Сломанные игрушки

Ванесса лежала в своей комнате, на высоких подушках. Шторы были наполовину задернуты, впуская в спальню мягкий дневной свет, который не раздражал глаза. Здесь было лучше, чем в больнице. В тысячу раз лучше. Никакого писка мониторов, никакого запаха антисептика, никаких дежурных медсестер, заглядывающих каждые полчаса. Только тишина, покой и ноющая, сводящая с ума боль в левой руке. Андерс сделал все, как она просила. Подписал бумаги об ответственности, сообщил их семейному врачу и привез ее домой на следующее утро после операции. Лили всплеснула руками, едва увидев ее на пороге, бледную, с загипсованной рукой на перевязи, на руках телохранителя, но не сказала ни слова упрека. Только проводила в спальню и принялась хлопотать, подтыкая одеяло и поправляя подушки с таким усердием, будто Ванесса все еще была маленькой девочкой, заболевшей гриппом. Теперь, спустя сутки после инцидента, Ванесса пыталась читать. Это оказалось почти невозможным. Правая рука удерживала книгу, но левая, зафиксированная в гипсе от локтя до запястья, привычно тянулась перевернуть страницу, и каждое движение отдавалось острой вспышкой боли, заставляя стискивать зубы. Она пробовала пристроить книгу на коленях, на груди, но ничего не работало. В конце концов она сдалась и включила телевизор, просто чтобы чем-то занять сознание, уставшее от безделья. На экране мелькала реклама. Ванесса рассеянно скользила взглядом по ярким картинкам, пока не нажала кнопку переключения на новостной канал. И замерла. «…инцидент в элитной академии Розенхоф. Трое студентов задержаны по подозрению в нападении на учащуюся. По данным полиции, инцидент произошел на лестнице восточного крыла во время большой перемены. Пострадавшая госпитализирована с серьезными травмами. Ее имя не раскрывается в интересах следствия…» Она переключила канал. Другой новостной блок, другое время выхода, та же история: «Скандал в Розенхоф: нападение на студентку элитной школы. Трое подозреваемых арестованы. Подробности…» Еще канал. «…отец одного из задержанных отказался от комментариев. Администрация школы заявляет о полном сотрудничестве со следствием. Напомним, Академия Розенхоф считается одним из самых престижных учебных заведений Швейцарии…» Она выключила телевизор. Пульт выскользнул из ее пальцев на одеяло. В комнате повисла тишина, но в ушах стоял белый шум. Кто-то вмешался. Кто-то посмел принять решение за нее. Это был не отец. Фридрих Бергер действовал бы иначе, тихо, безжалостно и без лишней огласки. Он не стал бы привлекать полицию и поднимать шум в прессе. Тех троих просто нашли бы в канаве через пару дней, и никто никогда не связал это с именем Бергер. Теперь их арестовали. Официально. С законным приговором. И это значило, что кто-то другой, посторонний, взял на себя ответственность за их наказание. Кто-то решил, что имеет право ее защищать. Гнев поднялся из самой глубины ее существа. Она не была жертвой. Она сама разбиралась со своими врагами. Она не нуждалась в спасителях. Тот, кто это сделал, украл у нее месть. Ее месть. — Merde! Merde! MERDE! — ярость, копившаяся годами, сжатая в тугую пружину абсолютного самоконтроля, наконец нашла выход. Она схватила с прикроватной тумбочки высокий стакан и с нечеловеческим, сдавленным криком швырнула его в противоположную стену. Стекло взорвалось дождем сверкающих осколков, разлетевшихся по паркету. От резкого движения левую руку пронзило такой болью, что перед глазами поплыли черные круги. Ванесса откинулась на подушки, тяжело дыша и чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь пульсацией в висках и сломанной конечности. Боль была почти невыносимой, отрезвляющей, возвращающей в реальность. Она уснула вчера вечером, так и не поговорив с отцом. Теперь он, услышав новости, сложит два и два, и… Дверь спальни приоткрылась. На пороге стояла их гувернантка — Лили. Ее лицо, обычно безмятежное, сейчас выражало тревогу, смешанную с укоризной. — Мадемуазель Ванесса? — Она перевела взгляд со стены, усыпанной осколками, на бледное лицо девушки. — Я слышала шум… Ванесса прикрыла глаза, переводя дыхание. Гнев схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя только усталость и смутное чувство стыда. — Прости, Лили, — произнесла она, не открывая глаз. — Я вспылила. Я… — Она замолчала, не зная, как объяснить то, что сейчас произошло. Лили покачала головой. Понимающе. Она подошла ближе, стараясь не наступать на осколки, и поправила край одеяла. — Все же в вас очень много от вашего отца, — сказала она негромко, на французском, с той мягкой интонацией, которую позволяла себе только наедине с Ванессой. — В гневе он тоже начинает все крушить. Ванесса слабо улыбнулась уголками губ. — Да, наверное. — Она помолчала, потом подняла взгляд на Лили. — Позови, пожалуйста, Андерса. Мне срочно нужен телефон, отец наверное волнуется. Лили кивнула и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Через несколько минут в спальню вошел Андерс, как всегда молчаливый. С новым телефоном в руках. — Мисс Ванесса. — Он остановился в паре шагов от кровати. — Я приобрел его еще утром и установил вашу сим-карту. Заряжен полностью. Ванесса взяла телефон здоровой рукой. Экран загорелся, высветив стандартную заставку. — Спасибо, Андерс. Он не двинулся с места. