Сломанные игрушки

Утро встретило Лотту Айзенхарт непривычным гудением, все обсуждали какого-то призрака, монстра, шрам. Ей было это совершенно безразлично. Едва войдя в кабинет после звонка, она сбросила сумку на свое место и, не теряя ни секунды, понеслась в соседний класс. Ей не терпелось увидеть Ричарда, поделиться последними сплетнями, и просто покрасоваться перед ним новым блеском для губ. Она влетела в класс, полная своей обычной взрывной энергии, но замерла на полушаге. Ричарда в классе не было. Зато последняя парта у окна, что пустовала весь семестр, как место с привидением, оказалась занята. Там сидела девушка. Белые волосы до плеч, с явно стилизованной небрежной укладкой, открывающей лицо, от которого невозможно было оторваться. Лотта машинально отметила острые скулы, болезненную бледность. Девушка что-то быстро писала в толстом блокноте, не обращая ни на кого ни малейшего внимания. «Ого, какая. Интересно, сколько же времени ушло, чтобы выкрасить волосы в такой цвет?» — пронеслась в голове мысль. Рыжая бестия, не думая ни секунды, направилась прямиком к незнакомке. Она с ходу беспардонно плюхнулась прямо на край парты, задев локоть пишущей. Ручка дернулась, оставляя на идеально исписанной странице длинную уродливую полосу. — Салют! Я Лотта Айзенхарт! — звонко прощебетала она, сверкая зелеными глазищами и белозубой улыбкой. — Ты новенькая, да? Как тебя зовут? Любишь учиться? Что ты пишешь? Вопросы у Лотты летели, как из пулемета, один сменял другой. Беловолосая замерла. Ее взгляд медленно скользнул по помарке, испортившей страницу, по чужой ноге, бесцеремонно расположившейся на ее вещах. Она не ответила сразу. Вместо этого цокнула языком. Потом вздохнула, тихо, устало, словно умудренный годами профессор, чей покой нарушил нерадивый студент. Откинувшись на спинку стула, она аккуратно положила ручку в центр тетради и наконец подняла глаза. Этот взгляд заставил Лотту замереть. В зеленых радужках, которые она только что пыталась рассмотреть, не было ни капли дружелюбия, ни тени смущения. Только холод, раздражение. — Встань со стола, — произнесла Ванесса Бергер с легким французским акцентом, каждое слово прозвучало как удар хлыста, заставив всех, кто был в кабинете замолчать и повернуться. Лотта моргнула. Улыбка медленно сползла с ее лица, горло перехватило. Этот тон, это выражение абсолютного, не терпящего возражений, превосходства подействовали на рефлексы быстрее, чем разум успел что-то осознать. Она неловко сползла с парты, поправляя юбку дрогнувшими пальцами. В этот самый момент дверь класса распахнулась, и на пороге появились Ричард и Мартин. Генри, нагнавший их в коридоре, выглядывал из-за плеча Мартина. Все трое застыли, наблюдая немую сцену. Ванесса сидела в расслабленной позе, откинувшись на спинку стула, и на ее губах играла легкая ухмылка, выражение, которого ни один из них не видел на ее лице прежде. Это была не та отстраненность, что сопровождала ее четыре последних года. В ней читалось такое высокомерие, такая абсолютная уверенность в своем превосходстве, будто королева взирала на провинившуюся служанку. Руки Ванессы лениво покоились на столе, пальцы левой едва заметно постукивали по обложке блокнота. — Ни хрена себе она изменилась, — едва слышно прошептал Генри, не веря своим глазам. — Если ты хочешь знакомиться, научись манерам. Мама с папой не объяснили, что садиться задницей на стол — некультурно? — продолжила Ванесса все тем же ровным, ледяным голосом. Ее взгляд скользнул по Лотте с головы до ног, оценивая и не находя ничего стоящего. — Ты и на официальных мероприятиях так себя ведешь, Лотта Айзенхарт? Или твоим родителям не хватило средств обучить тебя основам этикета? Воздух в классе сгустился. Лотта стояла, не в силах пошевелиться. От унижения и ярости ее щеки и шею залил румянец. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Да что ты… как ты смеешь… — ее голос сорвался почти на визг. — Да ты знаешь вообще, кто я, чтобы так разговаривать? — Невоспитанная задница на моем столе, — констатировала факт Ванесса, полностью игнорируя ее истерику. Не глядя больше на оппонентку, она спокойно вырвала страницу, поставив точку в разговоре, и начала писать заново. Ричард замер, не в силах оторвать взгляд. Он смотрел, как Лотта, его новая яркая игрушка, стоит с открытым ртом, не смея ответить, как Ванесса спокойно продолжает писать, отключившись от окружения. В его груди смешивались два чувства — восхищение и страх. Он знал Ванессу Бергер четыре года. Четыре года она была тенью, молчаливым изгоем, «призраком», который никогда не отвечал. Ее игнорирование было пассивным. Ее сила была в отсутствии реакций. Сейчас же он впервые видел ее ярость, холодную, расчетливую, направленную точно в цель. Он четко осознал для себя, что точно не хотел бы оказаться на месте Лотты. Придя в себя и ухмыльнувшись, он направился к своей парте. — Я не закончила! Ты поняла? — выкрикнула Лотта уже от двери, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ты ответишь за свои слова, тварь! — Ага, иди уже, — бросила Ванесса, не поднимая головы. Лотта вылетела в коридор. Дверь за ней с грохотом захлопнулась. Когда Генри, быстрым шагом удалившийся из опасной зоны, вернулся в свой класс, Лотта уже стояла у своего стула. Ее лицо пылало, грудь вздымалась от гнева. При виде Генри она вскинула голову, и в ее мокрых глазах полыхнула злость. — Что это за белая сука?! — выпалила она, даже не пытаясь понизить голос, заставив оглянуться одноклассников, не ожидавших такой реакции от всегда милой Лотты. София, до этого лениво листавшая модный журнал, подняла голову, и в ее глазах промелькнул интерес. Она аккуратно закрыла глянец. Генри перевел дух и ответил: — Это Ванесса Бергер. В классе повисла пауза. София отложила журнал в сторону и повернулась к ним всем корпусом. — Так это правда? Призрак вернулась? — спросила она, переводя взгляд на Генри. В ее голосе звучало любопытство. — Ага, — кивнул Генри, доставая из кармана шоколадку. — И, похоже, больше молчать не будет. Она такого Лотте наговорила… — Я задала вопрос, Генри! — рявкнула Лотта, хлопнув ладонью по парте. — Кто эта сука и почему она так себя ведет?! София не смогла удержаться от довольной улыбки. Она слишком хорошо помнила унижение в роли спутницы Ричарда и страданий от его одержимости «призраком». Сейчас, глядя на взбешенную Лотту, она испытывала лишь легкое, немного злорадное удовлетворение. — Бергер — это личный фикс Ричарда и головная боль всех его спутниц, — промурлыкала она и вновь открыла журнал. — Теперь и твоя тоже. Лотта, сверля ее взглядом, тяжело опустилась на свое место. Внутри все кипело. — Это мы еще посмотрим, — процедила она сквозь зубы. София, не поднимая глаз от статьи о весенних трендах, снова улыбнулась. Глядя на разъяренную Лотту и вспоминая ледяное спокойствие Бергер на светских раутах, она впервые четко осознала то, что раньше лишь смутно чувствовала. В Ванессе была сила, которая не нуждается в крике. Лотта же… Лотта была похожа на шумного попугая, пытающегося перекричать тишину. И София мысленно отдала дань уважения «призраку». За четыре года она ни разу не пыталась привлечь внимание Ричарда. Ее игнорирование не было игрой. Проблема всегда была не в Бергер. Проблема была в самом Ричарде и его упрямой одержимости.

