не суженый

      Вдали от шумных улиц больших городов, где люди жили бок о бок в небогатых деревянных домах, занимались сельским хозяйством, животноводством и прочим ремеслом; где не было ярких вывесок, каменных монстров-сооружений и бесконечного движения людей; где каждый знал друг друга лично, не только по именам, но и по голосу, привычкам и распорядку дня, — жизнь текла медленнее и размереннее. Здесь не спорили с традициями, сложившимися за многие столетия, не подвергали их сомнению и принимали так же естественно, как веру в духов, что жили в лесах, в воде и в самом воздухе. Духи видели всё: честную работу, искренние слова, добрые поступки, — и люди боялись нарушить порядок, который, как им казалось, эти духи и оберегали.              Праздник Красной ветви, одна из таких традиций, считался не просто серединой лета и началом урожайного времени. Считалось, что с первыми созревающими алыми ягодами вишни на небольших густых деревьях должна созревать любовь, а потому устраивали празднество для сближения молодых альф и омег. Разжигали ароматные костры, готовили лёгкие угощения, разливали по кубкам терпкое пряное вино из той же вишни и просто веселились без старших. В этот день было принято флиртовать и показывать себя — альфы наконец могли без контроля родителей провести время с понравившимися омегами, порезвиться в забавных детских играх и побеседовать о чем-то сокровенном, а может быть даже дать какие-то обещания друг другу. Омеги же надевали лучшие свои наряды — расшитые сверкающим шелком рубахи и платья, венки, украшения, что достались по наследству. Щёки румянили свекольным соком, а волосы распускали из тугих кос.              Хисын на это празднество смотрел со стороны уже пятый год. Потому что, несмотря на открытость молодёжи друг другу, традиции в их мире имели больший вес, нежели личные желания. И если считалось, что лучшим кандидатом для будущего брака считалась робкая, маленькая, утончённая омега, желательно женщина, Хисын мог это только проглотить и смолчать.              Потому девушки в их поселении недостатком внимания не страдали. Парни-омеги были несколько другим разговором, ведь кто-то был довольно широкоплеч или слишком худ, что отличалось от принятых понятий утончённости, но всё равно на каждого рано или поздно находился избранный альфа, готовый взять себе того в мужья. Самым идеальным вариантом считались такие, как Сону, например. Он не был слишком низким и тощим, но при этом наравне с его красивыми статными плечами он не стеснялся показывать тонкую талию и округлые бёдра сквозь тесную одежду. Его тело было упругим и мягким, приятным на ощупь, светлые волосы завивались в кудри и рассыпались по плечам, часть которых омега умело закалывал на затылке вычурными шпильками, а его милое пухлое личико не могло не очаровывать. Сам Сону постоянно возился с детьми и умело помогал на кухне, мог мастерски оседлать коня и вышить замысловатые узоры на крахмальных салфетках.              Сону был практически эталоном. Неудивительно, что, как только празднество началось, его тут же окружили альфы, хоть взгляд Сону давно падал только на Сонхуна.              И Сонхун тому не противился.              Хисын же был полной противоположностью Сону. Слишком высокий, выше многих альф, что несколько унижало последних, довольно костлявый, с острыми плечами и сутулой спиной. И хоть черты лица его были довольно мягкими, никто не обращал на это внимание — заиметь себе в мужья сгорбленное, неуверенное в себе нечто не хотел никто.              Потому Хисын стоял в тени пышного дерева, скрестив руки на груди, в стороне от начинающегося праздника. Он даже не пытался влиться в происходящее — опыт прошлых лет болезненно мигал в памяти, когда на него просто не обращали внимания, а то и недовольно косились, отпуская неприятные шуточки. А сейчас ему уже двадцать пять лет — по обычаям он давно уже должен быть семейным омегой. Получается, ему нигде не было места: ни среди юных и свободных, ни среди остепенившихся ровесников.              Грустная, белая, сутулая ворона.              — Так страшно, — слегка шепеляво раздалось за спиной, и Хисын обернулся. Джеюн стоял и теребил завязки на своей огромной рубашке — она ему досталась по наследству от старшего брата, и вместо подчёркивания достоинств делала из омеги нечто милое и забавное.              — Он уже пришёл?              — Да, вон сидит, у костра.              Хисын слегка прищурился, чтобы рассмотреть возлюбленного Джеюна. То был просто огромный молодой парень ростом под два метра, с хищным прищуром и квадратной улыбкой. Его чёрные густые волосы длиной до плеч закрывали половину лица, пока с другой виски были небрежно выбриты. Его звали Рики, и, несмотря на возраст, он был первым, кого посылали на серьёзные вылазки вместе с Сонхуном и Чонсоном, потому что по силе ему равных не было. По той же причине он был одним из самых желанных альф — так уж было заведено, что самые крупные мужчины считались лучшими воинами, мужьями и отцами. Хисын на это имел своеобразное мнение, но кто он такой, чтобы перечить вековым традициям.              