Негасимая звезда

Северус Снейп ненавидел собрания Ордена. Он ненавидел их задолго до того, как Регулус Арктурус Блэк вернулся из мёртвых и занял кресло главы рода. Он ненавидел их за то, что приходилось сидеть в одной комнате с людьми, которые не скрывали своего презрения к нему, и делать вид, что ему есть до этого дело. Он ненавидел их за то, что каждый раз, раскрывая рот, он рисковал. Не жизнью, нет, жизнью он рисковал каждый день и без этого, а чем-то более хрупким. Доверием. Которого ему никогда не давали в полной мере и которое он никогда не просил. Но сейчас, в середине ноября, когда за окнами дома на Гриммо-12 выл холодный ветер, а в камине потрескивали поленья, Северус ненавидел собрания по другой причине. Он не мог смотреть на Регулуса. Точнее, не мог не смотреть. Регулус сидел в кресле главы рода — том самом, которое когда-то принадлежало его отцу, а до того — деду, и ещё трём и более поколениям Блэков, чьи портреты взирали на происходящее со стен с вечным неодобрением, и о которых годы назад Регулус рассказывал ему с до смешного важным видом. Он сидел прямо, опираясь на трость, бледный, сосредоточенный, и Северус замечал каждую деталь. Как тонкие пальцы поправляют манжету с серебряной запонкой в виде ворона. Как трость покоится между его колен, готовая в любой момент стать не просто опорой, а оружием. Как он чуть наклоняет голову, когда слушает информацию членов Ордена, и этот жест — точь-в-точь как в годы обучения, когда они сидели в пустой библиотеке после уроков, и Регулус слушал его рассуждения о тёмной магии, наклонив голову именно так. Всё это были жесты, которые Северус помнил. Которые не должен был помнить. Которые принадлежали восемнадцатилетнему юноше с живыми глазами и лёгкой хитрой улыбкой — тому, кто ушёл в пещеру и не вернулся. Теперь этот юноша сидел в трёх метрах от него, живой, тёплый, с теми же глазами и тем же голосом. И это было невыносимо. Потому что Северус хоронил его. Он не мог быть на похоронах, их не было. Не было тела, не было могилы, не было даже официального извещения. Регулус Арктурус Блэк просто исчез в конце семьдесят девятого, Тёмный Лорд объявил его предателем, и все сделали вид, что так и надо. А Северус остался один — с меткой на руке, которая жгла, когда Тёмный Лорд гневался, и с мыслью, что последний человек, который смотрел на него без презрения и расчёта, мёртв. Он прожил шестнадцать лет с этой мыслью. Шестнадцать лет, в которые он научился не верить в чудеса. В которых он убедил себя, что надежда — это роскошь, которую шпион не может себе позволить. В которых он похоронил Регулуса Арктуруса Блэка в той части своего сердца, куда не заглядывал никогда. А теперь Регулус сидел в трёх метрах от него. Живой. И Северус не мог на это смотреть. Но он смотрел. Потому что не мог не смотреть. — Снейп. Голос Сириуса Блэка вырвал его из мыслей. Северус поднял глаза, готовый к привычной колкости, к очередной попытке задеть, унизить, напомнить о прошлом. — Ты так увлеклся разглядыванием моего брата, что забыл доложить о планах Пожирателей. — Сириус усмехнулся, и его усмешка была пьяной, злой, предвкушающей. — Или ты ждёшь, пока он сам всё расскажет? Вы же теперь так тесно общаетесь после собраний. Или нет? Северус почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он не покраснел, нет, это было не смущение. Это был гнев. Гнев на то, что этот безмозглый подбирала Джеймса Поттера пытается влезть в самое скрытое, самое сокровенное для души Северуса. Внутри него что-то сжалось в тугой, холодный ком. — Мои взаимоотношения с главой этого дома не касаются оперативной информации, Блэк, — ответил он ровно, даже скучающе, как всегда контролируя свой голос, чтобы не выдать, насколько подобные комментарии могут его задеть. — В отличие от тебя, я умею разделять личное и профессиональное. — Личное? — Сириус подался вперёд, и его глаза сверкнули в свете камина. — Так ты признаёшь, что у вас есть личное? — Сириус, — сказал Регулус. Одно слово. Не громкое, не резкое. Просто имя. Но в нём прозвучало что-то, заставившее Сириуса замолчать. Возможно, усталость. Возможно, та самая новая твёрдость, которая появилась в Регулусе после воскрешения. Возможно, хрупкое подобие перемирия между братьями. А возможно просто желание, чтобы этот вечер не закончился