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но Ванесса слишком хорошо научилась читать его молчание за последний год. — Что еще? — Вчера вечером ваш отец звонил мне и Келлеру, — произнес он ровно. — Мы сказали, что вы рано уснули. Он просил вас перезвонить ему, как проснетесь. Ванесса перевела дух. Значит, отец еще не знает. Или, по крайней мере, не знал вчера вечером. — Спасибо, — повторила она. — Это все. Андерс коротко кивнул и вышел, оставив ее одну. Ванесса набрала номер отца. Гудок. Второй. Третий. На четвертом он ответил. — Вани. — Голос Фридриха звучал спокойно, почти расслабленно. — Перезвоню через пару часов, у меня сейчас люди. Ванесса на мгновение прикрыла глаза, чувствуя облегчение. Спокойный. Пока что спокойный. — Хорошо, пап. Мне передали позвонить тебе, как проснусь. — Да, вчера ты не отвечала. Все в порядке? Звучишь устало. Она заставила свой голос звучать ровно, почти беззаботно: — Поговорим, когда ты освободишься. Первый день каникул, я решила отоспаться. Фридрих хмыкнул — кажется, поверил. — Хорошо. Я наберу вечером. — До вечера. Ванесса положила трубку на одеяло и откинулась на подушки. Отец был занят, погружен в переговоры, и это давало ей отсрочку. До него, возможно, пока что не дошли новости. Или дошли, но он не связал одно с другим. В конце концов, имя пострадавшей в сводках не называлось. Она выдохнула. У нее было несколько часов, чтобы подготовиться.

***

Вечером, когда за окнами сгустились сумерки, телефон снова зазвонил. Ванесса, успевшая к тому времени поесть и принять лекарства, взяла трубку. — Привет, пап. — Вани. — Голос Фридриха звучал устало, но довольно. — Извини, что не смог поговорить раньше. Переговоры затянулись. — Я так и поняла. Как все прошло? Вечерний разговор с отцом состоялся поздно. Ванесса, превозмогая боль и усталость, методично выспрашивала его о деталях бернских переговоров. Она задавала точные вопросы: о пунктах договора, о неустойках, о реакции партнеров на их предложения. Фридрих, сначала отвечавший коротко, постепенно втянулся в обсуждение. Он знал, что дочь не просто проявляет вежливый интерес. Более того, именно она помогала ему готовить этот проект последний год. — Еще пара дней, и я вернусь, — сказал он наконец. — Самая сложная часть позади. Если завтра подпишем финальные документы, в пятницу буду дома. — Хорошо. Я скучаю. Фридрих помолчал, и когда заговорил снова, его голос звучал мягче: — Я тоже, Вани. Она положила трубку и долго смотрела на темный экран. Он не знал. Пока еще не знал.

***

Фридрих Бергер вернулся на день раньше обещанного. Переговоры в Берне завершились безоговорочным успехом. То, над чем они с Ванессой работали больше года, наконец сдвинулось с мертвой точки. Это был огромный шаг к легализации бизнеса, к тому будущему, которое он хотел построить для дочери. Настроение было приподнятым, но дорогу из Берна в Цюрих омрачало странное ощущение. Его люди, обычно невозмутимые, были как-то по-особенному молчаливы. Избегали его взгляда. Келлер отвечал по телефону сухо, односложно. Что-то витало в воздухе. Он вошел в свой особняк стремительным шагом, предвкушая, как обнимет дочь и расскажет ей хорошие новости. В холле его встретила Лили. — Лили, — сказал он, проходя мимо. — Позовите ко мне Ванессу. Фридрих прошел в кабинет, бросил портфель на кресло и его взгляд упал на стол. На стопке бумаг, которую он оставлял перед отъездом, лежала тонкая папка с эмблемой частной клиники. Выписка из больницы. Двухдневной давности. Он открыл ее и прочитал, не садясь, стоя посреди кабинета. Пациент: Ванесса Бергер. Диагноз: Открытый перелом лучевой кости левого предплечья. Сопутствующие: Две трещины в ребрах, легкое растяжение связок правой ноги, множественные гематомы. Рекомендации: Наблюдение, покой, постельный режим. Фридрих закрыл папку. Положил обратно, медленно, аккуратно. Подошел к окну. Постоял, глядя на вечерний сад, на темные кроны деревьев, на дорожку, усыпанную гравием. Он старался дышать ровно. Ванесса вошла в кабинет, опираясь на костыль. Левая рука в гипсе висела на перевязи, движения были медленными, осторожными. Она пересекла комнату и опустилась в кресло напротив отцовского стола, аккуратно вытянув поврежденную ногу на пуфик. Фридрих стоял у окна, спиной к ней. Молчание затягивалось. Она видела папку на столе — выписку из больницы. «Значит уже знает. Это упрощает дело». — Ты вернулся раньше, — произнесла она спокойно, нарушая тишину. — Переговоры прошли успешно? Фридрих медленно обернулся. Его лицо было почти спокойным, но она слишком хорошо знала это выражение. Плотно сжатые челюсти, чуть