Джеюн собирался подойти к Рики и подарить сплетённый из нитей красно-чёрный браслет на удачу, придумав такой знак внимания еще с месяц назад. Он учился этому искусству старательнее, чем чтению и письму, перевёл зазря кучу материала, но все-таки сплёл нечто приличное — на ленте, толщиной с большой палец, из узлов собирался рисунок подсолнуха. Почему именно этот цветок Джеюн объяснить не смог, что-то пролепетал про солнце, улыбку альфы, а затем сдулся и замолчал. Но Хисын его и не пытал особо.              И только Джеюн сделал крохотный шаг вперед, как Рики окружили несколько омег из другого поселения — это было нормально, что кто-то смог приехать в гости и познакомиться в поисках пары. Альфа приветливо улыбнулся, но затем растерянно огляделся. Джеюн этого не увидел, уже успев спрятаться под кроной плодовитой вишни, в честь которой праздник и устроили.              — Он никогда не посмотрит на меня, — прошептал Джеюн, поправляя слегка мятую рубашку. Он всегда носил одежду не по размеру, скрывая собственную угловатость и худощавость — для так ценимых мягких омег Джеюн был слишком острым и костлявым. — Блин, посмотри на ту рыжую… Да я даже до её ягодицы не дотягиваю.              Хисын мягко посмеялся, повернувшись к Джеюну. Несмотря на общее восприятие этих традиций, между ними имелась огромная разница: Хисын и правда никому не был нужен, а Джеюн — просто трусишка.              — А мне кажется, он ждёт тебя, — задумчиво сказал Хисын, заставив Джеюна покраснеть от смущения и заинтересованно захлопать глазами.              — С чего ты это решил?              — Он ищет глазами кого-то. А прячешься здесь только ты, — Хисын мягко улыбнулся, оттолкнувшись плечом от дерева. — Иди, всё будет хорошо. Я уверен.              — А ты?              А Хисына никто не ждал. Никто про него не помнил, в толпе не искал и им не интересовался. Это нормально, так было всегда. Хисын привык, а то, что в горле стоял ком от обиды, а сердце пожирала колючая противная зависть, были лишь его проблемы.              — Если не поторопишься, его утащит кто-нибудь другой.              Джеюн тут же рвано выдохнул и неуверенно пошёл к костру. Горячий воздух от пламени приятно размывал картинку перед глазами и, словно в сказке, стоило омеге поймать кожей мягкое зарево пламени, лишние персонажи вокруг словно рассеялись, и Рики поднял тёмные блестящие глаза.              Да, он определённо ждал только его.              Хисын уже развернулся, чтобы уйти, как приятную тишину, разбавляемую лишь треском дров и тихими разговорами, нарушил громкий смех. К празднеству, словно хозяева всего мира, горделиво вышли Сонхун и Чонсон с Чонвоном в роли его самых верных друзей. Трио самых популярных и желаемых альф, помимо юного Ники, которые не торопились жениться, довольствовались свободной разгульной жизнью, военными набегами и торговыми вылазками. Из них всех только у Чонвона была пара — прекрасная черноволосая девушка по имени Кюджин, дочь местного обрядника, с кошачьим взглядом и тонкими губами. Она выглядела пугающе, словно ведьма, готовая проклясть тебя за любое неровное слово в её сторону, но ровно до того момента, как с ней не завяжешь разговор. На её лице тут же расцветала широкая улыбка, а глаза превращались в тонкие полосочки. Она была поистине прекрасна, и Чонвон не упускал ни единого момента похвастаться ею перед другими.              Чонсон и Сонхун же казались ветром в поле, свободными и слегка безумными. Хисын не знал, были ли у них связи с омегами вне союза, но лично на него они впечатления верных мужей никогда не производили. Хотя Сонхун клялся, что чтит все законы и традиции, и зря Хисын на них так бесстыже наговаривает. Удивительно, что омега вообще решился высказать такое чужому альфе.              Потому что Хисын и Сонхун были друзьями с самого детства. Так уж вышло, что дети, живущие на одной улице, могут сблизиться так сильно, что даже во взрослом возрасте продолжат делиться друг с другом всем подряд. Конечно, это было потому, что Хисына никто как омегу не воспринимал, но он старался об этом не думать.              Загрустившие омеги, на которых перестал обращать внимание Рики, терпеливо ждущий, когда Джеюн завяжет ему браслет на запястье, тут же переключились на прибывших альф. Кто-то позволил себе коснуться плеча, кто-то присел так, что ткань одежд сползла, оголив бледное плечо, и на том Хисын пошёл домой.              