Негасимая звезда

Рождество на Гриммо-12 выдалось снежным. Гарри стоял у окна в гостиной на третьем этаже и смотрел, как белые хлопья закручиваются в холодном воздухе, облепляют подоконники, превращают унылый Лондон в открытку. Невероятно красивую, но чужую. Он прижимал ладонь к стеклу и чувствовал, как холод просачивается сквозь кожу, добирается до костей. Это помогало. Успокаивало. Холод был честным. Он не врал. Внизу, под ним, дом шумел. Сириус распевал рождественские гимны: фальшиво, громко, счастливо. Гарри не видел его таким никогда. Ни в прошлом году, когда они едва знали друг друга, ни летом, когда дом Блэков стал штабом Ордена, а Сириус узником в собственной гостиной. Когда появился Регулус. Теперь Сириус явно чувствовал себя увереннее. Когда украшал дом и младший брат не смотрел особенно осуждающе. Сириус явно чувствовал себя почти хозяином дома. Гарри знал, что настоящий хозяин, Регулус, где-то там, внизу или в библиотеке, и его присутствие, кажется, действовало на Сириуса успокаивающе. Странно. Они всё ещё цапались, всё ещё бросали друг на друга взгляды, от которых Молли хваталась за сердце, но в их вражде появилось что-то новое. Что-то, похожее на усталое перемирие. — Гарри! Голос миссис Уизли долетел снизу, приглушённый этажами, но настойчивый. Он не ответил. Спрятался в тени у стены, где его не было видно, и слушал, как она зовёт его снова, потом снова, а потом её шаги удаляются. Ему было стыдно. Он знал, что она волнуется, что она благодарна ему, что она хочет накормить его, обнять, сделать частью своей большой, шумной семьи. Но он не мог. Не сегодня. Не сейчас. Он хотел уложить мысли в подобие достойной кучи после случившегося. Разговор с Регулусом помог, несомненно. Но только пока Регулус был рядом. Он нашёл убежище в комнате Клювокрыла. Гиппогриф встретил его низким гортанным клёкотом, ткнулся клювом в плечо, выпрашивая угощение. Гарри нашарил в кармане заранее приготовленную дохлую крысу и скормил её Клювокрылу, наблюдая, как острые зубы дробят кости. Это было отвратительно. И почему-то успокаивало. Он думал о Регулусе. Их разговор в библиотеке, если это можно было назвать разговором, застрял в голове, как заноза. Гарри перебирал его слова, перечитывал в памяти, и каждый раз находил что-то новое. «Я тоже чувствовал чужую волю в своей голове». Значит, Регулус понимал. Значит, он знал, каково это, когда твоё тело перестаёт быть твоим. Когда ты смотришь на свои руки и не уверен, что они сделают в следующую секунду. Но Регулус выжил. Регулус вернулся. И теперь он сидел в своей библиотеке, пил мятный чай и писал письма витиеватым почерком, в которых советовал Гарри не умирать. Это было странно. Это было неправильно. И это было единственным, что держало Гарри на плаву. — Я знаю, что ты здесь, — раздался голос Гермионы. Гарри вздрогнул. — Выйди, пожалуйста. Я хочу с тобой поговорить. Он открыл дверь. Гермиона стояла на пороге, раскрасневшаяся от мороза, в волосах — снег. За её спиной, где-то в коридоре, маячили Рон и Джинни. — Я думал, ты на лыжах катаешься с родителями, — сказал Гарри. — Честно говоря, лыжи — не самое любимое моё занятие. — Она пожала плечами. — Я приехала на Рождество сюда. Только не говори Рону — он надо мной смеялся, а я без конца доказывала ему, что кататься на лыжах — большое удовольствие. — Она вздохнула. — Папа с мамой немного огорчились, но я сказала, что все, кто ответственно относится к экзаменам, остаются в Хогвартсе заниматься. Короче, идём в твою спальню, мама Рона растопила там камин и прислала сендвичи. В спальне было тепло. Гермиона стянула куртку, села на кровать Рона рядом с Джинни, и теперь они втроём смотрели на Гарри: выжидающе, встревоженно, по-разному. Рон — виновато. Джинни — с каким-то неясным Гарри вызовом. Гермиона — с той особенной пристальностью, которая означала, что она уже всё поняла и сейчас будет задавать вопросы. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она. — Прекрасно, — соврал Гарри. — Только не ври. Рон и Джинни говорят, что ты от всех прячешься с тех пор, как вернулись из больницы. — Говорят? — Гарри сердито посмотрел на брата с сестрой. Рон уставился в свои ботинки. Джинни не отвела взгляда. — Да, прячешься, — сказала она. — И смотреть ни на кого не хочешь. — Это вы не хотите на меня смотреть! — Может, вы друг на друга по очереди смотрите, просто не совпадаете по времени? — предположила Гермиона. Уголки её губ чуть приподнялись, и Гарри вдруг с раздражением подумал, что она становится похожа на Регулуса, когда вот так пытается разрядить обстановку не вопросом, а колкостью. — Очень остроумно, — огрызнулся он и отвернулся к окну. — Ах, как приятно чувствовать себя непонятым, — съязвила Гермиона. — Знаешь, они мне сказали, что вы подслушали вчера через Удлинители ушей. — Да ну? — Гарри засунул руки в карманы. — Всё обо мне говорили? Ничего, я привыкаю. — Мы с тобой хотели поговорить, — сказала Джинни. — Но ты всё время от нас прячешься. — А я не хочу, чтобы со мной говорили. — Гарри почувствовал, как раздражение поднимается изнутри, горячее, колючее. — Ну, это глупо с твоей стороны, — сказала Джинни. — Из всех твоих знакомых только я одна знаю, каково это, когда ты одержим Тем-Кого-Нельзя-Называть, и могу тебе рассказать. Гарри замер. Он забыл. Как он мог забыть? Джинни — Тайная комната, дневник, Реддл — она прошла через то, что сейчас переживал он, и выжила. — Я забыл, — сказал он. Вина обожгла горло. — Поздравляю, — холодно ответила Джинни. — Прости. — Гарри сел на край кровати, чувствуя себя последним идиотом. — Так ты думаешь… думаешь, и я одержим? — А ты можешь вспомнить всё, что делал? — спросила Джинни. — Были ли у тебя такие провалы в сознании, когда ты не знаешь, чем занимался? Гарри напряг память. Он помнил каждую секунду. Коридоры Хогвартса, Амбридж, отработки, отряд — всё было чётким, ясным. Никаких провалов. — Нет, — сказал он. — Тогда Тот-Кого-Нельзя-Называть не завладел тобой, — твёрдо сказала Джинни. — Когда это было со мной, у меня вылетало из памяти то, что я делала в предыдущие часы. Окажусь где-то и сама не знаю, как сюда попала. Гарри хотел поверить. Он вцепился в её слова, как в спасательный круг, но внутри всё ещё грызла мысль о змее, о зубах, о хрусте рёбер. — А как же этот сон с твоим папой и змеей? — спросил он. — Гарри, у тебя и раньше бывали такие сны, — вмешалась Гермиона. — В прошлом году ты тоже иногда чувствовал, что замышляет Волан-де-Морт. — В этот раз было не так. — Гарри покачал головой. — Я был внутри змеи. Как будто сам был змеей… А вдруг это Волан-де-Морт перенёс меня в Лондон? — Когда-нибудь, Гарри, — Гермиона говорила с таким раздражением, что Гарри почти испугался, — ты всё-таки прочтёшь «Историю Хогвартса», и, может быть, она напомнит тебе, что с территории Хогвартса нельзя трансгрессировать. Даже Волан-де-Морт не в силах заставить тебя вылететь из спальни. — Ты не покидал своей постели, понял? — сказал Рон. — Ты