***

Год назад. Последний день зимних каникул выдался морозным и ясным. Ванесса сидела на заднем сиденье черного Maybach, сосредоточенно читая материал на планшете. Даже на каникулах она не пропускала занятий с репетитором по бухгалтерскому учету и финансам. Стенли, как всегда, был за рулем. Крупный, с руками, уверенно лежащими на руле, он вел машину плавно и спокойно. — Как прошли ваши праздники, Стенли? — спросила Ванесса, решив отвлечься немного от чтения. Стенли чуть повернул голову, ровно настолько, чтобы она увидела его улыбку в зеркале заднего вида. — Мисс Ванесса, у нас все замечательно! — его низкий голос звучал в такт двигателю. — Подарил дочке куклу, которую она хотела. Знаете, такую, с длинными волосами, что петь умеет. Она теперь с ней из комнаты не выходит. А сыну — новую приставку. — Звучит прекрасно. — А вы, мисс? Даже в праздники решили курсы посещать? Ванесса пожала плечами: — Почему бы не посетить? Мне нравится учиться. Стенли хмыкнул. Он давно привык к странностям своей юной пассажирки. Другие дети ее возраста просили бы отвезти их на шопинг или в парк развлечения, а эта уже три года — с тех пор, как погибла ее мать, — только и делала, что училась. Репетиторы, библиотеки, курсы. Тихая, дисциплинированная, никогда не жалуется. Идеальный пассажир для бывшего военного. Машина свернула на тихую улицу, ведущую к зданию где проходили занятия. Дорога была почти пустой, праздники, многие все еще отдыхают. Стенли автоматически проверил зеркала. Ничего подозрительного. Стенли что-то хотел добавить, но не успел. Резкий визг покрышек разорвал утреннюю тишину. Черный внедорожник вылетел с боковой улицы, подрезая их под таким углом, что уйти было невозможно. Телохранитель ударил по тормозам. — Ванесса, держись! Рука рванула коробку передач. Задний ход. Двигатель взревел. Но не успели они проехать и метра, как сзади в них врезалась еще одна машина. Удар был жестким, ремень впился, прижимая к спинке, планшет вместе с сумкой слетел с коленей на пол. Стенли выругался сквозь зубы. — Не выходи из машины! — бросил он через плечо, жестко приказным тоном. — Что бы ни случилось — сиди. Пальцы уже выхватили пистолет из нагрудной кобуры. Одно движение — дослать патрон. Второе — снять с предохранителя. Дверь водителя распахнулась, Стенли вышел, прикрываясь ею как щитом, и сделал два выстрела в сторону водителя машины, что была сзади. В тот же миг прозвучали ответные выстрелы, прошивая руку и ноги. Стенли дернулся, оседая на асфальт, все еще пытаясь поднять пистолет. Кровь потекла по форменной куртке, смешиваясь с грязью и снегом. Дверь с пассажирской стороны рванули. Ванесса даже не успела отстегнуть ремень, лезвие ножа полоснуло по лямке у самого плеча, освобождая ее. Чужие руки, грубые, вцепились в нее и выдернули из машины. Воздух словно выбили из легких, горло свело, не давая вскрикнуть. Тело сработало раньше, чем разум. Годы тренировок, рефлексы, вбитые в мышцы до автоматизма. Локоть влетел в чье-то горло, хрип, захлебнувшийся воздухом. Кулак в сустав колена, еще один вскрик. Она извернулась в захвате, как угорь, и нанесла удар ладонью по уху, один из нападавших отшатнулся, оглушенный. — Сука! — рявкнул второй, и кулак врезался ей в лицо. Мир взорвался белой вспышкой. В глазах поплыло, голова мотнулась в сторону. Она почувствовала, как руки сжимаются вокруг нее. Сквозь темноту она еще видела Стенли. Он лежал на асфальте и смотрел на нее, все еще живой, и его пальцы слабо тянулись к карману, к телефону. Кто-то наступил на его руку, вырвал телефон и швырнул о землю. Еще два выстрела, в рацию, в приборной панели машины. — Обыщи девку! — чей-то голос. — И выкинь ее мобильник! Она была словно тряпичная кукла, чувствовала, как обшарили ее карманы. Телефон вылетел на асфальт, разбился вдребезги. Сознание ускользало, реальность распадалась на фрагменты.

