Wish you never met me

*** В столовой шумно. Феликс сидит на стуле верхом, обхватив спинку, и крутит в пальцах зажигалку. Хёнджин, как обычно, стоит рядом, делает вид, что листает телефон, но на самом деле внимательно слушает. Чанбин уже успел набрать целую гору еды и теперь медленно, но методично её уничтожает. Сынмин стоит у окна, сложив руки на груди, и смотрит на них с выражением человека, который всё просчитал на три хода вперёд. — Чё сидим? Чё молчим? — Феликс первым нарушает тишину, крутя в пальцах зажигалку. —Я например думаю, — лениво отзывается Чанбин, не отрываясь от тарелки. — О чём? — О том, доесть бутерброд сейчас или приберечь на потом. — Я не про еду! — Феликс закатывает глаза. — Я про Джисона и Минхо. — А, про этих, — Чанбин наконец отрывается от еды, вытирает рот рукавом. — А что про них? — Что — что? Мы тут сидим, гадаем, а они там, может, уже... — Не договаривай, — перебивает Хёнджин, делая вид, что листает телефон. — Почему? — Потому что у меня потом будут нездоровые фантазии. — У тебя и так они нездоровые, — фыркает Феликс. — Мои фантазии это моё личное дело. — Ваши фантазии это моя головная боль, — Сынмин отрывается от окна, садится за стол. — Давайте уже определимся со ставками. — Я первый! — Феликс поднимает руку. — Ставлю на то, что Джисон остался у Минхо. И они уже помирились. Пьют чай или что-то покрепче. — Аргументы? — Чуйка, — Феликс тычет себя в грудь. — У меня на такие вещи чуйка. — Твоя чуйка в прошлый раз привела нас в заброшенный склад, где вообще никого не было, только крысы. — напоминает Хёнджин. — Зато мы хорошо провели время! Покормили животных. — Ты кормил. А я замёрз. — Не ной. — Я не ною, я возмущаюсь. — Мальчики, — Сынмин постукивает по столу. — Ставки. — Я думаю, что Джисон остался, но они не помирились, — Чанбин наконец включается в разговор. — Минхо злой, Джисон наглый, это же классика. Они будут сидеть в разных углах и делать вид, что друг друга не замечают. А потом Минхо скажет: "Еда в холодильнике, идиот", а Джисон скажет: "Я не голоден, придурок", а потом они оба пойдут на кухню и будут молча есть. Романтика. — Ты проецируешь свои отношения на чужие, — замечает Хёнджин. — А ты не лезь. У меня опыт. — У тебя опыт только в поедании бутербродов. — И в любви тоже! — Чанбин обиженно надувает щёки. — Спроси у Сынмина. Сынмин, который до этого делал вид, что его это не касается, вздыхает. — Бин, мы не обсуждаем наши отношения при всех. — Почему? Они образцовые! — Мы с тобой пара, которая однажды чуть не подорвала склад с оружием, потому что ты отвлёкся на мою улыбку, — Сынмин поправляет очки. — Это не "образцовые", это "чудом выжившие". — Но романтично же! — Меня сейчас стошнит, — Феликс зажимает рот. — Хёнджин, скажи им, чтобы они прекратили. — Они не прекратят, — Хёнджин пожимает плечами. — Это биологическое. — Что значит биологическое? — Влюблённость. Она заразна, но не смертельна. — Ты сегодня прямо поэт. — Я сегодня не выспался, потому что кто-то смотрел фильм ужасов до трёх ночи, — Хёнджин смотрит на Феликса. — Ты тоже смотрел! — Я боялся, что ты испугаешься и разбудишь весь дом. — Я ничего не боюсь! — Ты вцепился в мою руку и не отпускал полтора часа. — На самом деле, я защищал тебя! — От телевизора? — От монстров, которые могут вылезти из телевизора! И вообще, ты сам пришёл, — говорит Феликс