Негасимая звезда

Сон пришёл без предупреждения. Регулус не привык видеть сны. После пробуждения его ночи были пустыми: чёрное полотно, провал, отсутствие чего бы то ни было. Кикимер говорил, что это тело отдыхает так глубоко, как только может, навёрстывая шестнадцать лет неподвижности. Регулус не спорил. Ему было всё равно, что происходит, пока он не сознаёт себя. Но в эту ночь что-то изменилось. Он стоял босиком на земле. Не на той земле, что под Лондоном, не на утрамбованной мостовой и не на сухой грязи Гриммо. Под ногами была вересковая пустошь. Он знал это, даже не видя, он чувствовал, как жёсткие стебли касаются щиколоток, как холодный ветер несёт запах торфа и сырой земли, как мох, влажный и упругий, продавливается между пальцами. Он опустил глаза. Камни. Серые, шершавые, сложенные в неправильный круг. Не чары, не магический чертёж, а что-то старше, грубее, почти нечеловеческое в своем магическом ощущении. Камни стояли здесь веками. Он знал это. Не знал откуда — просто чувствовал. Под ногами пульсировало. Не сердце, ведь сердце бьётся чаще, горячее, живее. Это было другое. Ниже. Глубже. Словно под вересковой пустошью лежал не грунт и камень, а что-то живое. Огромный корень, уходящий вниз на мили, питающий не дерево, а целый мир. В ушах зазвенело. Не больно, а как-то тоскливо. Далёкий напев без слов, без мелодии, без смысла. Просто звук. Как ветер в горах. Как вода в пещере. Как голос матери, которую он уже никогда не услышит живой. Регулус проснулся. Спальня встретила его серым утренним светом. Шторы были задёрнуты, он никогда не оставлял их открытыми на ночь. Но сквозь плотную ткань пробивалось что-то, похожее на рассвет. Он сел на кровати и посмотрел на свои ноги. Они были чистыми. Сухими. Ни мха, ни земли, ни влажной грязи между пальцами. Но ощущение осталось. Будто ступни всё ещё помнили прикосновение той древней, холодной земли. Будто где-то в костях поселилась память о камнях и ветре. — Глупость, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — Это всё глупость. Он потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Блэки не верят в сны. Сны — это для магглов, для поехавших магов вроде Лавгудов, кто не умеет отличать фантазию от реальности. Он просто переутомился. Слишком много собраний, слишком много писем, слишком много Сириуса и Северуса и их вечной, выматывающей вражды. Да. Вот что это было. Усталость. Регулус откинул одеяло, встал, опираясь на трость, и подошёл к окну. Отодвинул штору. Лондон был серым. Как всегда. Никакой вересковой пустоши, никакого мха и древних камней. Только мокрый асфальт, редкие прохожие и далёкий гудок машины. — Идиот, — сказал он своему отражению в стекле. Отражение не ответило. Оно смотрело на него бледным, осунувшимся лицом с глазами, в которых застыла не то усталость, не то что-то ещё, пока неясное абсолютно. Регулус отвернулся. Кикимер появился с завтраком ровно в семь, как и всегда. Он поставил поднос на столик у камина, поправил салфетку, отступил на шаг и замер. — Хозяин, — сказал он после паузы. — Вы выглядите… иначе. — Что значит «иначе»? — Регулус сел в кресло, взял чашку. — Не могу объяснить, хозяин. — Кикимер склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, что не могли слышать человеческие уши. — В доме что-то изменилось. Кикимер чувствует. Но что именно, Кикимер не понимает. Регулус отхлебнул чай. Горячий, терпкий, с мятой. Вкус не изменился. Но Кикимер прав, что-то было не так. Воздух в спальне казался гуще. Не спёртым, а каким-то плотным. Как перед грозой. Или перед чем-то, что не было ему