очередной дракой. Сириус откинулся на спинку стула, но его взгляд остался тяжёлым, обвиняющим. — Докладывай, Снейп, — сказал он. — Мы все тут тебя заслушаемся. Северус молчал, не смотря на Сириуса. Он впервые за последние собрания поднял взгляд на Регулуса. Тот, кажется, взгляда с него и не сводил. Уголок губ Регулуса дрогнул в подобии улыбки, встречая взгляд. И он кивнул. Этого хватило. Северус продолжил доклад. Голос его был ровным, факты до противного точными, интонация намеренно скучающей. Но внутри него всё кипело. Не от слов Сириуса, от этих слов он давно привился, как от чумы. Или от собачьего бешенства. От того, что Регулус вмешался. Снова. Как всегда. Каждый раз, когда Сириус переходил границы, Регулус осаживал брата, и делал это с таким спокойствием, будто это было само собой разумеющимся. И Северус ловил себя на чувстве, которое не хотел называть. Оно было тёплым. Опасным. Оно шептало: «Кто-то на твоей стороне». А Северус знал, что не может позволить себе быть на чьей-то стороне. Он не был ни на чьей стороне. Он был шпионом. Шпион не выбирает стороны, он служит той, которая приносит больше пользы. Но Регулус… Регулус не был стороной. Он был человеком. Он был единственным человеком, который смотрел на Северуса в школе без презрения, не требуя ничего взамен. Который молча сидел рядом, когда Северус не мог говорить. Который приносил ему сладости из Хогсмида и делал вид, что это просто так. Его единственный друг из Хогвартса, который пытался его защищать, будучи мелким и тощим почти настолько же, насколько тощим был Северус. А теперь он вмешивался. Каждый раз. Будто это было его долгом. Будто Северус всё ещё заслуживал защиты. Северус сжал зубы так сильно, что хрустнула челюсть. Он не хотел этой защиты. Он не просил её. Он не мог позволить себе привыкнуть к ней снова, потому что привыкнуть означало поверить. А поверить означало снова стать уязвимым. А уязвимость в его положении была смертельна. — …таким образом, перемещения в этой области участились, — закончил он доклад. — Рекомендую усилить наблюдение в районах… — Мы учтём, — сказал Дамблдор. Его голос был мягким, но в глазах, поверх очков-половинок, мерцало что-то, чего Северус не умел читать. Возможно, знание. Возможно, понимание. Дамблдор всегда знал больше, чем говорил. И это бесило. Собрание закончилось. Люди потянулись к выходу. Кто-то устало, кто-то оживлённо, кто-то с облегчением. Северус остался на месте, перебирая бумаги, не глядя на них, просто чтобы чем-то занять руки. — Северус. Голос Регулуса заставил его поднять голову. Регулус стоял у своего кресла, опираясь на трость, и смотрел на него с лёгким наклоном головы, тем самым жестом, который Северус одновременно и ненавидел, и хотел видеть как можно чаще. — Что? — спросил Северус резче, чем хотел. — Ты сегодня особенно мрачен. — Я всегда мрачен, Блэк. — Сегодня — особенно. Регулус не настаивал. Он не давил. Он просто стоял и смотрел, и это было хуже любых вопросов. Потому что в его взгляде не было любопытства, не было желания копаться в чужих ранах — было только спокойное, уверенное присутствие. Будто он говорил: «Я здесь. Я никуда не ушёл. Ты можешь говорить, а можешь молчать, я всё равно здесь». И это бесило Северуса больше всего. — Ты ведёшь себя так, будто ничего не изменилось, — сказал он, и голос его прозвучал жёстче, чем он планировал. Злее. Он почувствовал, как слова режут горло, будто он выплёвывал не звуки, а осколки стекла. — Будто ты не умирал. Будто я не… — Он замолчал, потому что не мог закончить. Потому что если бы он закончил, пришлось бы признать, что шестнадцать лет он носил в себе пустоту, которая теперь заполнилась, и это было страшнее, чем пустота. Регулус не отвёл взгляда. Он не испугался, не отступил, не сделал вид, что не понял. Он просто стоял, опираясь на трость, и смотрел. — Я знаю, что изменилось, — сказал он спокойно. — Я знаю, что прошло шестнадцать лет. Я знаю, что ты не можешь в это поверить. — Не могу во что поверить? — бросил Северус. — В то, что ты жив? Или в то, что ты не уйдёшь снова? Регулус чуть склонил голову на другой бок, едва прищурился, и это движение было таким знакомым, таким болезненно-знакомым, что Северус едва сдержал стон отчаяния. — В то, что я здесь, — сказал Регулус. — И никуда не уйду. — Ты