прищуренные глаза, побелевшие костяшки пальцев, сцепленных за спиной. Он не был спокоен. Он держал себя в руках из последних сил. Ванесса встретила его вопрошающий взгляд прямо, не отводя глаз. — Я упала с лестницы. — сказала буднично, словно говоря о прогнозе погоды. — Ммм… — покивал Фридрих слегка поджав губу. — И конечно же это никак не связано с новостями о нападении в Розенхоф? Она знала этот тон. Тихий, почти ласковый — такой всегда предшествовал взрыву. — Переговоры были важнее. В кабинете повисла тяжелая тишина. Ванесса готова была поклясться, что услышала, как лопается терпение отца. Он резко приблизился к столу, схватил тяжелую стеклянную пепельницу, подарок какого-то министра на день рождения, и с силой метнул ее в стену сбоку от себя. Стекло разлетелось с оглушительным звоном. Осколки брызнули во все стороны, застучали по паркету, звякнули о ножку книжного шкафа. Фридрих стоял, тяжело дыша, уперев руки в столешницу. Ванесса проводила взглядом траекторию полета пепельницы и чуть усмехнулась — едва заметно, уголками губ. — Если честно, не впечатляет. Я никогда тебя не боялась. Фридрих поднял голову. Их взгляды встретились. — Ванесса… — Я тоже работала над этим проектом! — Ее голос вдруг взлетел, перекрывая его. В нем была вся ее ярость. Она стукнула здоровой рукой по подлокотнику кресла, так что боль отозвалась в ребрах, и ей пришлось на секунду стиснуть зубы. — Я тоже вложила в него силы! А ты бы все бросил, все, чего мы добились, из-за какого-то перелома! Она перевела дыхание и продолжила — тише, но с той же сталью в голосе: — Кости срастутся и быстро, а такая возможность выпадает редко. Я не намерена терять годы из-за шайки идиотов. Фридрих смотрел на нее. Дочь, которую он помнил маленькой девочкой, сидящей у него на коленях с книгой сказок. Дочь, которая плакала только по ночам, когда никто не видел. Дочь, вышедшая со склада два года назад, покрытая чужой кровью. Сейчас перед ним сидела наследница, готовая принять удар и не дрогнуть. Фридрих выпрямился и потянулся к мобильному телефону, лежавшему на столе. Ванесса поняла этот жест без слов. — Не смей, — резко сказала Ванесса, проследив за его движением. — Не смей наказывать своих людей. Они подчинялись моему прямому приказу, не прерывать твои переговоры. Я была за главную. Ты сам это установил. У меня все было под контролем! — Ванесса… — Голос Фридриха звучал глухо, словно через силу. — Трещины в ребрах. Открытый перелом. Это ты называешь контролем? Она выдержала его взгляд. — Полным. Он сжал кулаки, сдерживая новый всплеск ярости. — Выписалась из больницы раньше времени. Ты вообще соображаешь, что творишь? — Вполне. — Ванесса не отвела глаз. — У нас есть свой врач. Дома мне лучше, ты это знаешь, и тут безопаснее. Фридрих дышал тяжело, сжимая телефон в руке. Каждая клетка его существа требовала действия, уволить всех к чертовой матери, поднять на уши Цюрих, найти тех, кто это организовал, и стереть их в порошок. Но он сам оставил ее за главную. Он сам отдал приказ слушаться. И она, его кровь, его единственное живое напоминание об Эванджелине, сидела перед ним и диктовала ему условия. — У меня все под контролем, — повторила Ванесса тихо, и в ее голосе звучала только констатация факта. Фридрих медленно опустил телефон обратно на стол. Подошел к дочери, остановился рядом с ее креслом и, помедлив, сел на корточки взяв ее здоровую руку в свои ладони. — Я справляюсь, пап. — Она чуть сжала его пальцы. — Ты невозможна, — произнес он беззлобно. — Я — твоя дочь, — ответила Ванесса. Фридрих погладил ее по здоровой руке, задержав ладонь, затем встал и вернулся в свое кресло, переводя диалог в деловое русло. Несколько секунд он просто смотрел на Ванессу, спросил: — Кто поднял шум в прессе? Кто подключил полицию? — Я не знаю. — Ванесса чуть нахмурилась. — После перелома плохо помню, что было. Сказать по правде, я даже не помню, как попала в больницу. Это была правда. Она пыталась восстановить в памяти тот день, схватка на лестнице, падение, но дальше была чернота с редкими проблесками: чьи-то голоса, яркий свет, боль, от которой перехватывало дыхание. Потом пробуждение в палате, белые стены, писк монитора и единственная мысль, пульсирующая в висках: отец не должен узнать. Пока не подпишет. Пока не закроет сделку, в которую они оба вложили столько сил. — Но я выясню, — добавила она. — Обязательно. Фридрих кивнул, принимая это обещание. — Мне нужна информация, — продолжила Ванесса, и ее тон изменился, стал почти как у него самого, когда он раздавал указания подчиненным. — Вся, какую смогут найти наши люди, на аукционные дома Айзенхарт. Фридрих подался вперед, его брови сошлись к переносице. — Айзенхарт? Почему они? — Я считаю, что тех троих подговорила Лотта Айзенхарт. Младшая дочь их семьи. — Ванесса говорила размеренно, словно зачитывала пункты аналитической записки, она явно думала об этом последнее время. — Ее подружки крутились у кабинетов, где