Wish you never met me

Минхо сидит на кухне долго. Курит. Одну за другой. В голове — ад. Плечо ноет. Шов тянет при каждом движении, но он не обращает внимания. Или делает вид. Виски, который он пьёт уже который час, не помогает — только сильнее мутит, и голова идёт кругом. Потеря крови, алкоголь, эта бесконечная ночь. Но он всё равно пьёт. Потому что если остановится — придётся думать. А думать он не хочет. Он потягивает полупустую бутылку, затягивается сигаретой. Дым смешивается с запахом виски, оседает в лёгких. — Идиот, — говорит тихо. — Конченный идиот. Опускает голову на предплечья. Вообще ничего не понятно. "Дали задание, сказали притвориться. А всё превращается в какой-то цирк. И клоун здесь не Джисон. Завалил вопросами новичка, поцеловал. Минхо, ты в своём уме?" "Он провоцировал", — шепчет внутренний голос. — "У меня с этим проблемы". Минхо усмехается. Горько. Криво. По хорошему, надо бы пойти и сказать: "Жди завтра другого напарника. Или будешь работать в одиночку, Хан Джисон. Потому что ты невыносим". А ещё слишком странный. Проверить его по другим источникам? Босс, наверное, уже сто раз это сделал. Иначе бы это чудо в перьях точно сюда не попал. — Универ, курсы, — усмехается Минхо себе в губы. — У тебя хотя бы это было. А я... Он останавливает эту мысль. Слишком трудно вспоминать прошлое. Из комнаты доносится шорох. Джисон ходит туда-сюда — Минхо слышит шаги, скрип половиц. Потом тишина. Потом снова шаги. Как зверь в клетке. Минхо сжимает пальцами край стола. "Хочет войти? Или боится?" Он не знает. И не хочет знать. Потому что если Джисон войдет сейчас, Минхо не уверен, что сможет снова его оттолкнуть. А если не сможет — что тогда? Плечо стреляет болью, когда он поднимает бутылку. Морщится, трогает бинты — влажные. Кровь всё ещё сочится. Нужно перевязать. Нужно лечь. Нужно... "Ничего не нужно". Минхо допивает виски. Ставит бутылку на стол. Прикрывает глаза. Делает глубокий вдох. В комнате тихо. Джисон, кажется, сел в кресло. Или затих. Или ждёт. Тоже чего-то ждёт. Он поднимается с места. Морщится от боли — оперся больной рукой о стену. Выходит в комнату. Джисон сидит в кресле, откинув голову на спинку. Глаза закрыты, губы слегка приоткрыты, дыхание ровное. Спит, сложив руки на груди. Минхо смотрит. С минуту. Просто смотрит. На лицо, которое во сне выглядит неострым. Не играющим. Просто... молодым. Испуганным. Похожим на того, кем он, может быть, и является на самом деле. Сухо тоже так выглядел, когда спал, — приходит мысль. И тут же Минхо её давит. Потому что это нечестно. Потому что он не знает. Потому что боится узнать. "Боюсь", — повторяет он про себя. — "Вот оно. Я боюсь." Завтра. Всё завтра. Он отчитается, он попросит замену. И станет легче. Потому что ничего страшного не произошло. Взрослые люди, пьяная слабость. Всё забудется. Он стягивает плед с дивана. Накрывает Джисона. Сам идёт к окну. Берёт бинокль, чтобы проверить Кана. У того темно. Но машина на месте. Значит добрался. Минхо стоит еще долго. Смотрит в темноту. Чтобы не смотреть на кресло. Не слышать дыхание. Не думать. Бинокль дрожит в руках. Минхо замечает это, усмехается. Опускает. Подходит к кровати. Садится на пол, откинув голову назад. Поджимает колени, опирается на них предплечьями. Руки свисают. В комнате тихо. Только дыхание Джисона — ровное, спокойное. Единственное, что сейчас держит его здесь. "В порту через неделю", — всплывает в голове. — "Это всё, что я слышал." Голос Джисона тогда звучал неуверенно. Или Минхо просто хотел так думать? Он закрывает глаза. Веки тяжелеют. Перед тем как провалиться в сон, он слышит, как Джисон вздыхает во сне. И думает: может, завтра я проснусь и пойму, что делать. *** Минхо просыпается от того, что не может пошевелиться. Тело — сплошная боль. Плечо горит, голова раскалывается, во