обиженно. — Ты меня к себе позвал, потому что скучно было и попкорна много, — бурчит Хёнджин, дёрнув уголком губ. — Вот видишь, я о тебе забочусь, — Феликс тычет ему локтем в бок. Хван качает головой. Коротко усмехается. — Так, — Сынмин хлопает по столу. — Оставьте свои семейные разборки на потом. У нас ставки. Феликс и Хёнджин замолкают, но продолжают сверлить друг друга взглядами. — Кстати, — Сынмин достаёт телефон, — я же звонил Джисону. — И? — Чандин подаётся вперёд. — Сказал, что документы передал, кактус тоже. И голос такой бодрый, даже слишком. — Слишком бодрый? — Чанбин перестаёт жевать. — Это как? — Ну, знаешь, когда человек пытается звучать нормально, но при этом у него голос на полтона выше обычного и он слишком быстро отвечает на вопросы. И знаешь, что самое смешное? — Что? — Феликс ржал в трубку на фоне, пока я разговаривал. Джисон точно подумал, что мы что-то задумали. — Так мы же задумали, — пожимает плечами Феликс. — Да, но он об этом знать не должен, тупица! — Сынмин повышает голос. — Кто тупица? Иди сюда! Феликс вскакивает, но Хёнджин ставит блок рукой ему в грудь. — Спокойно. Он не со зла. — А с чего тогда, по доброте душевной? — Ну ты реально иногда ведёшь себя как тупица, — невозмутимо отвечает Хёнджин. — Но он не должен был этого говорить вслух. — Ты меня защищаешь или обсираешь? — И то, и другое. Это называется дружба. — Какая к чёрту дружба! — Феликс, блять. - рычит Сынмин. — Чего взъелся? Чанбин перехватывает его, тот уже собрался встать из-за стола. — Девочки, не ссорьтесь! — кричит Чанбин, удерживая Сынмина за плечи. — У нас ставки! — Какие нахер ставки, если он меня оскорбил? — Феликс пытается вырваться из рук Хёнджина. — Я не оскорбил, я констатировал, — спокойно говорит Сынмин, даже не пытаясь вырваться из захвата Чанбина. — Я тебя сейчас сконстатирую! — Феликс, сядь. — Не сяду! — Сядь, — голос Хёнджина становится ниже. — Или я расскажу всем, как ты в прошлый раз испугался собственной тени. Феликс замирает. Поворачивается к Хёнджину. Потом медленно садится обратно. — Шантажист. — Реалист. — Ладно, — Сынмин отряхивается, поправляет воротник. — Продолжим. — Так вот, — он возвращается к своему телефону, — я ещё кое-что проверил. Джисон в общаге не ночевал. Феликс медленно поворачивается к Хёнджину. Хёнджин медленно поднимает голову от телефона. Чанбин замирает с бутербродом у рта. — Не ночевал? — переспрашивает Феликс. — Не ночевал. Я узнавал у консьержа. Не появляся даже ночью. — Значит... — Чанбин начинает улыбаться. — Значит, он остался у Минхо, — заканчивает Феликс. — Или ночевал в машине, — вставляет Хёнджин. — Зачем ему ночевать в машине, если у Минхо есть дом? — А вдруг Минхо его не впустил? — Тогда он вернулся бы в общагу, — отрезает Сынмин. — Логика, Хван. — Логика подсказывает, что Минхо мог его впустить, но они поссорились, и Джисон ушёл куда-то ещё. — И куда? В лес? К ёжикам? — К Юджину, например. Феликс открывает рот, потом закрывает. Потом снова открывает. — Это была бы драма века. — Нее.. Юджин сегодня в отличном настроении и печёт булочки с корицей. — Сынмин выгибает бровь. — Он вчера спрашивал, как там Джисон, спокойно, без нервов. — Значит, Джисон не у него, — заключает Чанбин. — Значит, он у Минхо, — резюмирует Феликс. — И не просто у Минхо, а... — Не будем делать поспешных выводов, — Сынмин поднимает