я обедала, и у выхода на крышу последние пару месяцев. Они из ее ближнего круга, а я умею складывать два и два. Фридрих выдержал паузу. Потом произнес — тихо, но с той интонацией, которую она слишком хорошо знала: — Я могу сам. — Нет. — Ванесса покачала головой. — Я хочу сделать все по-своему. Ты учил меня работать с легальными активами. Ты показал мне все схемы. — Она чуть подалась вперед, и это движение отозвалось болью в ребрах. — Уверена, у аукционных домов такого масштаба найдется что искать. У меня есть время на каникулах для анализа их деятельности. — И что ты планируешь? — спросил он, глядя на нее в упор. — Я планирую воспитать дочь Айзенхартов. Раз они за семнадцать лет не смогли научить ее манерам. — В ее голосе прорезался металл. — По той информации, что я нашла в твое отсутствие, она сменила четыре школы. В каждой были проблемы с буллингом и с физическим насилием. Фридрих поднял бровь и взглядом предложил ей продолжить. — Мне нужен компромат на ее семью, — сказала Ванесса. — Если у меня будет рычаг давления на них, ее отцу придется пойти на мои условия. Уверена, в аукционных домах такого масштаба много грязи. Я планирую разобраться с этим сама. Без твоего вмешательства. — Твои методы меня не устраивают, — сказал он. — Это слишком мягко. — А меня не устраивают твои. — Она сверкнула глазами, и на мгновение перед Фридрихом была не его шестнадцатилетняя дочь, а покойная жена в те редкие моменты, когда Эванджелина собиралась спорить насмерть. — Не все заслуживают второго шанса, — произнес он. — Я не даю второй шанс. — Ванесса. — Он понизил голос, и это было опаснее любого крика. — Она психопатка. Если то, что ты говоришь, тянется за ней из других школ, лучше устранить угрозу сразу. Я не хочу, чтобы ты даже мельком пересекалась с ней в будущем. — Она тоже чья-то дочь. — Ванесса выдержала его взгляд, не моргнув. — Я сама научу ее отвечать за свои поступки так, как посчитаю нужным! В кабинете повисла тишина. Отец и дочь смотрели друг на друга, два зеркальных отражения одной и той же несгибаемой воли. Наконец Фридрих вздохнул всей грудью, признавая временное поражение. — Ладно. Я тебя понял. — Он помолчал, и она видела, как в его глазах мелькнуло что-то еще, какая-то мысль, которую он обдумывал весь их разговор. — А теперь ответь мне на вопрос. Ты планируешь вернуться в школу через неделю, по окончании каникул? — Да. Фридрих вскочил с кресла так резко, что оно откатилось назад и стукнулось о книжный шкаф. Он обошел стол, остановился напротив нее, опираясь бедрами о край столешницы, и скрестил руки на груди. Поза была почти угрожающей, но Ванесса видела за ней страх. Отцовский, невыносимый страх, за нее. — Я запрещаю. Это исключено. — Он чеканил каждое слов. — Тебе нужен покой. Восстановление.Там у тебя ни друзей, никого! Так теперь еще и рука в гипсе. — Я вернусь в школу, отец. — Зачем? — Его голос вдруг охрип, утратив силу. — Дай мне аргумент, который меня переубедит. Ванесса посмотрела ему прямо в глаза. Ее голос прозвучал тихо, но так, отчего внутри у Фридриха все перевернулось: — Школа для меня, хоть какая-то иллюзия нормальности, пап. Не лишай меня этого. Фридрих замолчал. Он вспомнил слова доктора Хартманн: «Социализация, герр Бергер, круг ровесников, каким бы трудным он ни был, это якорь. Это дает ей ощущение, что мир за пределами… известных вам обстоятельств… все еще существует. Что она все еще ребенок. Что у нее есть шанс». Он слышал эти слова столько раз, что они въелись в память, но только сейчас, глядя на дочь, бледную, с гипсом и синяками под глазами, но с абсолютно ясным, жестким взглядом, он понял, что они значили на самом деле. — Ладно, — сказал он наконец. — Занимайся Айзенхартами. Но ты вернешься в школу только на моих условиях. Поняла? — Хорошо. Она начала вставать, медленно, опираясь на здоровую руку, стараясь не потревожить ребра. Фридрих в два шага оказался рядом. — Не усердствуй. Организму нужен отдых. Он поднял ее на руки, легко, как делал это, когда она была совсем маленькой и засыпала на диване в его кабинете, пока он работал. Ванесса не сопротивлялась. Он донес ее до спальни, осторожно уложил на кровать и укрыл одеялом, расправив складки с той тщательностью, с которой делал это только для нее. — Я закончу с делами и приду тебе почитать, если ты не уснешь. — Он помедлил, вглядываясь в ее лицо. — И я попрошу Лили принести тебе обезболивающее. Не надо терпеть боль, Вани. Ванесса кивнула. Когда он вышел, в спальне воцарилась тишина, успокаивающая, которую она так ценила. Через несколько минут в дверь тихо постучала Лили, оставила на тумбочке стакан воды и таблетки, поправила шторы и удалилась, не произнеся ни слова. Ванесса закрыла глаза. Разговор стоил ей больше сил, чем она готова была признать. Но она добилась главного: свободы действий и права вернуться. Боль в руке постепенно отступала, то ли от лекарства, то ли от удовлетворения, перед тем как провалиться в сон.