***

Поместье Бергеров. Час спустя Бруно Келлер стоял у окна в кабинете охраны поместья Бергеров. За окном было тихо, морозный вечер, припорошенные снегом дорожки, темнеющее небо. Он не любил зиму. Слишком много плохих воспоминаний. Телефон зазвонил. — Слушаю, — ответил он. Голос на том конце был напряженным. Пост охраны. Докладывали коротко и четко: — Стенли уже час не выходит на связь. Телефоны не отвечают. Он должен был доехать до места еще двадцать минут назад. Внутри что-то неприятно зашевелилось, холодное, скользкое чувство, которое он слишком хорошо знал. — Выезжайте по его маршруту, — приказал он. Голос оставался ровным. Он положил трубку и застыл, глядя в одну точку. В кабинете было тихо. Телефон зазвонил снова. — Докладывайте. — Рация автомобиля молчит, — голос в трубке был напряженным. — По геолокации машина стоит на середине маршрута. Бруно тяжело выдохнул. Он надеялся. Он действительно надеялся, что это просто проблема со связью. Что Стенли заехал куда-то, где нет сети. Что телефон Ванессы разрядился. Что через десять минут ему доложат — все в порядке, ложная тревога. Девочка у репетитора, Стенли пьет кофе в машине, все штатно. Он стоял и ждал. Через пятнадцать минут снова звонок. Он поднес трубку к уху, и по тому, как молчал звонивший в первую секунду, он уже знал — ничего не будет в порядке. — Стенли у автомобиля. Мертв. Оба телефона разбиты. Ванессы нет. Бруно ничего не сказал. Он просто нажал отбой и набрал номер Фридриха Бергера. Гудок. Второй. Третий. Он смотрел в темнеющее небо и ждал, когда на том конце ответят. Ему предстояло сказать своему боссу, человеку, которому он служил больше двадцати лет, что его дочь похитили. Что единственное живое напоминание о его покойной жене сейчас в руках неизвестных. И когда в трубке раздалось «Да, Бруно», он сказал ровно и четко — слова, которые, как он знал, разрушат мир Фридриха Бергера: — Герр Бергер. Ванессу забрали. Стенли мертв. В трубке повисла тишина. Голос Фридриха, тихий и совершенно спокойный, каким он бывал только в самые страшные минуты: — Найди ее.