известно. — Наверное, просто осень, — сказал он. — Дом чувствует смену сезонов. Ты сам говорил, старые стены помнят всё. Кикимер кивнул, но в его глазах осталось сомнение. — Если хозяин так говорит, значит, так и есть, — тихо произнёс он и исчез. Регулус остался один. Он допил чай, съел тост, заставил себя проглотить яйцо — без удовольствия, просто потому что надо. И всё время, пока он ел, краем сознания возвращался к тому ощущению. Мох под пальцами. Ветер. Корень, пульсирующий глубоко под землёй. — Глупость, — повторил он в последний раз. Встал, взял трость и пошёл одеваться. Сегодня было собрание. *** Гостиная к восьми вечера наполнилась людьми. Регулус сидел в своём кресле, опираясь на трость, и смотрел, как члены Ордена занимают места. Молли с Артуром — рядом, как всегда. Тонкс — сегодня её волосы были пепельными, под цвет её настроения. Грозный Глаз — с бешено вращающимся оком, которое то и дело останавливалось на Регулусе. Кингсли — молчаливый и тяжёлый, как гранитная глыба. Ещё всякие разные представители Ордена, которых Регулус предпочитал не называть по именам, потому что пользы в его глазах они на данном этапе не приносили. Северус вошёл последним. Регулус заметил это сразу. Не потому, что дверь хлопнула или кто-то обернулся, просто воздух изменился. Стал плотнее, что ли. Как сегодня утром. Северус скользнул к своему обычному месту, в тень, у окна, откуда было видно всех, но не всем было видно его. И он не смотрел на Регулуса. Это было странно. Обычно, входя, Северус хотя бы скользил взглядом по залу, оценивал, фиксировал, запоминал. Сегодня он смотрел в пол. В свои руки. В карту, которую разложил на столе. Куда угодно, только не в сторону кресла главы рода. Регулус нахмурился, но ничего не сказал. Может, у него был тяжёлый день. Может, он принёс дурные вести и не хотел встречаться глазами с тем, кто эти вести выслушает. Может, ему просто надоели эти собрания, как и всем им. — Начнём, — сказал Дамблдор, который сегодня неожиданно обрадовал орден своим присутствием, и голос его прозвучал мягко, но властно. Северус докладывал первым. Говорил сухо, коротко, по делу — перемещения Пожирателей, их планы, шпионы. Регулус слушал, кивал, иногда делал пометки на полях своего пергамента. Но больше он смотрел. На то, как Северус избегает его взгляда. Как его пальцы, длинные, бледные, чуть заметно дрожат, когда он перелистывает страницы. Как он наклоняет голову, будто слушает что-то, чего не слышат другие. — Блэк, — Регулус вскинул голову, но Северус поднял глаза на Сириуса. Не на Регулуса. На Сириуса. — У тебя есть вопросы по оперативной информации, или ты будешь молчать и сверлить меня взглядом, как обычно? Сириус усмехнулся. Он сегодня был трезвым, или почти трезвым, потому что сидел прямо и говорил внятно. — Вопросов нет, Снейп. Всё так же убедительно, как всегда. Особенно та часть, где ты рассказываешь, как преданно служишь Тому-Кого-Нельзя-Называть, пока мы тут сидим и хлопаем ушами, надеясь на что-то дельное.. — Лучше хлопай ушами, а не ртом, — ровно ответил Северус, — иначе все оглохнут от твоего бесполезного лая человека, который в этой комнате не важнее декоративного фарфора. Сириус подался вперёд, но Регулус поднял руку. — Хватит, — сказал он. Не громко. Но в голосе зазвучало что-то, что заставило Сириуса замереть. Возможно, это была просто усталость. А возможно, та самая плотность воздуха, которую Регулус почувствовал сегодня утром. Сириус откинулся на спинку стула. Северус опустил глаза. Дамблдор продолжил собрание, будто ничего не случилось. *** Карту