***

Фридрих вернулся в кабинет и несколько минут стоял у окна, глядя на сгущающиеся сумерки. Потом, нажав на интерком, проговорил: — Келлер. Зайди ко мне. Бруно появился через две минуты, молчаливый, собранный, готовый к любому приказу. Фридрих не стал тратить время на предисловия и выговоры по поводу случая с Ванессой, он понимал как, она отдавала приказы, и догадывался, что она говорила его людям. — Ты говорил, твой сын хочет стать телохранителем? Бруно кивнул, в его черных глазах мелькнуло удивление. — Да. Но он, как и мисс Ванесса, в десятом классе. Еще не окончил школу. — И это отлично. — Фридрих оперся ладонями о стол. — Он будет работать в связке с Андерсом. Учебу продолжит в Розенхофе. Я все оплачу. Если приедет в ближайшие дни, даже успеем заказать форму. — Герр Бергер… — Бруно хотел возразить, но Фридрих поднял руку, обрывая его. — Я знаю твои мысли, Бруно. Это опасно. — Он посмотрел на начальника охраны в упор. — Я заплачу за эту работу. А безопасность и ему, и Ванессе обеспечит Андерс. Мне нужно, чтобы рядом с ней в школе был кто-то, кто станет ее щитом от ровесников. Мне не нужно, чтобы он лез под пули и закрывал ее собой. Только присутствие. Бруно молчал несколько секунд, потом коротко кивнул: — Я позвоню ему сегодня же. Когда он вышел, Фридрих взял телефон. Набрал номер. — Это Бергер. У меня к вам дело. Мне нужно, чтобы в Розенхофе сменился директор. Текущий должен быть уволен. Новый выйдет на работу сразу после каникул. — Он выслушал ответ и добавил: — Мне все равно, как вы это оформите. Сделайте. Фридрих положил трубку. Окна кабинета потемнели. Где-то наверху, в своей спальне, спала его дочь, со сломанной рукой, треснувшими ребрами и планом мести, который она собиралась осуществить в одиночку. Фридрих потер переносицу и впервые за долгое время позволил себе короткую, мрачную усмешку. Она действительно была его дочерью.

***

За два дня до конца весенних каникул, в пятницу вечером, Ричард и Мартин сидели в гостиной дома Уинтерсов. Особняк был почти пустой, родители Ричарда уехали на какой-то благотворительный прием в Берн, и только в камине потрескивали дрова, отбрасывая дрожащие тени на стены. За неделю они так и не смогли найти заказчика. Те трое, что попались на лестнице, упорно молчали. Не назвали ни одного имени. Предпочли отправиться в тюрьму, их адвокаты пытались давить на «юношескую глупость» и «отсутствие умысла», но огласка в прессе сделала свое дело. Судья был непреклонен. Обвинение в групповом нападении с нанесением тяжких телесных повреждений — это не шутка, даже для детей из богатых семей. — Как думаешь, кто подговорил тех троих? — спросил Мартин, разглядывая огонь. Ричард откинулся на спинку дивана. — Мне кажется, это Лотта. Ни один из этих придурков не назвал имени. Значит, их пугает, что указание на Айзенхартов будет стоить дороже тюрьмы. Ее семья влиятельна. Мартин замолчал, переваривая услышанное. Потом сказал: — Может, Бергер не знает, кто заказчик? — Я бы на такое не надеялся. — Ричард покачал головой. — Думаю, что и Айзенхарты свалить не смогут. Есть ощущение, что Бергер дотянется до них даже в Штатах. — Но почему Лотта? — Мартин нахмурился, он сам ее подозревал, но интересно было, что скажет Уинтерс. — У нас в школе полно влиятельных людей, и она ведь твоя девушка. — Мы с ней во многом похожи. — Ричард пожал плечами. — Только она не ощущает границ. Уверен, за слухами тоже она стояла. Мартин испытующе посмотрел на друга: — Что-то не вижу, чтобы ты сильно переживал за Лотту. Ричард встал с дивана, засунул руки в карманы джинсов и прошелся по комнате. — Лотта заслужила. Она пересекла черту. — Он остановился у камина, глядя на пляшущие языки пламени. — Все, что мы делали последние пять лет — детский сад. Обзывательства, разговоры о проклятии… Я пытался сломать эту моль изоляцией, но, кажется, только сыграл ей на руку. Лотта за пару месяцев устроила такое… — Он замолчал. Перед глазами снова всплыла та картина: лужа крови на бетонном полу лестничного пролета, осколок кости, торчащий из рукава, и лицо Ванессы — белое, как мел, но абсолютно спокойное, когда она сказала ему: «Не приближайся». — Смешно, — хмыкнул Мартин, выводя его из задумчивости, — но у нас все еще нет доказательств. — Можно попробовать убедить ее отца. — Ричард отвернулся от камина. — К тому же, Мартин, я узнал, в предыдущих школах, где училась Лотта, были подобные инциденты. Связанные с травлей. Уверен, ее отец знает, чем занимается его дочь. — Ты издеваешься? — Мартин подался вперед. — Он нас выставит. Еще и нашим родителям сообщит. — Вариантов немного. — Ричард посмотрел на него в упор. — Если честно, я не знаю, чего ожидать.

