Сломанные игрушки

Ричард провел лето на юге, в компании Мартина, Генри и их родителей. Вилла на Лигурийском побережье, арендованная Уинтерсами, стояла на скале, с которой открывался вид на море. Бесконечные обеды на террасе, вечерние коктейли для взрослых, днем — бассейн, ленивые споры о том, какая яхта быстрее, и игры на приставке в прохладной гостиной. Отец Ричарда большую часть времени проводил в телефонных переговорах, мать в прогулках или магазинах с другими женщинами. Мартин и Генри были единственными ровесниками в радиусе пары километров, и Ричард злился от этого неожиданно сильно. Он привык быть в центре. А здесь, под чужим солнцем, среди чужих разговоров, он чувствовал себя… не главным. В один из жарких дней, когда Генри развалился в шезлонге, а Мартин сидел на краю бассейна с книгой (он вдруг начал много читать, что Ричарду казалось странным), разговор свернул на школу. — Я все думаю, странная девка, — сказал Генри, жуя виноград. — Ну, эта… Бергер. Любая другая устроила бы истерику. В Розенхоф даже если случайно кого толкнул, уже к директору бегут, в слезах, а эта молчит. Даже не смотрит. Мы для нее словно тараканы. Ричард не ответил. Откинулся на спинку лежака, сощурился на солнце. Мартин закрыл книгу. — Если честно, я больше не буду ее обзывать, — сказал он тихо, но внятно. — И… наверное хочу извиниться. Генри подавился, откашлявшись проговорил: — С ума сошел? Перед кем? Перед призраком? Может, она вообще психованная. Или как их… — он покрутил пальцем у виска, — те, кто с умственными отклонениями. С синдромами всякими. От нее же вообще реакции нет. Ноль. Мартин медленно повернул голову. Его голубые глаза, смотрели с непривычным для Ричарда холодом. — Генри, — сказал он ровно. — С синдромом тут только ты. Причем клинического идиота. Генри открыл рот, закрыл. — Она ничего нам не сделала, — продолжил Мартин. — Мы три года ее травим. Я устал в этом участвовать. Он замолчал, сжимая в пальцах книгу. За лето он прочитал слишком много. Сначала случайно, потом уже намеренно: психологическая защита, социальная изоляция, механизмы игнорирования как ответ. Каждая страница как пощечина. Он не знал, было ли это у Ванессы. Но чем больше думал, тем больше ему казалось, что: ей не было все равно. Возможно, выстроила стену такой высоты, что ни одна насмешка не могла через нее пробиться. — Ей никто не вызвался помочь, — продолжил Мартин тише. — Никто не подал руку. Банально даже вещи поднять не помогли. — Не строй из себя героя, — перебил Ричард, не открывая глаз. — Ты тоже, как и все остальные, три года смеялся над ней. Что изменилось сейчас, начитался умных книг и совесть взыграла? Мартин замолчал. Ему нечем было крыть. Ричард был прав. Мартин стоял, смотрел, ждал — не пойми чего. От этого едкий стыд сжирал Мартина все лето, выжигая изнутри уверенность, что он «лучше остальных». Ричард откинул голову, посмотрел в небо. Перед глазами все еще стояла картина: белый чулок, пропитанный кровью. Как она цокнула. «Раздражает» — мысль вилась как назойливая муха. — Она просто надменная, мелкая сучка. — Он встал с лежака, подошел к бортику, — мне все равно. Делайте что хотите. Плевать. Он прыгнул, уходя в прохладную глубину с головой, чтобы не слышать больше их голосов, не думать. Вода залилась в уши, на секунду отрезав мир. «У тебя есть София, — говорил внутренний голос. — Красивая. Фигуристая. Доступная». Она присылала фотографии по первому требованию. Восхищалась каждым его словом. Была рядом, а не смотрела сквозь него, как сквозь пустое место. Он вынырнул и шумно вдохнул. Но внутри все кипело. Он не понимал, кто она такая, чтобы вести себя так высокомерно. Чтобы смотреть на него — Ричарда Уинтерса — как на предмет интерьера. Почему она позволяет себе не замечать? Он ненавидел ее за это. Остро, выматывающе. Где-то внутри, под слоями самолюбия, билась одна идиотская мысль: «Почему она не смотрит на меня?» Он не понимал природу этих эмоций. И от этого злился еще сильнее.

***

Пятнадцатый день рождения Ванессы в начале июля, в поместье Бергеров, прошел спокойно, без лишней помпезности. Не было воздушных шаров или толпы нарядных гостей. Только стол в тенистой беседке, где Лили сервировала легкий завтрак из свежих ягод, безе и тонких вафель, которые Ванесса любила с детства. Фридрих вручил подарок после того, как она задула свечу на маленьком пирожном. Книгу. Тяжелый том в переплете из выделанной вручную кожи, с золотым тиснением на обложке и шелковым ляссе. «Граф Монте-Кристо» — коллекционное издание, которое он заказал еще полгода назад у букиниста в Париже. Ванесса провела пальцами по форзацу, наслаждаясь мягкой шероховатостью под пальцами. — Это оригинальное издание? — спросила она тихо. — Факсимильное, — ответил Фридрих, садясь напротив. — Оригинал, к сожалению, не нашелся. Но переплет ручная работа, и иллюстрации восстановлены по оригинальным эскизам. Ванесса подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то теплое и живое. — Merci, papa. — Bon anniversaire, ma petite étoile, — сказал он тихо.