рту — вкус вчерашнего виски и сигарет. Язык будто наждачный, горло дерет. Он лежит с закрытыми глазами и пытается вспомнить, где находится. Квартира. Задание. Кан. Клуб. Джисон. Мысль бьёт током, и Минхо открывает глаза. В кресле пусто. Плед аккуратно сложен на подлокотнике. Солнце уже высоко — полоска света тянется через всю комнату, золотит пыль в воздухе. Тишина. Только где-то в соседней квартире работает телевизор, и это единственное, что напоминает о реальности. "Свалил", — думает Минхо. — "Ну и хорошо." Он садится. Мир качнулся — резко, больно. Внутри всё плывёт, желудок подкатывает к горлу. Он хватается за край кровати, зажмуривается. Ждёт, когда перестанет мутить. Плечо отзывается глухой, пульсирующей болью. Бинты намокли за ночь, на подушке — бурое пятно. Кровь всё ещё сочится, пропитывая ткань. Пытается встать. Ноги не слушаются, дрожат. Делает два шага к ванной — и останавливается, вцепившись в косяк. Перед глазами плывёт. Он ждёт, когда отпустит. Секунду. Другую. Третью. Не отпускает. Идёт дальше. Через силу. Через головокружение. Каждый шаг даётся тяжело, будто идёшь по дну океана. Стены кажутся слишком близкими, воздух — слишком плотным. В ванной включает свет. Щурится от резкой белизны. Поднимает глаза на зеркало. На него смотрит чужой человек. Бледный, опухший, с синяками под глазами. На скуле — царапина, о которой он даже не помнит. Губы припухшие — след от вчерашнего. Минхо трогает их пальцами. Он помнит. Помнит, как губы Хана прижимались к его . Как он горячо выдыхал. Минхо отдёргивает руку, будто обжёгся. Отворачивается. Не может смотреть. Душ помогает. Не справляться с мыслями, но хотя бы стоять ровно. Горячая вода стекает по спине, по плечу, щиплет рану. Минхо морщится, но не убавляет температуру. Нужно проснуться. Нужно собраться. Нужно забыть. Вода течёт, пар заполняет маленькую ванную. Минхо стоит под струёй, уткнувшись лбом в кафель, и пытается не думать. О том, что было вчера. О том, что будет сегодня. О том, что Джисон, наверное, уже ушёл. И это правильно. Это хорошо. "Тогда почему так пусто в груди?" Он давит эту мысль, не даёт ей развернуться. Выключает воду. Стоит ещё секунду, слушая, как капли падают на кафель. Потом выбирается наружу. Накидывает полотенце на шею, даже не пытаясь вытереться. Вода капает с волос на грудь, на плечи, на бинты. В комнате пахнет кофе. Джисон стоит у окна. Волосы влажные — тоже мылся. Прилипли к виску, к шее. На нём простая светлая футболка, джинсы, носки. Босиком. Такой простой. Домашний. Не похожий на того, кто вчера провоцировал, выигрывал в покер и зашивал рану. Он оборачивается. Улыбается коротко, почти по-доброму. И Минхо ловит себя на мысли:" настоящая ли улыбка?" Он не знает. Но замечает, как напрягаются плечи Джисона. Как он затягивается слишком часто — сигарета в пальцах почти догорела, пепел вот-вот упадёт на пол. Как сжимает кружку чуть сильнее, чем нужно. И как его взгляд на секунду задерживается на груди Минхо — ещё голой, с каплями воды, с бинтами на плече. А потом быстро отводит глаза. — Кофе на столе, — говорит Джисон. Голос спокойный, ровный. Слишком спокойный. — Я не просил, — отвечает Минхо сухо. Потирает плечо, проверяя, не разошёлся ли шов. — А я не спрашивал. Короткая пауза. Слова повисают в воздухе — те же, что были в их первую встречу. Но сейчас они звучат иначе. Не как вызов. Как... привычка. — Следил за Каном? - бросает Минхо, голос твёрдый. Только о работе. — Проснулся в шесть. Вышел покурил на балкон. Потом обратно в кровать, но не спал. Проверил телефон пару раз. Вот это жизнь... — Джисон усмехается. Минхо дёргает уголком губ. "Он спал мало. Часов пять. Может, меньше. Следил. Ответственный чёрт." Звонит телефон. Минхо хватает его, как спасательный круг. — Да, Сынмин. Давай быстрее, — говорит он раздражённо. Потому