***

В воскресенье, за день до начала новой четверти, Ричард и Мартин находились в имении Айзенхартов. Добиться аудиенции было непросто, Дитрих Айзенхарт не привык принимать семнадцатилетних мальчишек, пусть даже сыновей министра финансов и его советника по безопасности. Но связи Ричарда сработали, и теперь они сидели в просторном кабинете хозяина дома, под взглядом, который не обещал ничего хорошего. — Итак, — Дитрих Айзенхарт откинулся в кресле, скрестив пальцы на животе, — вы обвиняете мою дочь в организации нападения. Понимаете, что такие заявления голословны без доказательств и влекут последствия? Вы уже не маленькие дети. Ричард выдержал его взгляд. — Вы можете сами поговорить с ней, герр Айзенхарт. Вы ее отец. Возможно, если она извинится до того, как на вас выйдут люди Бергера, все кончится… просто. Без серьезных последствий. Дитрих хмыкнул. В этом хмыканье не было ни тени беспокойства. — Бергер? — Он растянул губы в улыбке. — Я слышал о нем. Серьезный человек. Но у нас с ним разные сферы влияния. — Бергер не будет разбираться, — вмешался Мартин. Его голос звучал ровно, но пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, выдавали напряжение. — Селина Браун просто испортила Ванессе волосы жвачкой пару лет назад. А потом у Браунов в течение недели закрылось два самых крупных отеля. Дитрих снисходительно улыбнулся, как улыбаются детишкам, рассказывающим страшные сказки. — Ребята, вы, видимо, захотели поиграть во взрослые игры. Вы действительно думаете, что моя дочь будет унижаться, чтобы оправдаться за гипотетическое участие? В этот момент дверь кабинета приоткрылась. На пороге стоял секретарь Айзенхарта — бледный, с таким выражением лица, какое бывает у людей, только что увидевших призрака. — Герр Айзенхарт, — произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — к вам посетитель. — Кто? — Дитрих нахмурился. — Нам передали, что приехала Ванесса Бергер. Просит аудиенции. Говорит, у нее есть важные документы для вас и что вопрос касается вашей дочери. Дитрих медленно поднялся с кресла. — Пусть Лотта зайдет в мой кабинет. Немедленно. Секретарь замялся: — Она еще не вернулась из танцевальной школы. Дитрих бросил взгляд на часы и помрачнел. Прошел к секретарю, понизив голос: — Передайте охране, чтобы открыли ворота. И срочно найдите Лотту. Ричард и Мартин переглянулись и без слов поднялись, следуя за хозяином дома. Отступать было поздно, а любопытство пересиливало любые доводы рассудка. Дитрих вышел на крыльцо как раз в тот момент, когда ворота поместья распахнулись и на гравийную дорожку въехали две машины: черный бронированный автомобиль и тонированный, без опознавательных знаков, внедорожник. Из первой машины вышла девушка. Ричард замер на ступенях. Ванесса Бергер была в строгом темно-синем брючном костюме, идеально скроенным по фигуре. Пиджак был небрежно накинут на левое плечо, скрывая гипс и перевязь. Белые волосы распущены. Она шла слегка прихрамывая, и каждый шаг давался ей с видимым усилием. За ней следовали двое вооруженных охранников. Один из них нес большую кожаную папку. Из второй машины, вышли еще двое мужчин. И между ними — Лотта Айзенхарт. Ричард увидел ее лицо, бледное с расширенными зрачками и трясущимися губами и переглянулся с Мартином. Тот стоял рядом, и его рука непроизвольно сжалась в кулак. Лотту не держали. Не толкали. Она шла сама, не шла даже, скорее неуверенно семенила по дорожке, как человек которого только что лишили всех опор. Ванесса остановилась перед Дитрихом Айзенхартом. Она была ниже его почти на голову, хрупкая, закованная в гипс, с тенью усталости под глазами. Но когда она заговорила, ее голос прозвучал так, словно хозяйкой положения была она. — Приятно познакомиться, герр Айзенхарт. — Она протянула ему здоровую руку, и на ее губах мелькнула вежливая, светская улыбка, которая не затронула глаз. Дитрих машинально пожал протянутую ладонь. Его взгляд метался между дочерью, стоявшей между двумя громилами, и этой странной девушкой, которая