вертелся во сне не меньше минуты, пока мы тебя будили. Гарри встал, прошёлся по комнате. То, что они говорили, звучало здраво. Более того — это было облегчением. И всё же. — Регулус сказал, что тоже чувствовал чужую волю, — вырвалось у него. В комнате стало тихо. Гермиона подняла брови. Рон переглянулся с Джинни. — Регулус? — переспросила Гермиона. — Ты теперь с ним на «ты»? — Он… — Гарри смешался. — Он сказал, что я могу называть его по имени. Немногим после того, как я вернулся с суда с брошью. — Он не принял её обратно, — заметил Рон. — Нет. Сказал, что она теперь моя. — Это… — Гермиона задумалась, — это очень щедро. Фамильные артефакты Блэков стоят целое состояние. — Он странный, — сказала Джинни. — В хорошем смысле. Не похож на других Блэков. — Он — это он, — ответил Гарри. — Он пишет письма, как портрет из восемнадцатого века. Я сначала половины не понимал. А потом привык. — Он тебе прямо говорит «ты»? — спросил Рон с подозрением. — Нет. — Гарри почти улыбнулся. — Он пишет витиевато. «Многоуважаемый Гарри Поттер, чьё имя я теперь позволяю себе писать без фамилии». А в конце — «твой Регулус». — Это жутко, — сказал Рон. — Это аристократично, — поправила Гермиона, и в её голосе послышалось что-то вроде уважения. — В старых семьях так принято. Он тебя принял. — Принял? — Гарри нахмурился. — Ну, как члена семьи. Или как… — она запнулась, подбирая слово. — Как протеже, — подсказал Гарри. — Он так сказал. — Вот видишь, — кивнула Гермиона. — Это большая честь. Для человека, который по праву семьи должен ненавидеть полукровок. — Он их ненавидел. Моих родителей. — тихо сказал Гарри. — Но он говорит, что я не они. И что я лучше. В комнате снова стало тихо. Джинни смотрела на него с сочувствием. Рон с неловкостью. Гермиона с тем особенным выражением, которое означало, что она запоминает каждое слово для последующего анализа. — Ты его цитируешь, — заметила она. — Что? — «Я — не они», «лучше». Ты говоришь его словами. Неосознанно. Гарри открыл рот, закрыл. Он не замечал. — Это хорошо, — сказала Гермиона мягче. — Значит, ты ему веришь. — Я не знаю, — честно ответил Гарри. — Но он не врёт. По крайней мере, мне. Он снова подошёл к окну. Снегопад усилился: белая пелена застилала улицу, делала мир мягче. — Я видел его в ночь, когда мы приехали, — сказал Гарри, не оборачиваясь. — Он сидел в библиотеке. Ждал. Кикимер сказал, что он не спал всю ночь. Ждал вестей о мистере Уизли. — Он волновался? — спросила Джинни. — Не знаю. Он не показывает. — Гарри помолчал. — Но он сказал: «Я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже чувствовал чужую волю в своей голове». И я… я поверил. — Он был Пожирателем, — напомнил Рон. — Метку-то никто не отменял. — Он украл крестраж у Волан-де-Морта, — отрезал Гарри. — Он выпил яд и умер. Какие ещё доказательства тебе нужны? — Никаких, — сказал Рон, поднимая руки. — Я просто… он Блэк. Блэки всегда были тёмными. — А Сириус? — Сириус — другой. — Сириус — Блэк, — возразил Гарри. — И Регулус — Блэк. И они оба — не тёмные. Ну, точнее, Регулус, вроде как, темный маг, но ведь не плохой. Они оба.. В чём-то неправильные. По-разному. Он не добавил «как и я». Но, кажется, это и так было написано у него на лице. Гермиона встала, подошла к нему, встала рядом. Глядя на снег за окном, сказала. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Я думаю, тебе повезло. С ним. Не у каждого есть взрослый, который готов сидеть в библиотеке всю ночь и ждать, когда тебе понадобится помощь. Гарри не ответил. Но внутри, там, где жила его вечная, глухая тоска по родителям, что-то чуть потеплело. *** К сочельнику дом преобразился. Гарри никогда не видел ничего подобного. Потускневшие люстры, которые помнили ещё прадеда Регулуса, теперь были опутаны гирляндами из остролиста, золотой и серебряной канителью. На вытертых коврах искрились сугробы волшебного снега: он не таял, не холодил ноги, но создавал ощущение, что ты находишься в сказке. Большая ель, добытая Наземникусом Флетчером неизвестно где, заслонила собой фамильное древо Блэков. Её украшали живые феи, которые перелетали с ветки на ветку, роняя искристую пыльцу. На высушенные головы эльфов, Регулус поморщился, увидев это, но промолчал, надели красные колпаки и приклеили белые бороды. Они выглядели почти милыми. Почти. — Это ужасно, — сказал Регулус, проходя мимо Гарри. Трость стучала по полу, сюртук был тёмно-синим, на лацкане — брошь в виде ворона, не та, которую он отдал Гарри, а другая, поменьше. — Но Сириус счастлив и не донимает меня. Поэтому я терплю. — Вы могли бы сказать ему, чтобы он убрал это, — заметил Гарри. — Мог бы. — Регулус остановился, посмотрел на голову эльфа с красным колпаком. — Но тогда он обидится. А потом напьётся. А потом мы поссоримся. И Молли будет плакать. Ради чего? — Ради эстетики? Регулус посмотрел на него долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Ты начинаешь понимать аристократические компромиссы, Гарри. Это пугает. Он ушёл, оставив Гарри стоять посреди коридора с ощущением, что его только что похвалили. Или высмеяли. С Регулусом это было трудно понять. *** Рождественским утром Гарри проснулся от громкого хлопка. Над его кроватью, раскачиваясь на невидимых нитях, висела модель «Молнии» — подарок от Тонкс, который теперь летал по комнате, выписывая замысловатые петли. Гарри сел, протёр глаза. У ног кровати высилась горка подарков. Рядом Рон уже разворачивал свои, шурша обёрточной бумагой и тихо ругаясь на то, что Гермиона снова подарила ему что-то полезное. — Планировщик домашних заданий, — сказал он, показывая Гарри книжку. — Она меня ненавидит. — Она тебя любит, — поправил Гарри. — Поэтому и дарит полезные вещи. — Это одно и то же? Гарри разобрал свои и тоже нашел сверток, надписанный рукой Гермионы. В нем оказалась книжка, похожая на дневник, только когда ты раскрывал его на любой странице, она громко возвещала что-нибудь вроде «Завтра, завтра, не сегодня — так ленивцы говорят». От Сириуса и Люпина — «Практическая защитная магия и её использование против Тёмных искусств», в четырёх томах, с движущимися иллюстрациями. Для ордена. Хагрид подарил меховой бумажник с клыками, который Гарри решил не открывать после того, как Рон чуть не лишился пальца. Рон — коробку Всеароматного горошка . От Молли и четы Уизли Гарри получил джемпер ручной вязки, с буквой «Г» на груди, и пирожки с изюмом и орехами. Добби — картину, на которой, как утверждала надпись на обороте, был изображён Гарри. Гарри решил поверить эльфу на слово. — А это от кого? — спросил Рон, кивая на длинную узкую коробку, перевязанную серебряной лентой. На ней не было подписи, только герб, подозрительно похожий на тот, что висит в гостиной. Гарри взял её в руки. Коробка была тяжёлой. Он осторожно снял ленту, открыл крышку, внутри, на чёрном бархате, лежало перо. Не обычное, не гусиное, а тонкое, серебряное, с гравировкой в виде виноградной лозы. При ближайшем рассмотрении Гарри понял, что