уже уходил, — выдохнул Северус. Он не кричал. Он никогда не кричал с Регулусом. Но его голос был полон такой горечи, такой боли, которую он не показывал никому: ни Дамблдору, ни Лили, ни даже себе в зеркале по ночам. — Ты ушёл, Регулус. Ты позволил инфернусам утащить себя на дно. Ты ничего не сказал. Ты оставил меня. — Он сделал шаг вперёд, не понимая, зачем. — А теперь ты сидишь здесь, в своём кресле, и говоришь, что никуда не уйдёшь. Как будто это так просто. Как будто шестнадцать лет можно просто вычеркнуть. Он замолчал, тяжело дыша. Его пальцы вцепились в край стола так сильно, что побелели костяшки. Регулус молчал. Долго. Так долго, что Северус уже подумал, что он не ответит, просто повернётся и уйдёт, оставив его одного с этой болью. — Я не прошу тебя вычёркивать что-либо, — сказал наконец Регулус. — Я прошу тебя только об одном. — О чём? — Смотреть на меня. Не на того, кого ты похоронил. На меня. Здесь. Сейчас. Северус посмотрел на него: на бледное лицо, на острые скулы, на глаза, которые видели смерть и вернулись. На человека, который когда-то был мальчишкой, приносящим сладости из Хогсмида. Который умер, чтобы уничтожить часть чудовища. Который теперь стоял перед ним, живой, и просил не верить, не надеяться, а просто смотреть. — Ты не имеешь права, — прошептал Северус. — Я глава рода Блэк. Я имею право на все, — ответил Регулус. — Но тебя я всё равно прошу. Они стояли друг напротив друга — разделённые шестнадцатью годами, недоверием, страхом. Северус чувствовал, как что-то внутри него трещит. Не ломается, а трещит. Как лёд на весенней реке. Он развернулся и ушёл. Быстро, почти бегом, не оглядываясь. За дверью гостиной он на секунду замер, прислонившись лбом к холодной стене. Закрыл глаза. Выдохнул. — Идиот, — прошептал он себе. — Идиот, идиот, идиот. Он не знал, кого имел в виду — Регулуса или себя. *** В Хогвартсе было холодно. Северус шёл по коридорам после отбоя, проверяя коридоры. Формальность, которую Дамблдор требовал соблюдать, и которая давно стала ритуалом. Тишина, только редкие шаги Филча, мяуканье миссис Норрис, да далёкий скрип половиц. Он уже собирался свернуть в подземелья, когда заметил движение в конце коридора. Тень. Быструю, почти бесшумную. — Люмос, — сказал он тихо. Свет палочки выхватил из темноты фигуру в мантии Гриффиндора, с растрёпанными чёрными волосами и очками, которые блеснули в свете, как глаза совы. — Поттер, — сказал Северус, и его голос прозвучал ровно, скучающе. — Опять нарушаешь правила. — Профессор Снейп, — ответил Гарри, и в его голосе не было страха, только усталость и привычная враждебность. — Я просто шёл в башню. — В три часа ночи? — Не мог уснуть. Северус смотрел на него. На шрам на лбу, который в этом свете казался чёрным, как трещина во лбу. На глаза — материнские, Лили, которые смотрели на него с той же смесью вызова и недоверия, с которой она смотрела в их последнюю встречу. И было в этом взгляде что-то новое. Тень вопроса. Будто Гарри видел в нём не только врага, но и что-то ещё, что-то, о чём не решался спросить. Северус знал, что Гарри переписывается с Регулусом. Видел мельком одно из писем на столе в гостиной, когда Регулус вышел на минуту. Витиеватый почерк, аристократические обороты, и в конце — фраза, которая застряла в памяти: «Ты — не твой отец. Ты — лучше». Регулус, который ненавидел Джеймса Поттера. Регулус, который умер, сражаясь с Волан-де-Мортом. Регулус, который теперь опекал его сына: писал ему письма, давал советы, отдал фамильную брошь. Почему? Этот вопрос крутился в голове Северуса уже несколько недель. Он не задавал его Регулусу. Не задавал Поттеру. Он даже себе не задавал, потому что боялся ответа. — Минус пятьдесят очков с Гриффиндора. Идите в башню, Поттер, — сказал он наконец. И не попадайтесь. Гарри кивнул и развернулся, но на полпути остановился. — Профессор Снейп, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы знали Регулуса Блэка. В школе. Это был не вопрос. Утверждение. — Знал, — сказал Северус, не понимая, куда клонит Поттер. — Он… — Гарри запнулся, подбирая слова. — Он не похож на других Блэков. На Сириуса. Он… сложнее. — Блэки всегда были сложными, — сказал Северус. — Это их семейная черта. — Он говорит, что ненавидел моего отца. — Гарри повернулся, и в его глазах, освещённых