***

Андерс проснулся от пронзительного звонка. Сегодня была не его смена, но звонок от Келлера в такое время не предвещал ничего хорошего. Начальник охраны никогда не беспокоил по пустякам, тем более вне графика. — Да, слушаю, — голос Андерса был хриплым после сна, но сознание уже включилось, мгновенно сбросив остатки дремоты. — Ванесса пропала. Фридрих собирает всех. Срочно. Андерс помнил ее. Странная, тихая девочка, которая улыбалась лишь своим родителям и любила маму. Ее воркование на французском и аккуратно заплетенные в косы белые волосы так не вязались с миром, в который его наняли. Он не видел мисс Ванессу несколько лет, с тех пор как охранял адвоката Фридриха, одного из его приближенных и доверенных людей. Тогда ее мир состоял из книг и занятий, а сейчас девочка пропала. Андерс сидел за рулем, Келлер — рядом, на пассажирском сиденье. Они выехали от дома преподавателя Ванессы, куда она должна была приехать. Этот трусливый идиот передал расписание девочки, когда его запугали, и решил не сообщать об инциденте людям Бергера. Допрос был недолгим, да и методы люди Келлера использовали эффективные. Фридрих Бергер не стал ждать, когда выйдут на связь с требованиями. Он поднял на уши всех, кого мог. Его люди были в порту, в аэропорту, на всех транспортных магистралях, проверяя всех и вся без исключения. Фридрих был уверен, что его дочь еще не вывезли за пределы Цюриха. Или отчаянно хотел верить в это. Прошли почти сутки непрерывных поисков. Их машина колесила по городу, они врывались по адресам, которые им присылали. Кулаки Андерса болели, мозг требовал отдыха, во рту стоял металлический привкус от выпитого кофе, энергетиков и нервов. Они двигались в сторону порта, когда телефон Келлера ожил. Фридрих. Голос глухой и жесткий — назвал адрес, который нужно срочно проверить, и сказал, что туда отправят еще людей. Ударив по газам, Андерс рванул по указанному адресу. Шины взвизгнули на обледенелом асфальте. Приехали к заброшенному складу в промзоне на окраине города. Две машины, одна с мятым боком, стояли у входа. Дождавшись своих людей, рассредоточились по периметру. Движения у машин и склада не было. — Дилетанты, — процедил Келлер, сканируя взглядом вход. — Даже часовых нет. — А может пустышка, — тихо ответил Андерс, проверяя пистолет. — Просто бросили машины и пересели на другие. — Или простые исполнители с куриными мозгами, — закончил за него Келлер и первым двинулся к двери. Все произошло быстро. Действуя жестко и слаженно, они ворвались. Двое попытались оказать сопротивление и были убиты на месте. Оставшиеся, осознав, с кем связались, в страхе сложили оружие. Это действительно были любители. Все четверо пленников стояли на коленях с застегнутыми сзади руками. Андерс подошел к одному из них, занес руку для удара. — Где девочка? — его голос был тихим и полным угрозы. Пленник, бледный и трясущийся, блеющим голосом проговорил, показав головой в сторону: «В подсобке. Ключ на столе». Андерс ударил. Мужчина, взвыв, повалился на грязный пол, отплевываясь кровью. Келлер схватил ключ. Дверь подсобки со скрежетом отворилась. Внутри на грязном матрасе, почти голая, сидела Ванесса. Ее волосы спутались, лицо было грязным, в синяках, бровь рассечена, кровь частично запеклась. Синяки от грубых пальцев отчетливо проступали на бедрах, талии, запястьях и горле, уродливые лиловые и черные отметины. Ублюдки, видимо, ожидая приказов, решили, что могут делать все, что захотят. Она сидела, обняв ноги, пытаясь согреться, ее била крупная дрожь. Андерс снял пиджак и передал Келлеру. Бруно, всегда невозмутимый, как стена, на мгновение замер, его челюсти сжались так, что проступили желваки. Он осторожно подошел. — Мисс Ванесса, все закончилось. Вы в безопасности, — произнес он с несвойственной ему мягкостью. То, что произошло дальше, не предполагал никто. Пока Келлер накидывал на нее пиджак, ее взгляд метнулся к открытой кобуре Бруно. Выхватив пистолет так быстро, что они оба не среагировали, она вылетела в соседнее помещение словно дикая кошка, попутно схватив со стола тяжелый нож. Три выстрела, быстрых и точных. Три тела рухнули на грязный бетон, даже те, кто держал пленников на мушке, не сразу поняли, что происходит. Она подошла к последнему, тому, с кем говорил Андерс. Ее лицо, еще минуту назад казавшееся безжизненным, исказила гримаса ярости. Она вонзила нож ему в плечо, глядя прямо в глаза. Он закричал, завопил, моля о пощаде, но она, казалось, наслаждалась этим действием. Она достала нож и вонзила снова, заставляя его выть от боли, снова и снова. Последним, почти ленивым движением она полоснула ему горло. Когда он, еще дергаясь, умирал, захлебываясь собственной кровью, она подняла пистолет и разрядила в него оставшуюся обойму. Андерс замер. Он видел изнанку этого мира, в которой и получил свой шрам. Он видел смерть, жестокость и беспощадность. Но это… это было другое. Это был не бой и не самооборона. Это была хладнокровная, почти ритуальная казнь, совершенная хрупкой пятнадцатилетней девочкой с пустыми зелеными глазами. Ванесса, двигаясь как на автомате, будто каждое движение требовало от нее неимоверных усилий, босиком пошла к выходу со склада, выйдя на улицу на снег. Кровавые следы тянулись за ней по серому от грязи полу, а затем и белому снегу. К тому моменту, когда подъехала машина Фридриха Бергера, она стояла, покачиваясь от усталости, в одном пиджаке, накинутом на голое тело. Девочка вышла к отцу. Вся в крови, с пустыми, лишенными всяких эмоций глазами, с ножом, с которого все еще капала кровь, в одной руке и дымящимся пистолетом в другой. — Je suis fatiguée, Papa, — произнесла она на французском. Голос был тихим и безжизненным. В тот самый момент, когда Фридрих, не обращая внимания на кровь и грязь, обнял ее, она отключилась, словно кто-то выдернул шнур питания. Бергер взял дочь на руки, прижав к себе, и его лицо, искаженное болью и яростью, обратилось к подошедшему Келлеру. — Перетряхните все и всех, — его голос был тихим, но в нем звучала сила и угроза. — Я хочу, чтобы нашли каждого, кто хотя бы косвенно к этому причастен. Они должны исчезнуть. Все.