что не может говорить спокойно. Потому что голос выдаст слишком много. Сынмин в трубке громкий. Возмущенный. Минхо слушает вполуха. Морщится, трёт переносицу. Ждёт, когда закончит. — Я еще домой заехать хочу, — говорит он, когда наступает пауза. И отключается, не дожидаясь ответа. Джисон смотрит. Молчит. Минхо ловит его взгляд — на секунду. В этих глазах что-то мелькает. Вопрос? Обида? Или тоже — облегчение? — Допил кофе? Собирайся. Прибери тут. Сынмин скоро приедет. Бросает он и тянется к аптечке. Смотрит вниз. На полу — пуговицы. Белые, мелкие, вчерашние. Разлетелись по всему пространству у кровати. Одна закатилась под тумбочку. Другая лежит у ножки кресла. Минхо смотрит на них, и внутри всё сжимается. Он нервно сметает их рукой в угол. Слышит, как они звенят, ударяясь о плинтус. Потом стучат друг о друга, затихают. Смотрит еще пару секунд, стиснув зубы и уходит на кухню. Опирается ладонью о стол. Стоит так, опустив голову, сжимая пальцами край столешницы. Слишком много эмоций. Слишком. Он садится на стул. Смотрит на рану. Морщится. Болит, ноет, тянет при каждом движении. Пытается перевязать себя. Получается криво, слабо. Пальцы не слушаются — дрожат. Бинт ложится неровно, но он не переделывает. Не хватает сил. Смотрит на кружку с кофе. Тёмный, горячий, без сахара. "Сама заботливость", — думает он. Слова вышли бы язвительными. Внутри же — что-то тёплое, незнакомое, от чего хочется стиснуть зубы. Минхо делает глоток. Кофе горький, обжигающий. Но это — как свежий воздух. Как якорь, который держит его на месте. Не даёт уплыть в панику, в воспоминания, в мысли о том, что произошло вчера. И о том, что не произошло. Он подкуривает сигарету. Затягивается. Прикрывает глаза. Легко. Впервые за всё утро легко. Слышит, как на улице сигналит машина. Сынмин. Пора. Нехотя поднимается. Идёт к шкафу, находит чистую футболку, джинсы. Одевается быстро, наспех. Футболка задевает плечо, он морщится, но не останавливается. Он видит краем глаза как Джисон поправляет кровать. Разглаживает простыню, поправляет подушку. Делает это медленно, тщательно. Потом наклоняется, собирает пуговицы. Минхо замечает, как тот замирает с одной в пальцах. Рассматривает её. Маленькую, белую, ничем не примечательную. Потом убирает в карман джинсов. Не выбрасывает. Убирает. Минхо отворачивается. Хватает ключи с тумбочки, проверяет, что взял всё. Джисон уже в коридоре, ждёт у двери. Он открывает дверь и быстро выходит, не дожидаясь. Побыстрее бы уйти. *** Джисон задерживается в дверях, когда в кармане вибрирует телефон. Он быстро достаёт его. На экране — Я.Ч. — Я тебе уже сто раз звонил, — выдыхает он одними губами. Сбрасывает. Отписывается: «Еду к боссу. Оставим на вечер». Отправляет и суёт телефон в карман. За спиной захлопывается дверь. Он замечает Минхо у лифта. Тот тычет в кнопку, будто это может помочь кабине подняться быстрее. — Сегодня я тоже пешком? Или соизволишь и мне войти? — Хан кивает в сторону лифта. Усмехается. Усмешка выходит нервной, слишком острой. Минхо замирает с рукой у кнопки. Медленно поворачивает голову. Взгляд в упор. Джисон не может понять, что он значит. Злость? Усталость? Что-то ещё, чему нет названия? — Шутник, — бурчит Минхо. Отворачивается. — Чёртова железяка. Он ударяет по дверям лифта, и те разъезжаются. Неохотно, будто нехотя открываются, впуская их. Хан не может сдержать смешок. Короткий, нервный. Минхо лишь фыркает и заходит внутрь. Хан следом. Они машинально тянутся к кнопкам с цифрами. Всего на секунду соприкасаются пальцами. Минхо тут же отстраняется. Будто обжёгся. Отходит к стене, складывает руки на груди. Смотрит в пол. Хан поджимает губы. Нажимает нужную кнопку. Лифт дёргается, начинает движение. Внутри душно, свободно, но кажется, что теснее этого помещения не существует. Джисон знал, что это