палочкой Северуса, было что-то уязвимое. — Но он ко мне… он не ненавидит меня. Северус молчал. Он не знал, что сказать. Потому что сам задавал себе тот же вопрос. — Возможно, — сказал он после долгой паузы, — он умеет отличать людей от их родителей. В отличие от некоторых. Он не добавил: «В отличие от меня». Но Гарри, кажется, понял. — И, Поттер, старайтесь не называть его имя так громко. Кто знает, где у этих стен есть уши. Думайте головой о его безопасности. Гарри сконфузился, кивнул, развернулся и ушёл в темноту коридора, оставив Северуса одного. Северусу совершенно не хотелось заниматься доставкой этого мальчишки в башню. С наказанием разберётся утром. Северус только стоял, сжимая палочку, и смотрел ему вслед. — Идиот, — сказал он снова, но теперь это относилось ко всем сразу. *** Ночью Регулусу снился третий сон. Теперь он не сомневался, что это был не просто сон. Слишком яркие ощущения, слишком чёткие образы, слишком настойчивый зов. Он стоял в центре каменного круга. Камни были старыми, намного старше дома Блэков, намного старше Хогвартса, намного старше всего, что Регулус знал. Мох покрывал их толстым зелёным слоем, и в свете луны, в этом сне была луна, огромная, бледная, почти белая, он казался серебряным. Между камнями пульсировало что-то. Не свет, не тьма, а что-то, что находилось между ними, как заря или сумерки. Это что-то дышало медленно, глубоко, как дыхание огромного существа, которое спало под землёй тысячи лет. А в центре круга стояла фигура. Она была соткана из света и тени, будто не человек, но и не дух. Регулус не видел лица, не мог разобрать черт, но он знал, что она смотрит на него. Она ждала. — Ты — кровь первой крови, — сказала фигура. Голос её шёл не из горла — он шёл из воздуха, из земли, из камней, из самого сна. Он был древним, как эти места. — Ты тот, кто перешёл и вернулся. Ты нужен. Регулус хотел спросить — кто? зачем? почему я? Но язык не повиновался. Во сне, как в жизни, слова иногда отказывали. — Кровь помнит, — продолжала фигура. — Кровь зовёт. Кровь откроет. Она протянула руку — бесплотную, сотканную из лунного света — и указала на землю у ног Регулуса. Там, где её пальцы встретили мох, земля засветилась. Не ярко — тускло, как угли, которые тлеют под пеплом. И в этом свете Регулус увидел корни. Те самые, что он чувствовал в прошлый раз: огромные, уходящие вглубь, соединяющие всё воедино. Камни. Землю. Дом. Его. — Ты нужен, — повторила фигура. — Когда придёт время — ты поймёшь. Кровь покажет. Сон растворился. Регулус проснулся с отчётливым ощущением, что его зовут. Не голосом, а кровью. Что-то древнее, глубокое, спящее под домом Блэков, просыпалось и тянулось к нему. Он сел на кровати. В комнате было темно: свечи погасли, камин догорел. Но воздух был плотным, густым, почти осязаемым. И он чувствовал дом. Не так, как обычно, не как хозяин, который знает каждую половицу и каждый портрет. А как часть чего-то большего. Как ветку на огромном дереве, которое уходило корнями туда, в тот сон, в те камни, в ту пустоту. Трость у кровати была тёплой. Регулус протянул руку, коснулся набалдашника — голова ворона, серебро, рубиновые глаза. Металл был тёплым, почти горячим, как живое тело. — Что ты такое? — прошептал он, обращаясь не к трости, а ко всему сразу. Дому. Камням. Крови. Никто не ответил. Но стены чуть слышно загудели — низко, басовито, как будто дом пел. Или плакал. Регулус сидел в темноте, прижимая трость к груди, и слушал. — Я здесь, — сказал он наконец. — Я никуда не уйду. Гул стал тише. Спокойнее. Будто дом услышал его и поверил. Регулус не знал, что всё это значит. Не знал, кто зовёт его и зачем. Не знал, что он должен вспомнить, когда придёт время. Но он знал одно: это не случайность. Его смерть, его воскрешение, его возвращение в этот дом — всё это было связано. С кровью. С камнями. С тем, что лежало под землёй древнее, чем Блэки. Он не боялся. Блэки не боятся. Но в ту ночь он долго не мог уснуть, прислушиваясь к голосу дома, который звучал в стенах, в половицах, в тёплой трости у его кровати. И когда сон наконец пришёл, он был пустым. Ни камней, ни фигур, ни зова. Только тишина. Но Регулус знал — это затишье перед бурей. *** Гарри проснулся от собственного крика. Он не понял этого сразу — сначала была только