передавали в конце. Регулус протянул руку, чтобы взять её у Северуса, и их пальцы соприкоснулись на секунду, не больше. Обычное, случайное касание, которое происходило на каждом собрании. Но в этот раз Северус отдёрнул руку так быстро, будто обжёгся. Карта упала на стол. Несколько голов повернулись в их сторону: Молли, Артур, даже Тонкс на секунду перестала вздыхать от усталости. Регулус медленно поднял глаза. Северус смотрел в стену. Лицо его было непроницаемым, как каменная маска, но под глазом дёргалась жилка. — Неловко вышло, — сказал Регулус, поднимая карту. Он сказал это нейтрально, будто ничего не случилось. Северус не ответил. Регулус убрал карту в папку и больше не смотрел в его сторону. Но он знал, определенно знал, что это касание что-то значило. Не для него. Для Северуса. Он думал об этом, пока остальные обсуждали патрули и безопасность. Шестнадцать лет. Северус похоронил его шестнадцать лет назад. Оплакал, может быть, как умел. Смирился. Вычеркнул из списка живых, из списка возможных, из списка тех, кого можно ждать. А теперь Регулус сидел в трёх метрах от него, живой, молодой, и его пальцы пахли мятным чаем и старым пергаментом. И если в первое время Северус ещё не мог поверить в происходящее и позволил себе немного расслабиться.. Сейчас у нему пришло осознание. Шпион не может позволить себе верить в воскресших мертвецов. Шпион не может позволить себе чувств. Потому что чувства — это слабость, а слабость — это смерть. Регулус понимал. Но понимание не делало ситуацию легче. Регулус умеет ждать. В школе он делал это лучше всех, когда вопрос касался Северуса. *** Собрание закончилось ближе к полуночи. Люди потянулись к выходу: кто-то устало, кто-то оживлённо, кто-то с облегчением. Северус вышел первым, даже не попрощавшись. Регулус остался сидеть в своём кресле, глядя, как пустеет гостиная. — Ты не идёшь спать? — спросил Сириус. Он стоял у камина, прислонившись плечом к стене. В руке у него была почти пустая бутылка огневиски, судя по запаху. — Иду, — сказал Регулус. — Просто посижу. — Пялишься на дверь, куда ушёл Снейп. — Не пялюсь. — Пялишься. — Сириус сделал глоток прямо из горла. — Знаешь, я никогда не понимал, что ты в нём нашёл. Регулус промолчал. — В школе вы были не разлей вода. Ты, Снейп и твои… потом ты стал Пожирателем, он тоже, а потом он переметнулся, а ты… — Сириус запнулся. — А ты умер. Или не умер. Я до сих пор не понимаю. — Тебе и не нужно понимать, — устало сказал Регулус. — Ты просто пей и не лезь в чужие дела. — Ты мой брат. Твои дела — мои дела. — Ты сам отказался от этого, когда ушёл. Сириус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Пьяным, но не настолько, чтобы не видеть правды. — Гарри пишет тебе чаще, чем мне, — сказал он. Не обвиняюще, а констатируя факт. В его голосе звучала горечь, которую не заглушить огневиски. — Да, — сказал Регулус. — Почему? — Потому что ты пытаешься заменить ему отца. — Регулус поднял глаза. — Потому что ты смотришь на него и видишь Джеймса. А ему нужно, чтобы кто-то видел его. Просто его. Не Джеймса. Не Лили. Не Мальчика-Который-Выжил. Сириус открыл рот, закрыл, открыл снова. — Я не… — Ты делаешь это не специально, — перебил Регулус. — Я знаю. Ты не виноват. Но это факт. А я терпеть не мог его родителей. Я их ненавидел. И он это знает. Поэтому ему со мной проще. Я не жду от него, что он станет кем-то другим. Сириус молчал. Долго. Потом кивнул один раз, будто пришел к чему-то важному. — Ты изменился, Рег. — Я умер и вырос, Сириус. Это меняет человека. — Не всех. — Сириус усмехнулся — криво, почти