руку. — Но ставки повышаются. — Так, — Феликс хлопает ладонями по столу. — Я тут подумал. Мы должны завтра вечером съездить к дому Минхо. — Зачем? — Сынмин смотрит на него с подозрением. — На разведку! Мы же не можем просто сидеть и гадать! Мы должны увидеть всё своими глазами! — Увидеть что? — Ну... живой ли кактус. Живой ли Джисон. Не убил ли его Минхо. В каком они состоянии. Пьют ли чай. Или уже перешли на что-то покрепче. — Ты предлагаешь устроить слежку за нашим же человекои? — Не слежку! Просто... дружеский визит. Инкогнито. — Инкогнито в кустах? — выгибает бровь Хёнджин. — В машине! С тонировкой! С биноклями! С термосом! — С бутербродами, — добавляет Чанбин. — С бутербродами, — соглашается Феликс. — Во сколько выезжаем? — вздыхает Сынмин. — В восемь! Чтобы стемнело, но не совсем. Идеальное время для наблюдения. — Идеальное время для того, чтобы Минхо нас заметил и подумал, что мы вражеские шпионы, — замечает Хёнджин. — А мы и есть шпионы! Шпионы любви. — Это звучит как название дешёвого романа. — Зато запоминается! — А что мы будем делать, если увидим что-то... ну... — Феликс замялся. — Что-то? — переспрашивает Хёнджин. — Ну... интимное? — Мы будем смотреть в другую сторону, — твёрдо говорит Сынмин. — А если они будут в саду? И мы всё увидим? — Тогда мы закроем глаза и сделаем вид, что нас ослепило солнце. — Вечером? — Луна, — поправляется Сынмин. — Нас ослепит луна. — Звучит неубедительно. — А ты предлагаешь смотреть? — Нет! Я предлагаю... не застать их в саду. Чтобы не было неловко. — Тогда давайте просто не поедем, — предлагает Хёнджин. — Нет! — хором отвечают Феликс и Чанбин. — Тогда готовьтесь к неловкости. — Мы всегда готовы к неловкости, — гордо заявляет Феликс. — Это наше второе имя. — Первое — идиоты, — добавляет Чанбин. — А третье — живучие, — заключает Сынмин. Феликс поднимает кружку. — За нашу разведку! Пусть она будет успешной, а мы — незамеченными! — За успех! — Чанбин чокается. — За выживание, — вздыхает Хёнджин. — За то, чтобы Минхо не стрелял, — добавляет Сынмин. Они поднимают кружки. В столовой раздаётся громкий звук ударяющихся стаканов. *** Джисон не спал всю ночь. Не спал и в первую, ворочался тогда, прислушивался к дыханию Минхо, прокручивал в голове каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое слово, сказанное шёпотом в темноте. Он сам не понимает, как ему удалось быть настолько убедительным, открытым, настоящим. Минхо, который обычно сжимается в комок при любом прикосновении, рядом с ним выглядел почти расслабленным. Не прогнал, позволил остаться. Позволил целовать себя, обнимать, гладить. И Джисон действительно хотел этого. Всей кожей, каждой клеткой, каждым вздохом. И ненавидел себя за это. Потому что на время забыл о последствиях. О том, что он не для этого входил в этот дом. О том, что его настоящее лицо, не то, которое видит Минхо. О том, что он под прикрытием, а Минхо цель. Но он не мог устоять. Потому что это Минхо. Потому что с ним хорошо. Потому что напряжение между ними сменяется лаской, страстью, тишиной, которая не давит. Потому что рядом с ним Джисон забывает, кто он есть. И ему жаль Минхо. По-настоящему жаль. Он видел его взгляд на сад, ту боль, которую тот даже не пытался скрыть. Видел отчаяние, с которым Минхо запретил ему прикасаться к веткам. И смятение, когда разрешил. Минхо не хотел, чтобы