боль. Огромная, пульсирующая, раскалённая добела, она расползалась от шрама на лбу по всей голове, и ему казалось, что череп вот-вот треснет, как переспелая дыня. Он слышал голоса Рона, Невилла, Дина, но не разбирал слов. Его вырвало. Кто-то держал его за плечи, кто-то побежал за помощью. — Твой папа, — услышал он собственный голос, хриплый, чужой. — На него напали… я видел… я был там… Он не мог объяснить. Он сам не понимал. В его памяти всё ещё пульсировали образы — блестящие прутья решётки, холодный каменный пол, человек в серебряном плаще, который спал у двери. И зубы. Его зубы. Огромные, острые, вонзающиеся в тело, хруст рёбер, тёплая кровь, заливающая пасть. Он был змеёй. Или змея была им? Гарри вывернуло наизнанку второй раз, и Рон, побелевший как полотно, отступил на шаг. — Гарри, друг, — сказал он неуверенно, — тебе приснилось. — Нет, — прохрипел Гарри, хватая ртом воздух. — Это был не сон. Я был там. Я это сделал. Он не помнил, как появилась профессор Макгонагалл. Не помнил, как одевался, как шёл по коридорам, как миновал горгулью и поднимался по движущейся лестнице в кабинет Дамблдора. Он помнил только боль, которая медленно, очень медленно отпускала его, оставляя после себя холодную, липкую пустоту. В кабинете Дамблдора было тепло. Горели свечи, портреты бывших директоров притворялись спящими, но Гарри чувствовал их взгляды — тяжёлые, любопытствующие, осуждающие. Дамблдор сидел за столом в пурпурно-золотом халате поверх ночной рубашки, но выглядел так, будто не спал всю ночь. — Я был змеёй, — сказал Гарри, и эти слова прозвучали глупо, нелепо, по-детски. — Я видел её глазами. Дамблдор, наконец, посмотрел на него. Не на лоб, не на шрам — в глаза. И Гарри увидел в них то, чего не ожидал: не ужас, не жалость, а что-то похожее на подтверждение. Будто директор ждал этого. Будто он знал. Дальше всё было как в тумане. Портреты — Эдвард и Дайлис, которые скользили между рамами, чтобы найти мистера Уизли. Фоукс, исчезнувший в золотом пламени. Профессор Макгонагалл, которая побежала будить детей Уизли и отвлекать Амбридж. И Финеас Найджелус Блэк — портрет прадеда Сириуса и Регулуса, который ворчал, что устал, что его потревожили среди ночи, но когда речь зашла о доме на Гриммо-12, его тон изменился. — Мой праправнук сейчас в этом доме, — сказал Финеас, и в его скрипучем голосе прозвучало нечто, напоминающее гордость. — Настоящий глава рода Блэк. Достойнейший. Не то что его старший брат, который… — Финеас, — перебил Дамблдор. — Передайте сообщение. Артур Уизли тяжело ранен. Его дети и Гарри Поттер скоро прибудут. — Да, да, — пробормотал Финеас, но прежде чем исчезнуть, добавил: — Регулус Арктурус Блэк позаботится о них. Он надёжный. Не то что этот… — он покосился в сторону Гарри, будто что-то вспомнил, но договорить не успел — Дамблдор уже повернулся к порталу. Чайник. Грязный, закопчённый, ничем не примечательный. Гарри смотрел на него и чувствовал, как шрам снова начинает ныть. Он успел подумать — с кем сейчас Регулус? Спит? Сидит в библиотеке? Обрадуется ли им? А потом наступил счёт «три», и портал рванул их в темноту. Прибытие на Гриммо-12 было жёстким. Гарри ударился коленями о каменный пол кухни, рядом с ним охнула Джинни, Фред и Джордж приземлились на пятую точку, а Рон, кажется, успел вцепиться в край стола и удержаться на ногах. — Снова явились... Кто ж вас звал, хозяин должен отдыхать в тишине.. — прошипел Кикимер из темноты. Гарри не успел ответить, эльф уже исчез, а на его месте появился Сириус. Небритый, помятый, в одежде, в которой, кажется, спал, пахнущий огневиски. Гарри вдруг с острой болью подумал, что Регулус не пахнет так. Регулус пахнет мятным чаем, старым пергаментом и чем-то ещё, кажется, древним, сухим, как пыль веков. Сириус обнял его, спросил, что случилось, и Гарри пришлось рассказывать снова. Он уже привык к этому, повторять одно и то же, чувствуя, как каждое новое произнесённое слово отдаляется от правды, обрастает ложью. Он сказал, что был змеёй. Он сказал, что хотел укусить Дамблдора в тот миг, когда они смотрели друг на друга. Он не сказал, что внутри него, там, где должна быть его собственная душа, теперь, кажется, живёт кто-то ещё. Потому что Сириус отмахнулся. Сказал, что Гарри не выспался. Что ему нужно отдохнуть. Но Гарри знал, что это не так. Он все