утро будет тяжёлым. Но чтобы настолько. Они вообще не поговорили. Вернее, о том, что было вчера. "Возможно, это лишнее. Возможно, ничего и не было. Для Минхо." Хан смог поспать всего лишь час — и во сне видел только горящие глаза Минхо, когда тот потянулся за поцелуем. "Он умеет быть живым. Он не бездушный, как думал я при первой встрече." Пальцы невольно касаются следа на шее. Сейчас он спрятал его за воротник куртки. Но утром в зеркале едва мог смотреть на него. Потому что воспоминания хлынули градом. Он помнил всё. До момента, пока не уснул. И был удивлён и сердит одновременно. Его накрыли пледом. Накрыл тот, кто сейчас стоит за спиной и прожигает взглядом. А с утра бросался только колкостями и грубостью. В зеркале лифта — мутном, исцарапанном — Джисон видит отражение Минхо. Тот смотрит не в пол. Смотрит на его руку. На пальцы, которые касаются шеи. На след, который Джисон пытается спрятать. Их взгляды встречаются в зеркале на секунду. Минхо тут же отводит глаза. Смотрит на дверь. На кнопки. На что угодно, только не на него. Джисон опускает руку. Сжимает пальцы в кулак, прячет в карман. Лифт едет медленно. Слишком медленно. Каждый этаж — вечность. Они застряли здесь, в этой тесной кабине, и Джисон чувствует, как воздух становится тяжелее. Как каждый вдох — усилие. Как сердце колотится где-то в горле. Он слышит дыхание Минхо за спиной. Ровное, спокойное — или старается таким быть. "Три", — думает Джисон, глядя на горящие цифры. — "Два". Лифт дёргается, останавливается. Двери разъезжаются. Хан выходит первым. Не потому, что спешит. А потому, что больше не может стоять рядом. — Я вроде вас до дому подвозил, а выглядите так, будто из ада вернулись, — подмечает Сынмин, когда они выходят из здания. Он стоит, облокотившись о капот. Затягивается, поглядывает на часы. Выглядит уставшим — под глазами тени, плечи опущены. Ночь тоже не прошла для него даром. — Отличное настроение, Ким? — спрашивает Минхо. Голос полон раздражения. Или это просто усталость делает его таким? Сынмин кивает. Улыбается. Криво, но искренне. — Вот с ним... шути, — говорит Минхо, указывая пальцем на Джисона. — А меня вези домой. Сынмин и Джисон переглядываются. — Я не понял, Ли Минхо, — взрывается Сынмин, догоняя его. — Ни стыда, ни совести. Я, значит, срываюсь сюда, бросаю дела. А ты ещё и хамишь вместо "доброе утро, дорогой друг"? Минхо останавливается у дверцы. Задерживает пальцы у ручки. Выдыхает шумно. — Мы едем или как? — наконец говорит Минхо, бросая короткий взгляд на Сынмина. Ким поджимает губы. Хмурится. Но в глазах — не злость. Беспокойство. Он видит, в каком состоянии Минхо, и это его пугает. Просто он не умеет показывать это иначе. — Я тебя сейчас так отвезу, что мало не покажется, — говорит он сердито. И машет Джисону: — И ты... живо в машину. Джисон даже не знает, как реагировать. Хочется смеяться и злиться одновременно. Он перехватывает взгляд Сынмина — быстрый, оценивающий. Тот смотрит на него, потом на Минхо, потом снова на него. Что-то просчитывает. Что-то понимает. — Как спалось, Джисон-сси? — спрашивает Сынмин с лёгкой усмешкой. — На новой квартире? Не мешал старший? Джисон чувствует, как Минхо за спиной каменеет. — Отлично, — отвечает он легко, с той самой улыбкой, которую уже научился включать по команде. — Кровать удобная. А старший... — он делает паузу, чувствуя на себе взгляд Минхо, — старший был на высоте. Сынмин усмехается. Минхо молчит. И в этой тишине — напряжение, которое Сынмин, кажется, не замечает. Или делает вид. Джисон садится в машину. Сынмин громко хлопает дверью, включает музыку на всю громкость. Уже традиция. Хан усмехается. Косится на Минхо. Тот сидит, откинувшись на спинку, пальцы сжаты на коленях. Лицо бледное, под глазами — тени. "Ему больно. Ему плохо из-за алкоголя, из-за раны, из-за