кто-то лез в его прошлое. Но позволил Джисону. Сейчас Минхо лежит рядом. Спит глубоким сном, тем редким сном, который приходит, когда тело и разум наконец получают разрешение отключиться. Его рука сжимает плечо Джисона, слабо, но сжимает. Даже во сне не отпускает. Лицо хмурое, губы едва шевелятся. Не спокойный, но такой тёплый и беззащитный. Джисон смотрит на него и чувствует, как внутри всё переворачивается. После объятий у окна он не мог сдержаться. Целовал Минхо так отчаянно, так жадно, будто боялся, что это в последний раз. Минхо поддался с той же отдачей. Снова позволил себе отдаться полностью. Гладил его тело, шептал о том, как хочет его, чтобы он не останавливался. А потом рухнул на кровать, обессиленный, и уснул. Минхо смог уснуть. Джисон — нет. Потому что в голове — хаос. Остаться здесь было ошибкой. Он знает это. Понимает. Вся его жизнь это риск, но этот риск самый глупый, самый опасный, самый личный, который он когда либо совершал. Он не мог не предложить Минхо провести эти дни вместе. А когда Минхо согласился, едва не рассмеялся от отчаяния. Потому что это был приговор. Ещё несколько дней вранья. Ещё несколько дней счастья, за которое придётся платить. Джисон тяжело вздыхает. Проводит пальцами по щеке Минхо. Тот вздрагивает, совсем немного и прижимает Джисона ближе, так что он утыкается носом ему в шею. Джисон вдыхает его запах и сходит с ума. Потому что этот запах, похож на дом, которого у него никогда не было и ложь, которую он хочет сделать правдой. Потому что этот запах пренадлежит Минхо. Только Минхо. "Ты безумец, Джисон, если думаешь, что это всё закончится хорошо. И настоящий идиот, если думаешь, что тебя не раскроют. А ещё ты предатель, потому что предаёшь своих. Потому что остался. Потому что не ушёл, когда Минхо сказал уйти". Джисон сжимает пальцы на его бедре сильнее, чем нужно. И прижимается к Минхо всем телом, будто хочет спрятаться от самого себя, от правды, от всего, что ждёт его за порогом этого дома. — Ты спишь или пытаешься меня придушить? — бурчит сонно Минхо ему в ухо. Джисон прикрывает глаза и усмехается. — Прости, кошмар приснился, — говорит он тихо, виновато. Враньё выходит гладким, почти естественным. Минхо целует его в плечо, просто так, не задумываясь. От этого прикосновения у Джисона бегут мурашки по всему телу. — Верю, — отвечает Минхо устало. — Кошмары — зло. "Если бы ты знал, — думает Джисон. — Если бы ты знал, кто твой настоящий кошмар". — Извини, что разбудил, — он пытается отстраниться. — Я лучше пойду, проветрюсь, а ты досыпай. Но Минхо не отпускает. Рука на плече сжимается крепче, вторая обхватывает талию. — Поздно, — бурчит Минхо. — Я не умею засыпать заново. Джисон поднимает голову. Смотрит в сонные, прищуренные глаза. Улыбается, не в силах сдержать улыбку. Если Минхо чувствует себя хорошо, если это помогает ему, если Джисон может дать ему хотя бы иллюзию покоя — почему бы и нет? Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Позволить себе эту улыбку, это тепло. Улыбка искренняя. Слова настоящие. Чувства реальные. Всё, что к Минхо — не обман. Всё, что вокруг него — да. И от этого Джисону жутко больно. И тошно. И хочется кричать, разнести всё вокруг, но нельзя. Он должен лежать спокойно. Улыбаться и притворяться, что всё хорошо. — Иди сюда, — Минхо тянет его на себя, утыкается носом в макушку. — Не ёрзай. Джисон закрывает глаза. Чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Как Минхо дышит — ровно, спокойно. Как его пальцы медленно, невесомо гладят спину. Он остаётся, лежит, слушает и внутри — тишина, та, что позволяет просто быть. Почти. Почти честным. Почти настоящим. Почти счастливым. — Чем сегодня займёмся? — Джисон целует Минхо в шею, почти мурлычет. Отбрасывает всё своё самобичевание в сторону. Минхо не должен это чувствовать. — Смотря кто спрашивает, — коротко усмехается Минхо. — Джисон, который озабоченный, или который готов к труду и обороне? Джисон отстраняется. Смотрит, склонив голову. На лице широкая улыбка. — И то и другое, — говорит он с прищуром. Проводит пальцем по груди Минхо. Тот перехватывает его руку и тянет на себя так, что их лица оказываются в миллиметре друг от друга. — Ты странный и ненасытный, — говорит Минхо. В голосе твёрдость. Он выглядит возбуждённым и слегка растерянным. — И я не знаю, что именно меня напрягает. Джисон сам теряется на секунду от его слов. Но тут же берёт себя в руки. Толкает Минхо на спину и садится на него сверху. Наклоняется, целует коротко в губы. — Не будь параноиком, — Джисон обиженно надувает губы. — Со мной тебя ничего не должно напрягать. Ты слишком сексуальный, тем более без одежды. А я люблю всё, что сексуальное и без одежды. Джисон смеётся и чувствует, как ему становится чуточку легче. Потому что и это правда. Потому что Минхо в ответ коротко улыбается краем губ. Он верит, доверяет, снова учится. — Блять, я должен был догадаться, что ты просто извращенец, — говорит он, усмехнувшись. Пальцы сжимаются на бёдрах Джисона. В глазах загорается желание, похоть, страсть. — Ты не лучше, — Джисон тычет пальцем ему в грудь. Затем целует ключицы, обдавая кожу горячим дыханием. Он ловит себя на мысли, что ему впервые за долгое время до безумия не хочется отрываться от этого человека. Хочется отдаваться ему всецело, без остатка. Забываться в его поцелуях и объятиях, задыхаться от его прикосновений и шёпота. "Почему так? Почему с ним?" Он самый опасный, непредсказуемый, возможно, душевно раненный и это всё не останавливает Джисона. Он злится на себя, ненавидит это чувство, но всё равно сжимает Минхо так сильно, будто тот может испариться. Поддаётся каждому движению. Отвечает на эти жадные поцелуи. Чувствует, как Минхо дрожит под ним, как хочет его не меньше. Боится ли Минхо? Возможно. Но он этого не показывает, по крайней мере сейчас. Боится ли Джисон? До мурашек, до обморока боится, что Минхо всё узнает. Он сойдёт с ума, это неизбежно, если всё будет так продолжаться. — Я уже говорил, что секс с тобой — лучший? — Джисон лежит сверху на Минхо, даже не думает сползать. Минхо не отталкивает. Дышит тяжело, прерывисто, приходя в себя после такого неожиданного и страстного порыва. — Говорил, — отвечает он хрипло. — Мне кажется, ещё немного и ты растрезвонишь по всем углам. Джисон усмехается довольно. — Во-первых, я не трезвоню . Во-вторых, о таком грех молчать. Минхо ударяет его ладонью по плечу. — Только попробуй. — Угрожаешь? — Джисон выгибает бровь. Минхо обхватывает его за бедра и переворачивает, оказываясь сверху. — Боишься? — он дёргает уголком губ, нависая над ним. Джисон усмехается. — Тебя? Ничуть. — Это зря. Минхо отстраняется. Садится на край кровати, опершись руками о матрас. Поднимает