видел. Он это чувствовал. Близнецы и Сириус почти подрались. Гарри не вслушивался в их крики, он смотрел на дверь, которая вела в коридор, и думал о том, что где-то здесь, этажом выше или в библиотеке, сейчас сидит Регулус. С тростью. С бледным лицом и острыми скулами. С тем взглядом, который видел смерть и не боится её. Гарри хотел к нему. Очень сильно. Как в том письме, когда он писал, что брошь согревает, а Регулус отвечал: «Доверяй ей больше, чем своим кулакам». Как тогда, у дверей дома, когда Регулус протянул ему брошь и сказал: «Блэки не позволяют детям оставаться в одиночестве». Но он не мог уйти. Не сейчас. Не пока мистер Уизли умирал в больнице, Сириус и близнецы орали друг на друга, а Джинни сидела в кресле, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Они ждали. Сначала письма от Дамблдора, потом от миссис Уизли. Пили сливочное пиво, которое Сириус выудил из кладовой, и молчали. Гарри смотрел на свечу. Она горела долго, очень долго, фитиль опускался в расплавленный воск, пламя становилось тоньше, бледнее. В какой-то момент он понял, что не знает, сколько сейчас времени. Ночь. Два часа. Четыре. Вечность. Потом пришла сова. Потом, миссис Уизли, бледная, с красными глазами, но улыбающаяся. «Он поправится». Гарри выдохнул. Не облегчение, просто выдох. И когда все бросились обнимать друг друга, когда Фред закрыл лицо руками, а Джордж и Джинни повисли на матери, когда Рон засмеялся нервным смехом, а Сириус закричал: «Завтрак!» — Гарри тихо вышел из кухни и пошёл наверх. *** Регулус сидел в библиотеке. Гарри узнал об этом от Кикимера, который встретился ему на лестнице — эльф злобно сверкнул глазами и буркнул: «Хозяин в библиотеке. Не спал всю ночь. Ждал вестей». Гарри не спросил, откуда Кикимер знал, что ему нужно. Может быть, Регулус сам сказал. Может быть, дом шепнул. Может быть, эльф просто чувствовал такие вещи. Библиотека была тёмной. Гарри толкнул дверь и увидел его. Регулус сидел в кресле у погасшего камина, в тёмно-синем сюртуке, при галстуке, будто не ложился. Трость стояла рядом, прислонённая к подлокотнику. На столике остывший чай, недоеденный тост и стопка писем, которые он, видимо, писал ночью. Регулус поднял голову, когда Гарри вошёл. Его лицо было бледнее обычного, если это вообще было возможно, а под глазами залегли тени. Но взгляд оставался ясным, спокойным, тем самым, который говорил: «Я здесь. Я никуда не ушёл». — Гарри, — сказал он. — Садись. Гарри сел. Прямо на пол, у кресла Регулуса, прислонившись спиной к его ногам, как делал когда-то в детстве, когда Дурсли не пускали его в гостиную. Только раньше он прижимался так к стене. Сейчас — к чужим ногам. Он не думал об этом, просто упал, как подкошенный, чувствуя, как колени отказываются держать. — Он жив, — сказал Гарри. — Мистер Уизли. Я… я думал, я убил его. — Ты не убивал, — голос Регулуса был ровным, как всегда, но в нём появилась та самая витиеватая мягкость, которая проскальзывала в его письмах, когда он говорил о серьёзных вещах. — Ты спас его. Если бы не ты, его нашли бы слишком поздно. — Я был змеёй, — выдохнул Гарри. — Я видел его глазами. Я хотел укусить его. Я… — он замолчал, потому что не мог продолжать. В библиотеке было тихо. Пыльные книжные шкафы, кожаные кресла, запах старых страниц и мятного чая. Где-то внизу хлопала дверью миссис Уизли, Сириус громко командовал за завтраком, близнецы переговаривались приглушёнными, ещё не отошедшими от шока голосами. А здесь, наверху, была тишина. Такая, в которой можно было дышать. — Я знаю, — сказал Регулус. Гарри поднял голову. Регулус смотрел на него сверху вниз, и в его серых глазах, таких же, как у Сириуса, но совершенно других — не было ни жалости, ни осуждения. Только что-то, похожее на понимание. — Я не хотел говорить об этом в письмах, — продолжил Регулус. — Такое не пишут. Но я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже чувствовал чужую волю в своей голове. Волан-де-Морт силён. Его магия проникает туда, куда не должна. — Дамблдор знает? — спросил Гарри. — Дамблдор многое знает, — уклончиво ответил Регулус. — Но он не всегда говорит. Он помолчал, потом протянул руку и положил её на голову Гарри, невесомо, как делают матери, когда хотят утешить, и как делают отцы, когда хотят показать, что они рядом. Гарри замер. Он не