***

Лето у Ванессы проходило совсем не так, как у ее ровесников. Пока сверстники из академии выкладывали в социальные сети фотографии с яхт и роскошных вилл у моря, Ванесса проводила дни за длинным столом в кабинете отца. В свое свободное время, тогда когда он не был на переговорах и не уезжал в командировки, они занимались по два-три часа. Он вводил её в курс дел — легальной их части. Рассказывал о структурах, активах, рисках. Ванесса многое не понимала. Финансовые потоки, перекрестное владение, налоговые схемы — это было далеко от её любимых романов и даже от школьной экономики. Но она слушала внимательно, задавала вопросы, запоминала. Фридрих терпеливо записывал, где у неё большие пробелы, чтобы нанять нужных репетиторов. Ему предстояло обучить её так, чтобы однажды она могла сама встать у руля. В конце июля, когда жара достигла пика, он позвал ее в кабинет после ужина и заговорил с ней деловито, с оттенком вины. — Весь следующий год ты будешь посещать вместе со мной некоторые мероприятия, — сказал он, глядя на нее поверх сложенных рук. — Переговоры. Приемы. Встречи, которые важны для бизнеса. В связи с этим, твоя программа обучения усложнится. Свободного времени станет меньше. Теперь добавятся курсы по политэкономии и основам дипломатического протокола. Ванесса слушала, не перебивая, взгляд оставался спокойным. — Я уже не маленькая, — ответила она, когда он замолчал. — Прекрасно понимаю, для чего это нужно. Она встала, направилась к двери — и замерла на пороге. Он смотрел на ее прямую спину, и когда она повернулась, он услышал: — Но, папа… Фридрих поднял бровь. — Ты перестал приходить и читать мне перед сном, а мне бы хотелось послушать. Ее прямой взгляд встретился с его глазами, без капризов, спокойная просьба, от которой у Фридриха что-то сжалось в груди. Его выражение лица смягчилось, стало более уязвимым. — Я думал, тебе это больше не интересно, — сказал он тише обычного. — Лили читает мне иногда, — Ванесса чуть повела плечом. — Но это не то. Он молчал несколько долгих секунд. Потом кивнул: — Сегодня вечером, — сказал он. — Я выберу что-нибудь интересное.

***

Ближе к ночи, когда Ванесса, переодевшись в пижаму, забралась под одеяло, дверь её спальни приоткрылась, отец вошел в рубашке с расстегнутыми манжетами, без обычного пиджака, с потрепанным томом Виктора Гюго в руке. Сел в кресло рядом с кроватью, в котором она сама любила читать. — Я выбрал, — сказал он, раскрывая книгу. — «Отверженные». С того места, где остановились? — Да, — она мягко улыбнулась расслабляясь под одеялом. Фридрих начал читать. Низким, чуть хрипловатым голосом, с легким французским акцентом. Ванесса уснула до того, как он дошел до конца главы. Фридрих закрыл книгу, подошел к кровати, поправил одеяло, коснулся губами ее лба. — Спокойной ночи, ma petite étoile, — прошептал он. Погасив свет, вышел.

***

После занятий с отцом, во второй половине дня, Ванесса ездила на курсы, что еще проходили летом. Их было меньше, часть репетиторов ушла в отпуск, но тренировки оставались три раза в неделю без изменений. В освободившееся время Ванесса решила, наконец, разобраться с тем, что её раздражало больше всего. Стрельба из пистолета не давалась. Стенли стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал, как она методично расстреливает мишени, они оставались практически чистыми. Ванесса опустила оружие, сняла наушники и повернулась к нему. — Стенли, почему у меня проще получается стрелять из карабина во время охоты, но пистолет никак не поддается? — спросила она, и в её голосе звучала искренняя досада. — Я могу подстрелить птицу в полете, а тут не попадаю по неподвижным мишеням. Стенли отлепился от стены. Подошел, взял у неё пистолет, привычным движением проверил предохранитель, дослал патрон, примерился к мушке. — Это большое отличие, мисс Ванесса, — сказал он, возвращая ей оружие. — Карабин идет упором в плечо. У вас три точки контакта: приклад, рука, щека. Пистолет… — он показал на её кисти, — реагирует на любое микродвижение мышц. На вдох-выдох. Компенсация отдачи, все по-другому. Ванесса нахмурилась. Она сжала пистолет двумя руками, привычно вытянув их вперед, и снова прицелилась. — И что мне делать? — Вам нужны тренировки мышц спины и рук, — сказал Стенли спокойно. — Можете переговорить со своими тренерами. Они подберут упражнения. Статика, удержание веса, укрепление кисти. И еще… Он помолчал. — Мисс Ванесса, вы пытаетесь контролировать каждый миллиметр. Пистолет любит расслабление. Нужно перестать думать и просто… почувствовать. Ванесса опустила оружие. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Стенли легонько хохотнул, впервые за всё время позволив себе такие эмоции, глядя на ее замешательство. — Вы пытаетесь переиграть физику логикой. Это тут не работает. Она хотела что-то возразить, но промолчала. Убрала пистолет в кейс, сняла защитные очки. — Я подумаю над вашими словами, — сказала она наконец. — Спасибо, Стенли. — Всегда пожалуйста, мисс Ванесса.