беззлобно. — Северус, например, не изменился ни капли. — Изменился, — тихо сказал Регулус. — Ты просто не замечаешь. Они помолчали. В гостиной было тихо — только потрескивал камин и где-то в подвале возился Кикимер. — Спокойной ночи, — сказал Сириус и вышел, прихватив бутылку. Регулус остался один. Он сидел в кресле, сжимая трость, и думал о том, что сегодняшний день был странным. Сон. Воздух, который стал плотнее. Касание, от которого Северус отдёрнул руку, будто от огня. Регулус поднялся, опираясь на трость, и медленно пошёл к лестнице. Каждый шаг давался тяжелее, чем обычно — будто дом, который сегодня казался плотнее снаружи, теперь давил изнутри. Или это было не давление, а зов? Он не знал. Он, кажется, ничего не знал. Но он чувствовал. И это чувство было старше, чем он сам. *** Следующим днём наступило третье ноября, которое Регулус помнил с детства. В календаре Блэков этот день был отмечен не золотом, как дни рождения главы рода, и не серебром, как дни рождения наследников, он был отмечен чернилами цвета запёкшейся крови. День, когда Вальбурга Блэк произвела на свет первого сына и назвала его Сириусом. Тридцать шесть лет назад. Или тридцать пять? Регулус на секунду задумался — он сам выпал из времени на шестнадцать лет, и теперь возраст брата был для него чем-то абстрактным, математической задачей без эмоционального ответа. — Хозяин, — Кикимер появился у кровати с завтраком, но голос его был таким, будто он нёс не овсянку, а ведро с ядовитыми змеями. — Сегодня день рождения. — Знаю. — У.. Этого.. Сириуса. — Знаю, Кикимер. — Я не напоминаю, чтобы вы его поздравляли, — эльф скривился так, будто слово «поздравляли» было ругательством на эльфийском. — Я напоминаю, потому что сегодня в дом придёт сова от Гарри Поттера, и вы, возможно, захотите приготовить ответ заранее. Регулус взял чашку чая. Кипяток обжёг пальцы, но он не отдёрнул руку. Боль была хороша, она отрезвляла, возвращала в реальность, где не было неясных снов, давления в груди и других неприятных симптомов жизни. — Приготовь чистую мантию, — сказал он. — Ту, тёмно-синюю. — Хозяин собирается куда-то? — Нет. — Регулус поставил чашку. — Я собираюсь к Сириусу. Кикимер замер. На его лице отразилась такая гамма чувств, от ужаса до недоумения, что Регулусу почти стало жаль эльфа. — Хозяин, может, не надо? — осторожно спросил Кикимер. — Вчера вы сказали ему... — Я помню, что я сказал, — перебил Регулус. — Я сказал ему правду. Это не мешает мне сказать ему что-то ещё. Он не добавил «что именно — я ещё не придумал», потому что Блэки не признаются в спонтанности. Но внутри, глубоко, где прятались мысли, которых он не выносил на свет, Регулус знал: он идёт к Сириусу не потому, что должен. А потому, что, если он не пойдёт, никто не пойдёт. День рождения человека, который потерял всё: друзей, свободу, полное доверие крёстного сына, даже право называться Блэком, не должен проходить в полном одиночестве с бутылкой огневиски. Даже если этот человек сам выбрал свой путь. *** Комната Сириуса находилась на втором этаже, в дальнем конце коридора, подальше от портретов предков, которые могли бы его оскорблять. Регулус поднялся медленно, опираясь на трость, и остановился у двери. Не заперта. Сириус никогда не запирался, то ли потому, что привык к Азкабану, где запереться было не на что, то ли потому, что ему было всё равно. Регулус не постучал. Блэки не стучат в собственном доме. Он просто толкнул дверь и вошёл. В комнате пахло перегаром, старой шерстью и ещё чем-то, чем-то горьким, неуловимым, что Регулус не мог определить. Сириус