привык к прикосновениям. Дурсли не трогали его. Сириус хлопал по плечу. Миссис Уизли обнимала крепко, горячо, по-матерински. Но так тихо, спокойно, будто ничего особенного не происходит, его никто не трогал. — Ты не обязан быть героем, — сказал Регулус. Гарри слышал эту фразу уже не первый раз, но сейчас она звучала иначе. Не как совет, а как напоминание. — Ты обязан выжить. И если для этого нужно, чтобы кто-то сидел с тобой в библиотеке и слушал, как ты не можешь говорить о том, что видел, я буду здесь. Гарри закрыл глаза. Они сидели так долго. Минуту. Десять. Гарри не знал. Снизу доносился шум: Сириус разбил яйцо, Фред поставил чайник на плиту, Джинни сказала что-то, чего он не разобрал. Регулус молчал. Его пальцы лежали на голове Гарри, холодные, сухие, с тонкими костяшками аристократа. И это было… хорошо. Не тепло, иначе. Надёжно. — Регулус, — сказал Гарри, не открывая глаз. — М-м? — Вы когда-нибудь боялись, что сходите с ума? Регулус не ответил сразу. Гарри почувствовал, как его пальцы чуть дрогнули, едва заметно, но он почувствовал. — Каждую ночь, — сказал Регулус наконец. — С тех пор как я проснулся, — Он помолчал. — Но я знаю, что я — это я. И что я не сдаюсь. Блэки не сдаются. И Поттеры, кажется, тоже. Гарри почти усмехнулся. Почти. — Вы назвали меня Поттером, — сказал он. — Ты и есть Поттер, — ответил Регулус. — Это не оскорбление. К сожалению. Не после того, что ты сделал сегодня. Они замолчали. Внизу, кажется, начали накрывать на стол. Гарри слышал звон посуды, голос миссис Уизли, которая ругала Сириуса за то, что он плохо поджарил бекон. Обычные звуки. Живые. — Мне нужно рассказать Дамблдору, — сказал Гарри. — Всё. Про то, что я хотел напасть на него. — Расскажи, — кивнул Регулус. — Но не сегодня. Сегодня — поешь. Поспи. Дай себе время. — У меня нет времени, — горько сказал Гарри. — У меня никогда нет времени. — Тогда найди его. — Регулус убрал руку. Гарри почувствовал, как холодок пробежал по голове, и вдруг осознал, что пальцы Регулуса были тёплыми. Или это ему просто казалось? — Укради его у судьбы. Я так делал. Один раз сработало. Гарри наконец поднял голову и посмотрел на Регулуса. Тот не улыбался — он вообще редко улыбался. Но в его глазах было что-то, что Гарри не умел называть. Тепло? Усталость? Знание, что он был там, где сейчас Гарри, и выжил? — Вы странный, — сказал Гарри. — Я знаю, — ответил Регулус. — Иди завтракать. А потом — спать. Я прослежу, чтобы тебя никто не трогал. — Сириус будет ругаться. — Сириус будет ругаться со своим братом, — поправил Регулус. — Это разные вещи. Он не войдёт в твою комнату, если я скажу ему не входить. У меня есть трость. Гарри почти улыбнулся. Встал, чувствуя, как затекли ноги. На пороге он обернулся. — Регулус. — М-м? — Спасибо. Регулус кивнул, и Гарри вышел в коридор. За его спиной библиотека снова погрузилась в тишину. *** Северус появился на Гриммо-12 ближе к вечеру. Он не хотел приходить. Знал, что дом Блэков будет полон Уизли, Сириуса и Поттера: шумных, живых, требующих внимания. Знал, что Регулус будет там: бледный, с тростью, с тем взглядом, от которого Северусу хотелось провалиться сквозь землю. Но Дамблдор сказал: «Нужно проверить, как они». И Северус пошёл. Потому что Дамблдор — единственный, кто дал ему второй шанс. Потому что если он откажется, это заметят. И потому что он почти хотел прийти. Кухня была полна народа. Миссис Уизли, разрумянившаяся от жара, готовила ужин. Сириус сидел в углу с бутылкой, не пьяный, но явно на взводе. Близнецы, Рон и Джинни разместились за столом, всё ещё бледные, но уже оживлённые. И Гарри. Гарри сидел у окна, прижимая к груди кружку с чаем, и смотрел в одну точку. Северус скользнул в тень у двери. Он не хотел привлекать внимание. Он хотел увидеть — и уйти. — Северус, — голос Молли Уизли прозвучал устало, но без привычной ему враждебности. — Вы пришли узнать о Артуре? — Дамблдор попросил, — коротко ответил он. — Он в порядке? — Да, он… — она начала рассказывать, и Северус кивнул, не слушая. Потому что его взгляд уже нашёл то, что искал. Регулус стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку. Трость в руке. Сюртук безупречный, как всегда. Под глазами тени, но он держался прямо, и только Северус, который знал каждую деталь его лица, замечал, как сильно он