виноград это не просто узор: ягоды были крошечными рубинами, листья — изумрудами. — Это же… — Рон присвистнул. — Это стоит целое состояние. — Это от Регулуса, — сказал Гарри, и вдруг почувствовал, как горло сжалось. Под пером лежала записка. На пергаменте с гербом Блэков, витиеватым почерком, который Гарри уже научился читать без труда: «Гарри Поттер, чьё имя я теперь позволяю себе писать без фамилии, — Это перо принадлежало моему деду, Арктуру Блэку. Он говорил, что хорошее перо — половина успеха в любом деле, будь то письмо, заклинание или война. Я не знаю, правда ли это. Но я знаю, что твои письма доходят до меня даже тогда, когда ты пишешь их в гневе, а перо скрипит и царапает бумагу. Возможно, с этим будет легче. Или хотя бы красивее. С Рождеством. Регулус Арктурус Блэк, глава рода, который надеется, что ты не будешь использовать этот подарок для написания жалоб на Амбридж. Хотя, если будешь — сделай это достойно. P.S. Перо зачаровано так, что чернила не засыхают. И не пачкают пальцы. Знаю, как ты пишешь. P.P.S. Весёлого Рождества. Гарри перечитал записку три раза. Потом — ещё раз. — Он что, всегда так пишет? — спросил Рон, заглянувшим в записку через плечо друга. — Всегда, — ответил Гарри, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на улыбку. *** Гостиную, когда Гарри спустился, уже заполнили люди. Сириус, одетый в новый свитер от Молли, разливал глинтвейн и хохотал над чем-то, что сказал Люпин. Близнецы сидели на полу, окружённые ворохом обёрточной бумаги, и спорили, чей подарок от Гермионы полезнее. Рон и Джинни помогали Молли накрывать на стол. Гермиона стояла у окна, читала книгу и делала вид, что не замечает, как Фред подкладывает ей в карман мятные пирожные. Регулус сидел в своём кресле, не во главе стола, а в углу, у камина, откуда было видно всех. На нём был тёмно-синий сюртук, серебряный жилет, безупречная причёска. Рядом, на подлокотнике, лежала трость. В руках, бокал с чем-то прозрачным, почти не выпитым. Он смотрел на всё это: на шумных Уизли, на Сириуса, который смеялся в голос, на Гарри, который спускался по лестнице, и в его глазах было что-то, что Гарри не умел называть. Не грусть. Не радость. Что-то между. — Регулус, — сказал Гарри, подходя к нему. — Спасибо за перо. Оно… красивое. — Перья Блэков всегда были красивыми, — ответил Регулус. — Это часть нашего проклятия. — То, что ваш дед говорил про хорошее перо, это правда? Регулус чуть усмехнулся. — Мой дед говорил много чего. Половина — правда, половина — попытка казаться умнее, чем он был. Это — из второй половины. Но перо действительно хорошее. Он отпил из бокала воду, как догадался Гарри, и добавил: — Ты не обязан носить его с собой. Или использовать. Подарок это дар, а не долг. — Я буду использовать, — сказал Гарри. — Мне надоело, что мои письма выглядят как каракули домового эльфа. — Твои письма выглядят как каракули домового эльфа с сотрясением мозга, — поправил Регулус. — Но я ценю попытку. Он поднял бокал, Гарри нечего было поднимать, поэтому он просто кивнул. Регулус кивнул в ответ. — Весёлого Рождества, Гарри. — Весёлого Рождества, Регулус. *** Позже, когда все разошлись по комнатам: кто-то спать, кто-то читать, кто-то доедать пирожные, Гарри спустился на кухню за водой. Он уже взял стакан, уже наполнил его из кувшина, когда услышал голоса из гостиной. Не шум, просто тихий разговор. Он подошёл ближе, остановился у двери, не входя. — …вы не виноваты, Молли, — говорил Регулус. Его