голову к потолку. Джисон замечает, как напрягаются его плечи. — А если я скажу, что соврал? — спрашивает Джисон едва слышно. Минхо не оборачивается, но видно, он слушает. — В чём именно? — В том, что не боюсь. Может, если совсем немного. Я же тебя не знаю... твоё прошлое... — Ты и не должен знать моё прошлое, — голос Минхо твёрдо. — Оно тебя не касается. Джисон выдыхает. Поднимается с кровати, натягивает штаны. — Ты прав. Но если бы я хоть чуточку узнал, может быть, помог... Минхо наконец поворачивает голову. Смотрит долго, в упор. — За то, что разбудил, будешь сегодня целый день убирать сад, — отвечает он наконец. Джисон хмурится. "Он не ответил. Снова не ответил. Значит, не хочет помощи. Значит, в его прошлом больно, тяжело. — Ты серьёзно сейчас? — Абсолютно. — Ладно, — Джисон поджимает губы. — Сам виноват. Но можно сначала кофе? Минхо кивает. Джисон улыбается. — И завтрак. И зарядку утреннюю. Может, мы и дом твой приберём? — говорит Джисон уже на пути к кухне, голос оживлённый, почти игривый. — Не увлекайся, — бурчит Минхо ему в спину. — Потом права будешь качать и захочешь остаться надолго. — А ты будешь против? Джисон оборачивается, оказываясь напротив Минхо. Обнимает его за плечи, притягивает к себе и целует в щёку. Минхо молчит. Не отстраняется. Просто смотрит куда-то в сторону, и Джисон чувствует, как его сердце бьётся чаще. — Буду, — наконец говорит Минхо. — Но ты всё равно не послушаешься. Джисон усмехается. — Умный какой. — Я всегда был умным. — Тогда почему впустил меня? Минхо поворачивается к нему. Смотрит в глаза. — Потому что ты не слушаешься, — говорит он тихо. — Ты вообще никогда не слушаешься. Сначала врываешься, потом убираешь сад, потом варишь рамен, потом говоришь, что секс со мной — лучший. А потом... потом просто остаёшься. — И что в этом умного? — Ничего, — Минхо пожимает плечами. — Скорее я идиот. Джисон смотрит на него. На усталое, напряжённое, но уже не каменное. На глаза, которые больше не прячутся. На губы, которые он целовал сотни раз за эту ночь. — Идиот, — соглашается Джисон. — Но умный идиот, разница есть. Минхо выгибает бровь. Усмехается коротко, почти с теплом. — Кофе, — напоминает он. — И за работу. — Есть, командир, — Джисон козыряет и уходит на кухню. Он ставит чайник, смотрит на свои руки. Они дрожат. "Ты сходишь с ума, Джисон. Или уже сошёл, — думает он. — Давно. В тот самый день, когда Минхо сказал "Спи на кровати". *** — Стебли у роз надо подрезать, чтобы они зацвели снова... — бурчит Минхо за спиной Джисона. Тот усмехается. — Только и делаешь, что бурчишь. Лучше бы помог. — Джисон оборачивается. Щурится от солнца, широко улыбается. Замечает, как Минхо сжимает пальцы на предплечьях, хмурится и отворачивается. Выглядит задумчиво, будто что то вспоминает. Затем уходит, ничего не ответив. Джисон вздыхает. Вытирает тыльной стороной руки вспотевший лоб. Смотрит вслед уходящему Минхо. "Обиделся, что ли? Чёрт...