сидел в кресле у погасшего камина, в одной рубашке, небрежно расстегнутой, с бутылкой в руке. На столике рядом стояла ещё одна — пустая. Третья — наполовину полная. Он не брит уже несколько дней, понял Регулус. Всклокоченные волосы, синяки под глазами, взгляд мутный, но узнающий. — Регулус, — сказал Сириус, и его голос был хриплым, будто он не пользовался им со вчерашнего собрания. — Ты зачем пришёл? Поздравить? В его голосе звучала издёвка. Обычная, привычная, та, которую Регулус научился игнорировать. Но под ней что-то другое. Что-то хрупкое, почти надежда. Будто Сириус сам не верил, что Регулус придёт, но где-то глубоко, там, где ещё остался мальчишка, который когда-то учил младшего брата летать на метле, он надеялся. — Я пришёл, потому что тебя некому поздравить, кроме меня, — сказал Регулус. — А матушка бы хотела, чтобы тебя поздравили. Это была ложь. Вальбурга Блэк выжгла Сириуса с гобелена. Она прокляла его имя, приказала всем никогда не произносить его вслух и умерла, так и не простив. И именно она больше всех плакала и каждое третье ноября закрывалась в своих покоях на часы, даже если словами она бы никогда не простила сына. Но сейчас это была та ложь, которая нужна им обоим. Та ложь, которая, если её повторять достаточно долго, становится правдой — хотя бы на время. Сириус усмехнулся. Криво, горько, но не зло. — Мать, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Она бы назвала меня предателем крови и выплюнула в лицо. — Возможно, — согласился Регулус. — Но сначала — поздравила бы. Она была Блэк. А Блэки поздравляют с днём рождения даже тех, кого собираются проклясть. Так проклинать приятнее. Он прошёл в комнату, сел на краешек дивана напротив Сириуса. Трость прислонил к стене. Между ними стоял столик с пустыми бутылками, и эта преграда казалась почти символической. — Сколько тебе? — спросил Сириус неожиданно. — Восемнадцать, — ответил Регулус. — Технически. Юридически. Магически. Я не знаю, как это считается, когда ты был мёртвым шестнадцать лет. — А мне тридцать шесть. — Сириус посмотрел на свои руки — морщинистые, с жёлтыми пятнами на пальцах. — Чувствую себя на все сто. Подарок был так себе. — Ты сам выбрал свой подарок, — тихо сказал Регулус. — Не жалуйся. Они помолчали. В комнате было холодно: камин не горел, а окно было приоткрыто, впуская сырой ноябрьский воздух. Сириус, казалось, не замечал холода. Или ему было всё равно. — Помнишь яблоки? — спросил вдруг Сириус. Регулус поднял глаза. — Какие яблоки? — Те, которые мы воровали из кухни. Кикимер тогда был злой, как сто гномов. А ты умел отвлекать его, пока я лез в кладовку. — Сириус усмехнулся, и в этой усмешке вдруг проступило что-то давно забытое: не горечь, не злоба, а настоящая, почти детская теплота. — Ты был маленький, рыжий от света свечей, и яблоко было, кажется, больше твоей головы. Ты вгрызался в него так, будто это был твой последний ужин. — Я был голодный, — сказал Регулус. — Матушка держала нас на диетах перед зваными вечерами. Говорила, что Блэки должны выглядеть аристократично, а не как обожравшиеся гоблины. — Я помню эти вечера. — Сириус откинулся на спинку кресла. — Как мы прятались в гардеробной, когда гости становились слишком громкими. Ты всегда забирался в самый дальний угол, за шубы матери. Говорил, что там пахнет её духами и это успокаивает. — Ты называл это нытьём, — сказал Регулус. — А потом взял метлу и сказал: «Хватит ныть, Рег. Лучше научись летать. Тогда тебе будет всё равно, сколько в доме гостей». Сириус посмотрел на него. В его глазах, мутных, покрасневших, появилось