***

Фридрих получил отчет от врачей своей частной клиники. Разрывы. Явные следы насилия. Он читал выписки, сжав зубы, чувствуя, как ярость поднимается из глубины груди горячей, удушливой волной. Бумага дрожала в пальцах. Он сдерживался из последних сил, чтобы не разнести кабинет, не выплеснуть эту ярость на всех, кто окажется рядом. Его мир, грязный, жестокий, полный мрака и крови, настиг его дочь. Единственное, что у него осталось. После возвращения дочери, в первые недели, Фридрих Бергер жил с единственным желанием — убивать. Не просто наказывать, не просто устранять угрозу, а именно убивать. Методично, безжалостно, с тем холодным расчетом, который когда-то сделал его имя легендой в теневом мире Женевы, а потом и Цюриха. Тех, кого пристрелила Ванесса, просто наняли. Они были пешками, дешевыми исполнителями, которым заплатили вперед и бросили на склад, обещая дальнейшие инструкции. Бруно вычислил связного и взял его через двенадцать часов после того, как нашли Ванессу, отследив по номерам, что были в багажниках внедорожников. Тот сдал заказчиков. Фридрих лично занимался каждым. Ему было жаль только одного: что он не может выкопать их и убить еще раз. И еще. И еще. Пока огонь внутри не утихнет. Его хотели запугать. Потребовать определенных условий, передел сфер влияния, возврат территории. Обычная грязная игра, в которой он жил десятилетиями. Но заказчики не рассчитали одного: что исполнители перейдут черту. Что они, оставшись без присмотра, решат «развлечься». Он пытался не попадаться Ванессе на глаза в первые дни. Трусливо, он понимал это, но боялся, что его лицо выдаст то, что он прочел в отчете. Боялся, что она увидит его ярость и примет ее на свой счет. Но врачи сказали: «Ей нужен тот, кому она доверяет». Ванесса не боялась его. Когда он впервые вошел в ее палату после того, как она сказала, что поедет домой, она посмотрела на него ясными глазами и произнесла: «Я хочу домой. Я в порядке, папа». И от этого «в порядке» у него сжималось сердце, потому что она говорила это тем же тоном, каким раньше сообщала, что сдала экзамен. Ровно, спокойно, без эмоций. Она не плакала. Ни разу. Ни когда врачи осматривали ее, ни когда он сидел у ее кровати, пытаясь найти слова, которых не существовало в природе. Она просто смотрела в стену или в книгу, и глаза оставались сухими. И тогда он начал читать ей вслух, даже когда она не просила. Каждый вечер садился в кресло у ее кровати, брал книгу с ее полки и читал. «Маленький принц» — она любила его в детстве, когда еще смеялась и бегала по саду с Эванджелиной. Потом пошли женские романы, которые он выбирал тщательно, проверяя, чтобы в них не было никакого упоминания насилия, ничего, что могло бы вернуть ее в тот подвал. Он читал, и его низкий голос заполнял комнату, а она лежала, закрыв глаза, и он не знал, слушает она или спит. Но однажды, когда он замолчал, решив, что она уснула, она тихо сказала: «Продолжай, пожалуйста».