привезла ее к нему, как багаж. — Что это значит? — выдавил он наконец. — Всего лишь небольшой разговор, — ответила Ванесса, отнимая руку. — О манерах. О границах. И о последствиях. Не пригласите ли нас в дом? У меня есть несколько документов, которые могут вас заинтересовать. Они шли по коридору этой странной процессией: хозяин дома, шестнадцатилетняя девочка и ее охрана. Дитрих Айзенхарт открыл дверь кабинета, пропуская гостью внутрь, но Ванесса, едва переступив порог, прошла мимо него с той неумолимой уверенностью, которая заставила его замешкаться. Она обогнула массивный дубовый стол, поправила пиджак на левом плече и опустилась в хозяйское кресло. Здоровая рука легла на подлокотник. — Что вы… — Дитрих шагнул к столу, но один из охранников Бергеров, тот, что нес папку, преградил ему путь, одновременно положив перед ним на столешницу увесистый кожаный фолиант и раскрыв его. Дитрих опустил взгляд. — Что это? — выдохнул он, не веря своим глазам. — Что вы вообще позволяете себе в моем доме? Ванесса чуть склонила голову к плечу. — Это аудит ваших черных рынков восточного антиквариата за последние пять лет. Поставки, пути сбыта, сертификаты. — Она помолчала. — Не ожидала, что у вас так много скелетов в шкафу. Но это даже не всё, насколько мне известно. Дитрих перевернул страницу. Потом еще одну. Его лицо, только что пылавшее возмущением, медленно приобретало серый оттенок, казалось, даже в его рыжеватых волосах прибавилось седины. Он знал, что там написано. Не каждая деталь, не все цифры, но увидел достаточно, чтобы понять, перед ним не блеф. Перед ним было оружие, способное уничтожить всё, что он строил десятилетиями. — И что вы мне предлагаете? — спросил он наконец. Голос прозвучал глухо. Ванесса откинулась на спинку кресла. — Немного воспитать вашу дочь. — Ее губы тронула тень улыбки, вежливой, светской, абсолютно ледяной. — Вы поговорите с Лоттой сегодня же. Объясните ей, что она сделала не так, и какие ошибки в своей жизни допускала. Завтра, в первый учебный день, она выйдет на линейку перед всей школой и признается во всём. Публично и искренне. Расскажет обо всём, что делала, не только в Розенхофе. Без оговорок и увиливаний. После линейки она поедет в участок и будет сотрудничать со следствием по вопросу нападения. Возможно, за признание ей смягчат приговор. В случае, если она останется на свободе, она отправится в обычную школу закрытого типа и будет каждый месяц присылать мне отчеты о своих успехах в учебе и общественно полезной деятельности. Лично. Если же она попадет в тюрьму, то она всё равно будет отчитываться передо мной о том, что прочитала, изучила и что полезного сделала. Отсутствие отчета запустит механизм сминания вашего бизнеса. Если меня удовлетворяют ее результаты, у вашей семьи ничего не меняется. Старшая дочь продолжает свой маленький бизнес, получая деньги на новую порцию наркотиков. — Ванесса сделала паузу, давая Дитриху осознать насколько много узнала о семье Айзенхарт. — Ваши аукционные дома стоят. Младшая дочь учится работать на благо общества. Дитрих молчал. Его руки, лежавшие на раскрытой папке, побелели в костяшках. Он смотрел на Ванессу и не видел перед собой ни шестнадцатилетнюю девчонку, ни жертву нападения. Перед ним сидел хищник. Маленький, хрупкий, закованный в гипс, но хищник, загнавший его в угол. — Есть другой вариант, — продолжила Ванесса всё тем же ровным, бесцветным тоном. — Мне не хотелось бы его озвучивать. Он вам не понравится. Думаю, вы сами это понимаете. Дитрих поднял голову. — Вы требуете от моей дочери публичного унижения. Вы лишаете ее будущего в светском обществе. Вы это понимаете? — Я требую от вашей дочери ответственности за ее поступки. — В голосе Ванессы впервые прорезалось что-то, отдаленно похожее на эмоцию. — Она подговорила троих человек напасть на меня. Результатом стал открытый перелом и трещины в ребрах. Если бы я упала иначе, могла свернуть шею. Ваша дочь, не школьница, которая поставила подножку в буфете. Она организатор нападения с тяжкими телесными повреждениями. В легальном мире за такое сажают. В моем… — Она улыбнулась, лишь обозначив движение губ, и Дитрих почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — …в моем мире за такое ответ приходит быстрее и без апелляций. К тому же в том варианте, что я предлагаю, у вашей дочери будет