Минхо будто важен этот сад. Слишком. Хотя сам его забросил и надолго. Даже не прикасается. Этот сад что-то значит. Сынмин же говорил, что за ним было кому ухаживать. Только кому? Тот, кто был важен для Минхо. Прошлая любовь? Сколько вопросов и ни одного ответа. И хочется спросить. Минхо-сси, почему ты такой, почему тебя больше не радует этот сад?" Но Джисон не решается. Потому что Минхо может обидеться, может выгнать, ударить или пристрелить. Неизвестно, какой реакции от него ждать. Он поднимается с места, идёт в дом за Минхо. Бродит по дому, заглядывая в комнаты. Большинство пустуют, только голая мебель, пыль на подоконниках, шторы, которые никто не дёргал годами. Холодно, безлико, будто здесь никогда и не жили. Он находит его в маленькой комнате. Здесь светло, окна выходят во двор. Минхо стоит спиной, плечи напряжены, голова опущена. Джисон подходит тихо, неслышно. Заглядывает через его плечо. Замирает. Минхо держит фотографию. На ней четвёрка из столовой. С ними Минхо. Они смеются, обнимаются, выглядят такими счастливыми. — У тебя такая красивая улыбка, — выдыхает Джисон. Минхо вздрагивает и оборачивается. Руки дрожат, когда он резко бросает фотографию в коробку и толкает её ногой в угол. — А у тебя отсутствует инстинкт самосохранения, — бурчит он. — Чего подкрадываешься? — Вы выглядите так же, как и сейчас, — Джисон игнорирует его вопрос. — Фотография недавняя? Минхо сжимает кулаки, хмурится. Отходит в сторону, складывая руки на груди. Косится на коробку. — Не твоё дело, — отвечает он сухо. — Чего пришёл? Я же сказал... — Искал тебя, — Джисон делает шаг вперёд. — Чтобы вместе заняться садом. — Я не буду лезть в сад, — перебивает Минхо. — Будешь, — Джисон делает ещё шаг. Становится напротив. Склоняет голову, пытаясь поймать взгляд Минхо. — Вместе, Минхо-сси. — Прекрати. — Я переживаю за тебя, — Джисон не отступает. — Хочу, чтобы ты улыбался так же, как на фотографии. — Ты многого хочешь, — Минхо поднимает голову. Взгляд полный боли, смятения, потерянности. Джисон сокращает расстояние. Поднимает руку, едва касается пальцами щеки Минхо. Гладит невесомо. Минхо закрывает глаза, поджимает губы. Снова дрожит — совсем чуть-чуть, но Джисон чувствует. — Что ты делаешь... — выдыхает он. Голос хриплый, тихий. — Ничего, — шепчет Джисон . — Просто хочу, чтобы ты расслабился. Со мной. Чтобы ты чувствовал себя спокойно. Чтобы не было страшно. — Мне не страшно, — Минхо открывает глаза. Хватает его руку, отбирая от своего лица. — Просто тяжело привыкнуть к такой занозе, как ты. Джисон улыбается. Внутри трясётся как осиновый лист, но держится. Ради него, чтобы он не почувствовал, не понял. — Но я приятная заноза, согласись? — Джисон наклоняется и целует его коротко, обхватив ладонями лицо Минхо. Поцелуй едва касаемый, невесомый, нежный. Минхо выдыхает ему в губы. Хватка слабеет, но он всё равно не отпускает его руку. — Не соглашусь, — бормочет он. — Ты надоедливый. — Мне уйти? — Ты не закончил с садом. — Это единственная причина? — Да, — отвечает Минхо неуверенно. Джисон тихо смеётся. — Ладно. Он отстраняется. Подходит к коробке, в которой всё ещё лежит фото. — Тот, кто сделал этот снимок, смог тебя рассмешить, — говорит он задумчиво. — Вас всех... — Он тогда пошутил про... — Минхо замолкает. Джисон видит, как он теряется на секунду. И, наверное, даже не ожидал, что скажет это. — Забудь. — Кто он? — Джисон смотрит на него. — Сад... его рук дело? Минхо проводит рукой по лицу. Потирает переносицу. Пальцы дрожат. — Это важно? — Мне всё про тебя важно, — улыбается Джисон. Молчание. Ещё немного и Минхо сломается, раскроется. Или наоборот закроется в себе окончательно. Джисон ждёт и ему кажется, что тишина нависшая над ними длится вечность. — Иди в сад, — наконец