устал. Их взгляды встретились. Северус почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Не боль, а напряжение. Регулус не улыбнулся. Не кивнул. Только чуть наклонил голову, тот самый жест, который означал «я вижу тебя». Северус отвернулся первым. — …но я думаю, скоро его выпишут, — закончила миссис Уизли. — Хорошо, — сказал Северус. — Я передам Дамблдору. Он развернулся, чтобы уйти, и чуть не налетел на Гарри. Мальчик стоял у него за спиной тихо, как привидение, с кружкой в руках, в которой чай уже давно остыл. — Профессор Снейп, — сказал Гарри. — Поттер, — ответил Северус. Они смотрели друг на друга. Гарри с привычной враждебностью, но под ней, глубоко, таилось что-то ещё. Усталость. Страх. Вопрос, который он не смел задать вслух. — Я слышал, у вас было… видение, — сказал Северус. — Вы должны начать занятия по окклюменции. — Дамблдор упоминал, — кивнул Гарри. — И вы согласились? — Нет. Но он сказал, что у меня нет выбора. Северус хотел ответить резко, ядовито, как всегда. Но не успел. Потому что Регулус подошёл к ним, тихо, насколько позволяла трость, встал рядом с Гарри, чуть впереди. Заслоняя? Защищая? Или просто показывая, что он здесь. — Северус, — сказал Регулус. — Ты останешься на ужин? — Я не остаюсь, — ответил Северус, как отвечал всегда. — Сегодня — останься. Это было не предложение. Не просьба. Приказ главы рода, произнесённый тем особенным тоном, который не терпел возражений. Северус почувствовал, как его пальцы сжались в кулаки. — Ты не указываешь мне, Блэк, — прошипел он, достаточно тихо, чтобы никто, кроме них, не услышал. — Указываю, — спокойно ответил Регулус. — Ты в моём доме. Ты мой гость. Мои гости ужинают. — Я не твой гость. — Ты здесь. Это делает тебе моим гостем. Садись. Гарри смотрел на них, переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах усталых, взрослых, слишком старых для его возраста, мелькнуло понимание. Не всего. Но достаточно. — Профессор Снейп, — сказал он неожиданно. — Вы знали, что Регулус пишет мне письма? Северус замер. — Поттер, это не… — Он пишет витиевато, — перебил Гарри. — Как портрет из восемнадцатого века. Я сначала не понимал половины слов. А потом привык. — Он помолчал. — Вы тоже так пишете? Северус смотрел на него. На шрам. На глаза Лили. На то, как Гарри сжимает кружку, будто она может его спасти. — Я пишу так, как требует ситуация, — сказал Северус. — А теперь, если вы не возражаете… — Северус, — снова позвал Регулус. Его голос был мягче, чем раньше. Почти просящий. — Садись. Пожалуйста. Северус стиснул зубы так сильно, что хрустнула челюсть. Он не хотел оставаться. Он хотел уйти, хлопнуть дверью, аппарировать в Хогвартс, закрыться в подземельях и никого не видеть до утра. Но он не ушёл. Потому что Регулус смотрел на него. Потому что в его глазах было что-то, что Северус не видел шестнадцать лет: живое, тёплое, настоящее. Потому что он устал убегать. — Один час, — сказал он, проходя к столу. — И ни минутой больше. — Хорошо, — сказал Регулус, и Северус, не глядя, знал, он улыбается. Своей редкой, почти незаметной улыбкой, которая появлялась только тогда, когда он получал своё. Гарри сел напротив Северуса. Близнецы уставились на них с подозрением. Сириус, сидевший в углу, напрягся, но промолчал. Молли поставила на стол суп. Регулус занял своё место — во главе, где положено главе рода. Трость прислонил к стулу. И когда все уже взялись за ложки, тихо сказал: — Гарри. — Да? — После ужина — спать. Я проверю. — Вы не моя мать, — сказал Гарри, и в его голосе впервые за вечер проскользнуло что-то, похожее на жизнь. — Слава Мерлину, — ответил Регулус. — А то я бы не пережил такого родства с Джеймсом Поттером. Близнецы фыркнули. Джинни улыбнулась. Даже Рон, до этого белый как стена, чуть заметно ожил. Северус смотрел на Регулуса через стол, и в его груди, там, где он прятал всё, что не должен был чувствовать, что-то треснуло. Не сломалось, просто дало трещину. — Ты изменился, — сказал он тихо, когда все отвлеклись на суп. Регулус посмотрел на него. Через головы, через тарелки, через годы. — Я умер, Северус, — ответил он. — Это меняет человека. — Ты уже говорил. — Я повторю, если ты забудешь. Северус отвернулся. Сделал глоток супа — солёного, горячего, чужого. Он не забыл. Он никогда не забывал. И это было хуже всего.