***

Днем казалось, что все нормально. Первые дни она просто отдыхала, отсыпаясь после пережитого. Но уже через неделю, когда синяки на лице начали желтеть и сходить, она вставала в шесть утра, надевала тренировочный костюм и ходила в зал. Фридрих узнал об этом от Бруно, который доложил, что мисс Бергер провела час за отработкой ударов на груше. Еще через день она попросила прислать репетиторов. От преподавателя финансов, выдавшего ее расписание, избавились быстро и без лишнего шума. Фридрих лично проверял каждого, прежде чем допустить преподавателя к дочери. И она училась. С маниакальной сосредоточенностью. Она нагоняла пропущенное за дни плена, потом за дни восстановления, потом ушла вперед, словно пыталась учебой заглушить что-то, что звучало в голове. Она сидела за столом, выпрямив спину, исписывая страницу за страницей, и со стороны выглядела точно так же, как до похищения. Тренировки тоже изменились. Она стала жестче. Инструктор по рукопашному бою, которого Бруно нашел среди своих бывших сослуживцев, через неделю занятий признался Келлеру, что девочка дерется так, словно перед ней не спарринг-партнер, а враг, которого она намерена уничтожить. Она вкладывала в каждый удар всю свою ярость. Но ночью то, что подавлялось днем, настигало ее. Фридрих просыпался по нескольку раз за ночь. Ее комната находилась через стену от его спальни, и он слышал каждый крик. Сдавленный, полный ужаса, совершенно непохожий на ее дневной спокойный голос. Он вскакивал, набрасывал халат и шел к ней, распахивал дверь, включал ночник. Она сидела в кровати, тяжело дыша, глаза широко раскрыты, но смотрели они в никуда. Иногда она не просыпалась до конца, просто кричала во сне, и тогда он садился рядом, клал руку на ее плечо, тихо повторяя: «Ты дома, ma petite étoile. Ты в безопасности». Когда просыпалась, она вцеплялась в него, как в спасительный круг. Ее пальцы сжимали ткань его пижамы с такой силой, что костяшки белели. Она прижималась щекой к его груди и дышала часто, рвано, словно только что вынырнула из ледяной воды. Он обнимал ее и гладил по голове. Так проходили минуты. Потом ее дыхание выравнивалось, пальцы разжимались, и она отстранялась, осторожно, почти смущенно, словно сама себе удивлялась. Она не говорила ни слова о том, что ей снилось. Просто ложилась обратно, отворачивалась к стене и через минуту дыхание выравнивалось. — Спокойной ночи, папа, — произносила она, словно ничего не случилось. Фридрих возвращался в свою комнату, зная, что больше не уснет. Перед глазами, когда он лежал в темноте и смотрел в потолок, стояла одна и та же картина: она выходит со склада, вся в крови, с пустыми глазами, и говорит: «Je suis fatiguée, Papa». И в этом голосе была только безмерная, всепоглощающая усталость существа, которое слишком много пережило и больше не может чувствовать. Он боялся, человек, которого боялись прокуроры, судьи и конкуренты, боялся одного: что его девочка навсегда осталась на том складе. Что та улыбка, редкая, драгоценная, больше не вернется. Что она навсегда будет вот такой, спокойной, функциональной и пустой внутри. Тогда он нанял лучших специалистов. Тех, кто поможет это проработать, кто вытащит из нее то, что она заперла глубоко внутри.

***

Доктор Клаудия Хартманн была четвертым специалистом, которого пригласили для работы с Ванессой. Первые трое развели руками, девочка оказалась слишком уклончивой, слишком умной, слишком хорошо умеющей отвечать на вопросы, не отвечая на них по существу. Она анализировала психиатров быстрее, чем они успевали анализировать ее. Хартманн, пожилая женщина с седым пучком и пронзительными серыми глазами, не была похожа на своих предшественников. Она не пыталась «разговорить» Ванессу мягкими вопросами и понимающими кивками. Вместо этого на первой же сессии она положила блокнот на стол и сказала: — Ты возможно умнее меня, Ванесса. И, думаю, ты можешь обвести меня вокруг пальца, если захочешь. Я это знаю, и ты это знаешь. Так что давай сразу договоримся: я не буду тратить твое время, а ты не будешь тратить мое. Идет? Ванесса подняла бровь — единственный раз, когда в ее лице мелькнуло что-то, кроме вежливого безразличия. — Идет. — Расскажи мне о твоем отце. — Что именно? — Все, что хочешь. Ванесса откинулась в кресле и задумалась. Молчание длилось почти минуту, и Хартманн не прерывала его. — Он не спит, — сказала наконец Ванесса. — Я слышу, как он ходит по кабинету в три часа ночи. Он думает, что я не знаю. — Тебя это беспокоит? — Меня беспокоит то, что он считает себя виноватым. — В чем? — В том, что случилось. Хартманн сделала пометку. — А ты, считаешь его виноватым? — Нет, — ответ прозвучал мгновенно и твердо. — Это сделали не его люди. Он не мог знать. И он не мог предотвратить. — Но он так не считает. — Не считает… — подтвердила Ванесса, и в ее голосе впервые проскользнула горечь. — И я не знаю, как убедить его в обратном. Я говорю ему, что я в порядке. Он кивает. И продолжает не спать. — А ты в порядке? Ванесса посмотрела ей прямо в глаза. Спокойно, ровно, без вызова. — Я ем. Учусь, Тренируюсь. Я могу разговаривать с вами. Я не плачу, не кричу днем, не вздрагиваю от резких звуков. Физическая боль, тоже ушла. — Я спрашиваю не о теле, Ванесса. Я спрашиваю о тебе. Тишина. — Я плохо сплю, — сказала она наконец. — Мне снятся сны. Я просыпаюсь, и папа сидит рядом. Потом я засыпаю снова. Утром я в порядке. — Тебе снятся сны о том, что случилось? — Мне снятся сны, — повторила она, и это был единственный ответ. Хартманн кивнула и не стала давить. Эти сессии стали повторяться дважды в неделю. Ванесса приходила, садилась в кресло, и они говорили: о книгах, о политике, о бизнес-схемах, которые она изучала, об истории Европы и философии. Иногда о матери. Очень редко о похищении. Хартманн поняла стратегию девочки: она училась доверять. Медленно, как дикий зверь, привыкающий к присутствию человека. И параллельно анализировала свою собственную психику теми же инструментами, которые использовала против нее доктор. — Ты знаешь, что такое посттравматическое стрессовое расстройство? — спросила однажды Хартманн. — Читала, — сухо ответила Ванесса. — Кошмары, гипервозбуждение, избегание триггеров, диссоциация. У меня есть кошмары, но даже они почти ушли. Остальное — нет. Я не избегаю мест или людей, спокойно езжу на машине. Не вздрагиваю от выстрелов в тире. Не впадаю в истерику при виде крови. — Но ты избегаешь разговоров о том, что ты чувствовала там. Ванесса замерла. На секунду ее маска дала трещину. — Я чувствовала холод, — тихо сказала она. — И ярость. — На кого? — На них. На себя. На все. — Ты можешь описать свои чувства сейчас? — Я не… Она замолчала. Ее пальцы сжали подлокотник. Прошло несколько долгих секунд. — Я не хочу туда возвращаться. Хартманн отложила ручку. — Хорошо. Мы не будем. Сегодня не будем.