будущее. И… прошу вас не пытаться ничего замять или замолчать, за процессом будут наблюдать юристы моей семьи. Дитрих молчал. Краска полностью отхлынула от его лица, оставив лишь нездоровую бледность. — И еще, — добавила Ванесса, поправляя край пиджака на гипсе. — Так как обучением вашей дочери заниматься буду я, вам необходимо будет покрыть затраты на мою реабилитацию и восстановление. Счет вам пришлет мой помощник. В кабинете повисла тяжелая тишина. Дитрих стоял, опираясь дрожащими пальцами о край стола. Казалось, что температура в комнате упала на десять градусов. — Поверьте, — произнесла Ванесса, поднимаясь с кресла, — вам лучше согласиться на мои условия. Я буду ждать ответа до конца дня. Она достала из кармана пиджака узкую карточку, белый картон, ни имени, ни логотипа, только номер телефона. — Это номер моего помощника. Свяжитесь с ним и сообщите ваше решение. Можете поверить: скрыться, сохранив ваши финансовые активы, не выйдет. — Она обошла стол и остановилась в двух шагах от него. — У моего отца очень искаженное понятие справедливости, и оно в корне разнится с моим. Она повернулась, чтобы уйти. Андерс, стоявший у двери, взялся за ручку, выпуская Ванессу. Дверь за ней закрылась бесшумно. Но звук, который последовал, глухой, тяжелый удар кулака по столу, разнесся по всему дому. Ричард и Мартин, стоявшие в коридоре, переглянулись. Когда входная дверь закрылась за людьми Бергера, Ричард выдохнул. Он даже не заметил, что задерживал дыхание. — Идем, — сказал он Мартину. — Нам здесь больше нечего делать.

***

На следующее утро Академия Розенхоф гудела. Слухи о возвращении «Белого Монстра» распространились еще до начала занятий. Кто-то видел ее машину, кто-то, двоих телохранителей вместо одного, кто-то, нового парня в форме академии, высокого и темноволосого, который держался только рядом с ней и ни с кем не заговаривал. Но главный удар ждал всех на традиционной утренней линейке. Директор, не прежний старый улыбчивый Вальтер, а новый, сухопарый мужчина в очках, которого никто раньше не видел, вышел на трибуну и произнес короткую, ничего не значащую речь о дисциплине и ответственности. Закончив, он отошел в сторону и уступил место Лотте Айзенхарт. Она поднялась на сцену, как на эшафот. Лицо бледное, глаза красные, губы дрожат. Лотта вцепилась в трибуну обеими руками, словно боялась упасть. В зале воцарилась тишина, та самая, когда несколько сотен человек одновременно задерживают дыхание. — Меня зовут Лотта Айзенхарт, — начала она, и ее обычно звонкий и самоуверенный голос звучал неуверенно и тихо. — И я должна кое в чем признаться. Она говорила десять минут. Возможно, пятнадцать, Ричард не засекал. Она рассказывала о слухах, которые запускала с первого дня в Розенхофе, разных, в том числе и про Ванессу, когда та вернулась после рождественских каникул. О коллажах, которые заказала у профессионалов. О том, как подговорила троих парней подкараулить Ванессу Бергер на лестнице, «просто чтобы напугать». О том, как делала то же самое в трех предыдущих школах, называла имена, перечисляла факты, не щадя ни себя, ни тех, кто ей помогал. В зале стояла гробовая тишина. Кто-то закрывал рот ладонью. Кто-то тихо всхлипывал. Селина Браун, сидевшая в третьем ряду, вцепилась в подлокотник кресла, и ее лицо попеременно выражало то ужас, то гадливое злорадство. — Я понимаю, что мне нет прощения, — закончила Лотта, и теперь по ее щекам текли слезы. — Я понимаю, что заслуживаю наказания. После линейки я поеду в полицейский участок и дам показания. Я готова понести ответственность за все, что сделала. Она отступила от трибуны и замерла, опустив голову, словно ожидая приговора. Директор, еще безымянный для большинства учеников, вернулся к микрофону и сухо объявил, что администрация академии сотрудничает со следствием и что всем студентам, обладающим информацией о правонарушениях, следует обратиться к классным руководителям. Линейка была распущена, и школа взорвалась шепотом. Лотту увели люди в полицейской форме. Ванесса Бергер стояла у дальней стены актового зала, опираясь плечом о колонну. Рядом с ней стоял Максимилиан Келлер, высокий, темноволосый, в новой форме Розенхофа. Он смотрел на сцену без выражения. Когда все закончилось, Ванесса оттолкнулась от колонны и направилась к выходу. Толпа расступалась перед ней, как перед чумной.