что-то новое — может быть, воспоминание. Может быть, сожаление. — Ты научился, — сказал он. — Ты летал лучше меня. — Потому что я стал ловцом. А ты предпочёл быть безвкусной гориллой и бить бладжеры. — Регулус чуть усмехнулся. — Мы всегда были разными. Даже в этом. — Да. — Сириус замолчал, потом добавил. — Ты изменился. — Я умер, — ответил Регулус, как уже делал это много раз. Но сейчас эти слова прозвучали иначе. Тяжелее. Сириус не ответил сразу. Он смотрел на бутылку в своей руке, на золотистую жидкость внутри, на свет, который играл на гранях стекла. — Я жалею, — сказал он наконец, — что не знал. В комнате стало тихо. Так тихо, что Регулус услышал, как внизу, в гостиной, Кикимер переставляет посуду. Слова Сириуса повисли между ними — как обещание, которое ни один из них не знал, как выполнить. — Я тоже жалею, — сказал Регулус после долгой паузы. — О многом. Они не обнялись. Не пожали руки. Блэки не делают этого. Но когда Регулус встал, чтобы уйти, Сириус тихо сказал: — Спасибо, что пришёл. И Регулус, не оборачиваясь, ответил: — В следующий раз тоже приду. *** Вечером пришло письмо от Гарри. Регулус узнал его по почерку: торопливому, нервному, с кляксами в тех местах, где перо слишком сильно давило на бумагу. Он развернул пергамент в своей комнате, при свете свечей, и приготовился читать. Он не был готов к тому, что увидел. «Регулус. Сегодня был матч. Гриффиндор против Слизерина. Мы выиграли, но это не важно, потому что меня и Джорджа отстранили. Навсегда. Амбридж сказала, что мы — позор школы, что мы не заслуживаем носить форму, и что если она увидит нас на метле, то лично проследит, чтобы нас выгнали. А началось всё с Малфоя. Он назвал миссис Уизли — маму Рона — страшной и жирной. Сказал, что дома у моей матери воняло, поэтому мне так нравится свинарник Уизли. Я ударил его. Сначала кулаком. Потом — снитчем, который всё ещё был у меня в руке. Он орал, и это было… это было хорошо. Джордж ударил его раньше меня. Фреда держали, он не смог. Я держал Джорджа до этого, но возможно не стоило доверять мне такое дело, когда этот придурок заговорил о моей маме и миссис Уизли. Вот так. Я получил вечное отстранение от квиддича. Джордж — тоже. Фред — нет. И это несправедливо, Регулус. Это просто несправедливо, Регулус. Это просто несправедливо. Не то, что Фреда не отстранили, я не об этом. Квиддич был единственным, что делало школу выносимой. А теперь у меня ничего не осталось. Только Амбридж, её проверки и её правила. Что мне делать?» Регулус перечитал письмо дважды. Первый раз быстро, цепляясь за факты. Второй медленно, вчитываясь между строк. В гнев, который Гарри не умел прятать. В боль, которую он не умел называть. В растерянность мальчика, у которого отняли последнее. Он улыбнулся. На секунду, коротко, одними уголками губ. Достойно. Сынок напыщенного павлина Люциуса Малфоя, который женился на его кузине Нарциссе, должен получать по заслугам за своё поведение. Особенно если оскорбил Молли Уизли — женщину, которую Регулус научился уважать. Но улыбка быстро сошла. Он взял перо, выбрал лучший пергамент и начал писать. «Гарри Поттер, чьё имя я теперь позволяю себе писать без фамилии, ибо наши отношения, кажется, перешли ту грань, где фамилии становятся излишними, получил твоё письмо и прочитал его со всем вниманием, которого оно заслуживает. Прежде всего, о драке. Я не буду тебя ругать, ибо полагаю, что удар снитчем по Драко Малфою был, возможно, не самым аристократичным поступком, но, безусловно, одним из самых заслуженных. Малфои всегда отличались умением