***

Прошел месяц. Два. Три. Кошмары почти ушли совсем. Фридрих все еще просыпался по ночам, но теперь иногда он слышал только тишину. Он приходил к ее двери, стоял, прислушиваясь к ровному дыханию, и возвращался к себе. Она стала почти прежней, но взгляд изменился. Не пустота, нет. Скорее — глубина, которой раньше не было. Она стала жестче, резче в суждениях, ее ирония граничила с цинизмом. Но она улыбалась, редко, но все же улыбалась, когда он читал ей перед сном, когда она осваивала новый прием на тренировках, когда Андерс, теперь ее новый водитель, неуклюже пытался шутить, чтобы разрядить обстановку. В конце мая она настояла на том, чтобы поехать на могилу Стенли. Фридрих не хотел, боялся, что это станет для нее очередной травмой, но она посмотрела на него тем взглядом, который не терпел возражений, и сказала: «Я должна». На кладбище было холодно. Моросил легкий дождь. Ванесса положила цветы на могильную плиту и стояла молча несколько минут. Фридрих стоял в стороне, давая ей пространство. Андерс, у машины. — Он всегда улыбался, когда говорил о детях, — тихо сказала Ванесса, когда они возвращались к машине. — Он показывал мне их фотографии. Говорил, что дочка хочет стать ветеринаром. Фридрих промолчал. — Мы должны позаботиться о его семье, — добавила она. — Не просто компенсация. Пусть образование его детей будет оплачено. Пусть у его жены будет пенсия. Это наша вина, что он погиб, папа. Моя вина. — Ванесса… — Это не обсуждается, — оборвала она мягко. — Я знаю, что ты сделал для них. Но я хочу, чтобы ты сделал больше.

***

К октябрю сессии с доктором Хартманн стали реже. Сначала раз в неделю, потом раз в две недели. — Я не могу найти у тебя диссоциативное расстройство, Ванесса, — призналась Хартманн на одной из последних встреч. — У тебя отличный самоконтроль, ты не теряешь связь с реальностью и не проявляешь симптомов избегания. У тебя есть ПТСР, но ты справляешься с ним… скажем так, нестандартным способом. Ванесса чуть наклонила голову: — Я подавляю эмоции, вы это имеете в виду? — Я имею в виду, что ты их контролируешь, — поправила Хартманн. — Ты позволяешь себе чувствовать ровно столько, сколько можешь выдержать. Это не совсем подавление. — Я могу уменьшить дозу снотворного? — спросила Ванесса. Хартманн улыбнулась, впервые за все время: — Думаю да.