто оставила рядом — Папа, прекрати то, что ты делаешь с Браунами. Фридрих поднял бровь. — С чего бы? — С того, что это перебор. Ты хочешь лишить людей дела всей их жизни только из-за детской шалости. Она не стоит даже твоей мысли о звонке, не то что действий. Фридрих смотрел на нее долго. Потом сказал — тихо, жестко: — Иногда, когда родители не умеют воспитывать своих отпрысков, их воспитывает жизнь. — Селина Браун — идиотка. Но это все еще не стоит бизнеса ее родителей. Она ничего не сделала. — Она тронула тебя, — тихо сказал отец. — Уничтожила часть тебя, это уже не толкнула в коридоре. — Это просто волосы, — парировала Ванесса. — Не сегодня-завтра они отрастут. Фридрих открыл рот, чтобы возразить, но она не дала. Ванесса подошла к столу сбоку, положила ладони на полированную поверхность и нависла над ним, насколько позволял ее рост. Но даже так, снизу вверх, ее взгляд был твердым, уверенным, в нем горел опасный огонь. — Прекрати, — сказала она. — Или я перестану говорить, совсем. Он знал, что она не блефует. Упертостью она была в него. Как и твердостью. Если она что-то говорит — выполнит. Если что-то решила — сделает. Он ценил в ней эту твердость, хотя иногда она пугала его до чертиков. Фридрих вздохнул. Медленно, тяжело. — Сядь, Ванесса. Она не сдвинулась с места секунду, другую. Потом послушалась, села на стул напротив, сложив руки на коленях. Фридрих откинулся в кресле, потер переносицу. Когда заговорил, голос был тише. — Ты моя единственная наследница. Если я не поставлю их всех на место сейчас, не очищу зерна от плевел, то в будущем, когда ты встанешь у руля, тебе будет тяжко против всех этих наглых шакалов. — Это будут уже мои проблемы, — отрезала Ванесса. — Я решила вопрос с волосами. С мусором тоже разберусь. Фридрих посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Потом выдохнул и потянулся к телефону. Под ее суровым взглядом, который он видел впервые, набрал номер, дождался ответа и сказал всего одну фразу: — Отмените проверки Браунов. Все. Положил трубку. — Довольна? — Вполне, — Ванесса чуть склонила голову. — Но, пожалуйста, не делай так больше. Не нужно решать за меня. Они как бродячие псы. Не вставай на четвереньки, чтобы лаять в ответ. — Это не лай, — возразил Фридрих, и в его глазах мелькнул опасный огонек. — Это дезинфекция. Считай, что я занимаюсь отловом и усыплением бродячих псов, чтобы они не сбивались в стаю. — Называй это как хочешь, — Ванесса не отвела взгляда. — Я не вижу смысла в таких методах. Если бы ты просто позвонил им, они уже тряслись бы от страха. — Сомневаюсь. Такие, как Брауны, понимают только силу. — И что ты сделал с теми двумя отелями, которые уже закрылись? — спросила она прямо. Фридрих усмехнулся — невесело, но с каким-то странным удовлетворением. — Если ее родители устранят недочеты, смогут открыть их через месяц-другой. Нарушения были реальные. Я лишь указал на них. Ванесса закатила глаза. — Папа, ты взрослый человек. Но иногда ведешь себя как ребенок. Фридрих усмехнулся. По-настоящему, тепло. — Я и не думал, что ты все замечаешь. — Я твоя дочь, — она встала, поправила пиджак школьной формы. — Мне по статусу положено. Он встал следом. Подошел, подхватил ее на руки — легко, как пушинку, хотя она и выросла за последние два года, но все равно оставалась легкой. — Пошли ужинать, Ванесса, — сказал он, и в его голосе не осталось и следа от того сурового, опасного человека, который минуту назад говорил о «дезинфекции». — А то Лили нам не простит, если придется все разогревать. Ванесса не сопротивлялась. Позволила отнести себя в столовую, чувствуя тепло его рук и запах табака от пиджака. Она все еще злилась на него. За методы. За то, что не спросил. За то, что его мир, мир силы и крови, продолжал вторгаться в ее жизнь, даже когда он пытался от него уйти. Но он был ее отцом. И она искренне любила его.