оскорблять тех, кто ниже их по положению, и забывать о тех, кто выше. Твой удар напомнил ему, что языки, которые не умеют молчать, рискуют потерять зубы. Это не педагогично, но, смею заметить, весьма эффективно. Что до отстранения — я не стану говорить тебе, что это не конец, ибо это было бы ложью. Квиддич был частью тебя, как для меня когда-то — быть наследником рода. И его потеря — это рана, которую не заклеить сладкими словами. Но я скажу тебе другое. Ты уже нашёл способ летать. Не на метле, а в коридорах Хогвартса, в подземельях, в запретных зонах. С людьми, которых ты называешь отрядом. Ты учишь других защищаться. Ты держишься там, где другие падают. Это — полёт. Медленный, тяжёлый, опасный, но полёт. Настоящая битва сейчас не на квиддичном поле, Гарри. Она в каждом коридоре, в каждом классе, в каждом взгляде Амбридж. И ты в этой битве — не зритель. Ты — ловец. Как и раньше. Только снитч теперь — это не золотой мяч, а правда, которую она пытается спрятать. Ты не обязан быть героем. Ты обязан быть ребёнком. Но если ты выберешь быть героем — делай это с умом. Что до несправедливости — она всегда была частью нашей жизни. Но справедливость и правила редко совпадают. Особенно в школе, где директором назначили розовую жабу. Пиши. Я здесь. Регулус». Он отложил перо, подождал, пока высохнут чернила, и свернул письмо. Но прежде чем позвать Кикимера, взял новый лист пергамента. *** Письмо Джорджу получилось короче. Регулус писал его медленнее, подбирая слова так, как не подбирал для Гарри. Потому что Джордж был не Гарри. Джордж был половиной целого, и эту половину только что отрезали от другой. «Джордж Уизли, которого я имею честь называть «мистер Невозможный», а сегодня, кажется, должен назвать просто Джордж, ибо формальности в таких делах излишни — получил известие о твоём отстранении и счёл необходимым написать тебе отдельно. Ты спросишь: почему отдельно, а не в общем письме на двоих? Потому что вы — не общее. Вы — два разных человека, которые случились в одном теле дважды. И то, что справедливо для Фреда, может быть несправедливо для тебя, и наоборот. В твоём случае несправедливость особенно горька, ибо ты ударил Малфоя не один, ты пострадал вместе с Гарри, тогда как Фред не смог разделить с тобой радость от удара по лицу этого напыщенного павлиньего сынка. Справедливо ли это? Нет. Но справедливость и правила, как я уже писал Гарри, редко совпадают. Я не стану говорить тебе «не злись» — ты имеешь право на гнев. Но я скажу: не дай этому гневу сожрать тебя. Ты изобретатель, Джордж. Ты создаёшь вещи, которые взрываются, светятся и меняют мир. Квиддич был одной из твоих сцен. Теперь сцена изменилась. Но ты не изменился. И твоя способность удивлять, смешить и взрывать осталась с тобой. Фреду сейчас тоже тяжело. Он остался, когда ты ушёл. Это другая боль — не быть там, где твой брат. Будь рядом с ним. Он будет рядом с тобой. А я буду рядом с вами — на расстоянии письма. Твой Ж.М., который сегодня почему-то подписывается полным именем. Регулус». Письмо Фреду было ещё короче. Всего несколько строк. «Фред Уизли, которого я называл «мистер Невыносимый», а сегодня, наверное, должен назвать просто Фред, — ты остался в игре, когда твоего брата вышвырнули. Это другая боль. Не чувствуй вины. Ты не виноват, что тебя держали. Ты мог быть виноват только в том, что не смог вырваться — но это не вина, это обстоятельства. Твоя задача сейчас — быть рядом с Джорджем. Не потому, что он слабее, — он не слабее. А потому, что вы одно целое. И когда половину отрезают, оставшаяся половина должна рваться быть ближе, чем когда-либо. Помни об этом. Твой Ж.