голос был тихим, ровным, но в нём звучало что-то, чего Гарри раньше не слышал. Мягкость. Почти нежность. — Дети иногда делают глупости. Они обижают тех, кто их любит, потому что уверены: любовь никуда не денется. Это не жестокость. Это глупость. — Он вернул джемпер, — голос Молли дрожал. — Без записки. Даже не спросил об отце. — Он вернул джемпер, — повторил Регулус. — Это значит, он думал о вас. Не так, как вы хотите, но думал. Если бы ему было всё равно, он бы выбросил его. Или сжёг. Он вернул. Оставил шанс. — Как вы можете быть таким спокойным? — Молли всхлипнула. — Вы его не знаете. Перси — он был таким хорошим мальчиком… — Я знаю Сириуса, — сказал Регулус. — Он ушёл из дома в шестнадцать. Наговорил матери таких слов, что она выжгла его с гобелена. Я думал, что навсегда. И вот он здесь. Сидит в моей гостиной, пьёт глинтвейн и поёт рождественские гимны фальшиво, как раненый дракон. — Это другое. — Это то же самое, — возразил Регулус. — Просто прошло больше времени. Перси вернётся. Не завтра. Не через месяц. Но вернётся. Когда поймёт, что министерские кресла холодные, а дома тепло. — Откуда вы знаете? — Я не знаю, — ответил Регулус. — Я надеюсь. Блэки иногда надеются. Это наше семейное проклятие. Молли засмеялась — сквозь слёзы, но искренне. — Вы невыносимы, Регулус Блэк. — Я знаю. Мне говорили. Мой брат, близнецы, ваш муж. Даже Гарри. — Гарри вас уважает. — Гарри Поттер уважает всех, кто не пытается его убить, — сухо сказал Регулус. — Это не достижение. — Он вас цитирует, — сказала Молли. — Гермиона сказала. Он говорит вашими словами. В гостиной стало тихо. Гарри замер у двери, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле. — Это пройдёт, — сказал Регулус. — Когда он поймёт, что я не всегда прав. — А вы не всегда правы? — Я никогда не прав, — ответил Регулус. — Но иногда я говорю то, что ему нужно услышать. Это разные вещи. Шаги. Регулус встал, трость стукнула об пол. Гарри отступил от двери, прижался к стене в коридоре, но Регулус не вышел. Он остановился у порога, и Гарри увидел его силуэт в проёме: прямой, тонкий, с тростью в руке. — Гарри, — сказал Регулус, не оборачиваясь. — Ты уже взял воду? Или так и будешь стоять под дверью, как шпион? Гарри вышел из тени. В руке у него всё ещё был стакан. — Вы знали, что я здесь? — Дом знает, — сказал Регулус. — А я — хозяин дома. Входи уже. Не нужно трястись за стеной. Гарри вошёл в гостиную. Молли сидела на диване, вытирая глаза краем фартука. При виде Гарри она улыбнулась устало, но тепло, как и всегда. — Миссис Уизли, — сказал Гарри. — Перси — идиот. Но он вернётся. Регулус прав. — Так ты действительно его цитируешь? — спросила Молли. — Кажется, да. Ну, не сейчас. Но возможно иногда, — сказал Гарри и посмотрел на Регулуса. Тот стоял у камина, опираясь на трость, и в его глазах горело что-то, что Гарри не умел называть. Гордость? Удовольствие? Или просто усталое облегчение от того, что его услышали? — Иди спать, Гарри, — сказал Регулус. — Завтра будет новый день. И новые глупости, которые тебе придётся исправлять. — Вы будете рядом? — спросил Гарри. Вопрос вырвался раньше, чем он успел его обдумать. Регулус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я буду в библиотеке, — сказал он наконец. — Как обычно. Гарри кивнул. Поставил стакан на стол, пожелал спокойной ночи Молли и вышел. В коридоре он остановился. Закрыл глаза. — Он будет в библиотеке, как обычно, — повторил он шёпотом. И почему-то ему стало легче.