всего, что случилось вчера. Но что я могу сделать? И должен ли делать что-то, когда мне не верят?" — Ким, будь человеком, выключи, — говорит Минхо, потирая виски. — Я тебя не слышу. Ты меня обидел, — кричит Сынмин сквозь музыку. Минхо не отвечает. Отворачивается к окну. Хан поджимает губы. Смотрит на него. На профиль. На губы, которые он вчера целовал. На напряжённую линию челюсти. На пальцы, которые впиваются в колено — так сильно, что костяшки побелели. "Ему больно", — думает Джисон. — "И я ничего не могу сделать. Потому что не имею права. Потому что он не позволит. Потому что между нами — стена, которую я сам построил." Он ловит себя на мысли, что повторил бы. Вчерашнее. Так глупо и наивно. Но правда. Потому что есть что-то в Минхо — странное, тёмное, притягательное. Что-то, от чего хочется лезть под кожу. Что-то, что делает его живым — не тем холодным, каменным человеком, каким он казался в первую встречу. "А может, я просто сошёл с ума?" Он не может ответить на этот вопрос. Потому что всё произошло слишком быстро. Обычная шутливая проверка на прочность напарника как-то быстро переросла во что-то, чему Хан не может дать название. "Так не бывает", — думает он. — "Просто адреналин. Испуг за его жизнь. Потому что он спас меня. А я даже спасибо не сказал". Он смотрит в окно. На улицы, которые проплывают мимо. На людей, которые живут обычной жизнью, не зная, что такое — сидеть в машине с человеком, который целовал тебя вчера, а сегодня делает вид, что ты пустое место. Сынмин сворачивает к дому Минхо. Тот даже не смотрит, куда едут — знает дорогу с закрытыми глазами. — Приехали, — объявляет Сынмин, тормозит. — Я даже не спросил зачем. Как-то вылетело... — Можете ехать. Я на своей. Минхо открывает дверь. Выбирается наружу. Останавливается, опирается на крышу, пережидая головокружение. Потом захлопывает дверь, не глядя на них. Сынмин опускает стекло. — Ты идиот? В таком состоянии на своей? — Я в порядке. Езжай, я следом, — говорит Минхо, махнув рукой. — Прибью, — бурчит Сынмин. — Вообще тормозов не видит, когда злой. "Злой," — повторяет тихо Хан. Наблюдает, как Минхо входит в дом. Как двигается — чуть скованно, бережёт плечо. Как сжимает зубы, когда перешагивает порог. Как не оборачивается. Ни разу. Сынмин трогается с места. Джисон успевает только мельком разглядеть дом Минхо. Обычный, неприметный. Но рядом — сад. Джисон смотрит внимательнее. Сад запущен. Кусты разрослись, дорожки заросли травой, где-то валяются старые горшки, перевёрнутые, пустые. Будто когда-то здесь всё было иначе. Будто кто-то старался. А потом — бросил. Сынмин ловит его взгляд в зеркале заднего вида. Хмыкает. — Заметил? — Что с ним? — Джисон кивает в сторону сада. — Выглядит как после войны. Сынмин сворачивает, выруливая на главную дорогу. — Раньше там всё цвело. Было кому ухаживать. А теперь... — Он замолкает. Пауза затягивается. — А что случилось? — Джисон спрашивает осторожно. Не хочет давить, но любопытство разрывает изнутри. Сынмин смотрит на дорогу. Жуёт губу. Потом говорит тихо, почти нехотя: — Нелёгкое прошлое. — Короткий взгляд в зеркало. — Но не спрашивай меня, что именно. Я не сплетник. Джисон кивает. Не задаёт больше вопросов. Смотрит в окно. Дом Минхо уже скрылся за поворотом, но картина запущенного сада стоит перед глазами. "Раньше там всё цвело", — думает он. — "Было кому ухаживать. Минхо? Или..." Он не даёт мысли закончиться. Трясёт головой. "Что-то случилось", — понимает Джисон. — "Что-то, что заставило его всё сломать." Музыка всё так же громкая. Сынмин ведёт машину, напевая что-то себе под нос. А Джисон смотрит в окно и думает о саде, который больше не цветёт. О человеке, который когда-то, возможно, заботился о живом. А теперь — не может. Или не хочет? Или боится? Он не знает. Но хочет узнать. И это страшнее всего.