М., который сегодня подписывается настоящим именем. Регулус.». Он перечитал оба письма, остался доволен и позвал Кикимера. — Отправь Гарри Поттеру и близнецам, — сказал он. — Отдельно. И проследи, чтобы совы не перепутали адресатов. Джорджу — одно, Фреду — другое. Это важно. — Слушаюсь, хозяин, — сказал Кикимер, принимая письма. Регулус смотрел, как эльф выходит из комнаты, и думал о том, что сегодня он написал больше, чем за всю предыдущую неделю. О брате, который забыл свой день рождения. О мальчике, который ударил врага снитчем. О близнецах, которых впервые назвал по именам. Он устал. Но эта усталость была приятной, не той, которая высасывает силы, а той, которая говорит, что день прожит не зря. *** Ночью сон вернулся. Регулус не боролся с ним. Он лежал в кровати, смотрел в потолок, чувствовал, как веки тяжелеют, и позволял себе провалиться в ту пустоту, которая последние недели была его единственным убежищем. Но это была не пустота. Та же пустошь. Те же камни, сложенные в круг. Мох под босыми ногами: влажный, холодный, живой. Ветер, несущий запах торфа и моря, хотя до моря отсюда были мили. Но теперь было кое-что новое. Голос. Он шёл из-под земли. Глубокий, древний, не похожий ни на человеческую речь, ни на пение птиц, ни на завывание ветра. Это было что-то другое. Что-то, что не умело говорить словами, но умело передавать смыслы напрямую: в кровь, в кости, в самые древние части мозга, которые человек унаследовал от зверей и больше не использовал. Регулус не понимал слов. Но он понимал зов. Кровь. Твоя кровь помнит. Твоя кровь знает. Твоя кровь зовёт. Он хотел спросить — зовёт куда? Зачем? Но голос уже угасал, сворачивался, уходил обратно в землю, оставляя после себя только эхо. Он проснулся. Ноги были холодными. Не просто холодными, а ледяными, будто он действительно стоял на мокром мху под ноябрьским ветром. Он сел, посмотрел на них: бледные, худые, но чистые. Ни грязи, ни земли, ни травы. И тут он заметил. Окно было открыто. Регулус не открывал его. Никогда не открывал. Он не любил сырой лондонский воздух, не любил шум улицы, не любил, когда в его комнату залетают чужие запахи. Окно в его спальне всегда было заперто. С тех пор, как он вернулся в этот дом. Сейчас оно стояло распахнутым настежь. Шторы колыхались от ветра. На подоконнике лежали мокрые листья: кленовые, жёлтые, с прожилками, похожими на вены. — Кикимер, — позвал он. Голос прозвучал хрипло после сна. Эльф появился мгновенно. — Хозяин? — Окно. Кто открывал? Кикимер посмотрел на окно, и его лицо, обычно выражающее либо преданность, либо отвращение, стало растерянным. — Никто, хозяин. Я… я не знаю. В доме всё тихо. Я проверял. — Ещё раз проверь, — сказал Регулус. — И закрой окно. На замок. Кикимер кивнул, щёлкнул пальцами, и окно закрылось с глухим стуком. Шторы перестали колыхаться. Комната снова стала прежней: тёплой, сухой, безопасной. Но Регулус всё ещё чувствовал холод в ногах. — Хозяин, — осторожно сказал Кикимер. — Может, вам приснилось? Сны иногда… — Да, — перебил Регулус. — Возможно, приснилось. Он не верил в это. Кикимер — тоже. Но они оба сделали вид, что верят. — Ступай, Кикимер. Я посплю ещё. — Слушаюсь, хозяин. Эльф исчез. Регулус лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Но он не спал. Он смотрел в потолок и слушал, как дом дышит. Стены скрипели — тихо, мерно, как кости. Половицы вздыхали. Где-то далеко, в подвале, что-то капало — вода? или время? — Тихо, — сказал он вслух. — В доме тихо. Но Регулус знал. Тихо не всё.