говорит Минхо. — Я сделаю что-нибудь поесть. Он направляется к выходу. — Ты можешь мне рассказать, — бросает ему вслед Джисон. — Я выслушаю. Пойму... Минхо уже выходит, не слышит. Или делает вид. Джисон остаётся один. Смотрит на коробку, на фотографию. "Что ты прячешь, Минхо? Прошлое? Боль? Себя?" Он не знает, но хочет узнать. Даже если это разрушит его или их. Джисон выходит в сад, берёт секатор. Смотрит на розы, такие дикие, колючие, засохшие. "Ты такой же, — думает он. — Красивый, но колючий. Запущенный, но живой." Он срезает сухую ветку, следом другую, ещё одну. Улыбка с фотографии никак не выходит из головы. Какой же он там настоящий, живой. Услышать бы его смех в реальности. "Интересно, чтобы я почувствовал, если уже сейчас Минхо заставляет моё сердце биться чаще. Заполняет все мои мысли. Заставляет забыть о том, для чего я вообще попал в дом Сана. — Блять... — выдыхает Джисон устало. Сзади слышатся шаги. — Я же просил аккуратнее, — раздаётся голос Минхо за спиной. — Я стараюсь, — Джисон не оборачивается. — Они непослушные. Минхо подходит ближе. Отставляет в сторону приготовленную им лапшу. Останавливается рядом. — Ты резал когда-нибудь розы? - спрашивает Минхо, косясь на его исцарапанные руки. — Нет, — честно признаётся Джисон. — Но готов учиться. — Учись, — Минхо протягивает руку, забирает секатор. — Делай так. Он срезает ветку ровно, под углом. Стоит так близко, что Джисон чувствует тепло его тела за своей спиной. Смотрит на его пальцы уверенные, сильные и такие нежные сейчас. — Ты же говорил, что не будешь лезть в сад, — напоминает Джисон. — Передумал. — Почему? Минхо молчит. Смотрит на розу, которую только что обрезал. — Потому что ты смотришь на меня так, будто я могу... — он замолкает, качая головой. — Неважно. — Будто ты можешь что? — Будто я могу снова поверить, — тихо говорит Минхо. Джисон замирает. Ветер шумит в саду. Солнце светит. Где-то вдалеке поют птицы. — А ты можешь? — спрашивает Джисон. Минхо не отвечает. — Сядь и поешь. На сегодня достаточно... — говорит Минхо, откладывает в сторону секатор. — Продолжим завтра? — Джисон уже хватает тарелку с едой. Втягивает запах носом. Минхо приготовил ему обед или уже ужин. Джисон не знает, но не может не радоваться этому. — Посмотрим, — отвечает тихо Минхо, присаживаясь рядом. Смотрит на него. Джисон не понимает, что в его взгляде. Тепло или усталость. Раздражение или печаль. А может, надежда, которую Минхо пытается спрятать, но не может. Джисон протягивает палочки с лапшой к Минхо. — Ешь и ты. А то сидишь, слюной давишься. Минхо хмурится. Смотрит то на Джисона, то на палочки. Молчит. Джисон ещё ближе подтягивает руку. Палочки касаются губ Минхо. Тот берёт еду. Жуёт, не отводя взгляда. Джисон чувствует, как внутри разливается тепло, не от солнца, от этого момента. — Спасибо, — говорит он тихо. — За что? — Минхо выгибает бровь. — За то, что не выгнал. За то, что учишь. За то, что смотришь на меня... как на человека. Минхо долго молчит. Потом берёт палочки из рук Джисона. Отламывает кусочек лапши. Протягивает обратно. — Ешь, — говорит он. — А то остынет. Джисон улыбается. Откусывает лапшу. Они сидят так на ступеньках, у сада, который медленно возвращается к жизни. И Джисон чувствует: ещё немного и он сам зацветёт, как этот сад, несмотря на колючки, несмотря на страх, несмотря на всё.