Ему было обидно и грустно. Пусть не так сильно, как в прошлые годы, с каждым разом уходить было легче. В первый раз, когда его пустили на праздник Красной ветви, Хисына высмеяли и затем не обращали на него внимание до конца вечера. Через год он уже к веселью не выходил — сидел за забором и через щель наблюдал, как все танцуют, обнимаются, неприлично касаются и даже тайком крадут поцелуи, фантомно вызывающие мурашки на коже самого Хисына. Затем он перестал мучить себя и уходил домой, но прятался под окнами — он жил с отцом, который тоже имел привычку бранить и высмеивать его за непригодность.              А в этом году он позаботился о себе заранее: приготовил работы на ближайшие несколько часов, чтобы, если что, хоть были оправдание и с пользой проведённое время. В полях как раз созрели зверобой, душица и ромашка — Хисын с утра собрал три огромные копны, из которых сварит целебные отвары. Он занимался этим последние несколько лет; пожилая соседка в какой-то момент заволновалась, что все имеющиеся у нее лечебные познания пропадут с её смертью, а потому однажды привязалась к Хисыну, пожелав научить его всему, и дала работу в аптекарской лавке. Зимы в последнее время были тяжёлые на хвори, и травяные чаи всё больше требовались людям, а так как у разных трав свой срок, у Хисына появлялась работа с самого апреля месяца.              Только вот в этот раз он поторопился — все перемешалось с сорняком, значит, придётся потратить еще кучу времени, чтобы перебрать это всё. Тем и лучше. Перетащив в баню сбор, Хисын побросал связки на уже расстеленную полынь — с ней тоже надо было что-то сделать. Отец косил просянку во дворе и на пьяную голову срубил все кусты полыни, которые Хисын выхаживал, чтобы собрать семена и сделать настойки от бессонницы.              Завязав длинные пряди русых волос на затылке, омега налил в таз теплой воды — он заблаговременно слегка растопил баню с утра. Опустив первый пучок ромашки в воду, Хисын слегка дёрнулся, когда за спиной скрипнула тяжёлая дверь. В предбанник грузно завалился высокий альфа с рукой на груди, будто придерживая что-то, что оказалось полами собственной полу расстегнутой, испачканной в чем-то рубашки.              — Хисын, ты, что ли? — раздалось знакомым гнусавым голосом. Сонхун споткнулся о порог, прежде чем завалился в саму баню: он был безумно пьян. — Меня карамелью облили. Всё липкое теперь, ну что за гадость!              Хисын усмехнулся, прежде чем встал и помог стянуть рубашку через голову альфы. Вероятно, это показалось бы неприличным, если бы на месте Сонхуна стоял кто-то другой. В нос ударила смесь разных запахов: жжёного сахара, медовухи и тонкой нотки самого Сонхуна. Терпкая и привычная, что Хисын на это даже не обратил внимания.              — За дело хоть?              — За дело я потом Чонсону за ворот кашу вылью! Гадёныш, перед омегами красуется и меня позорит!              Хисын взял таз с прилавка и зачерпнул тёплой воды из котла. Она вряд ли сможет отмыть подсохшую карамель, но что он ещё мог сделать Хисын и не знал. Во второй свободный таз он налил ещё воды и, бросив туда чистое полотенце, поставил рядом с Сонхуном.              — Только сильно не плескайся.              — А ты чего тут? Не с нами?              — Что за глупый вопрос… — только разбора отношений с пьяным другом Хисыну не хватало.              — Я серьёзно. Сколько можно прятаться от нас? Так ты точно никогда мужа не найдёшь. — Хисын на это несдержанно фыркнул. Вот так просто и легко во всем оказался виноват сам омега, конечно.              — Вы сами меня гоните прочь, а теперь обвиняете, что это я прячусь? — Хисын, конечно, не имел в виду лично Сонхуна — когда подобное случилось, Сонхуну исполнилось семнадцать, он не застал тех событий. Тем не менее альфа обо всём знал и понимал, просто на пьяную голову как обычно нёс ахинею.              — Я тебя не гнал.              — Знаю. Но тебе я там тоже не нужен.              Повисла неловкая тишина. Хисын вернулся к ромашке, бережно очищая от противного сорняка, что жёлтыми лианами оплетал каждую травинку и таким образом питался. Сонхун же, кое-как очистив полотенцем от себя карамель, сидел и задумчиво вычёсывал сладость из пряди чёрных волос за ухом.              — Вообще никогда не понимал, почему они все решили, что ты какой-то не такой, — снова начал альфа, проговаривая себе под нос. — Ты же красивый. Ну да, не такой, как девчонки-омеги, но что на тебя, ценителя не найдется, что ли? У нас вон, Сонхо тоже на обычного альфу не походит, так все равно жену себе нашёл. А отец его? Вообще трижды был в союзе.              Сравнивать альф и омег казалось бесполезным: у них всё равно были разные положения в обществе и разные требования к ним. И огромная вероятность, что, будь Сонхо, наоборот, мужественным омегой, он так же ходил бы и страдал от унижений и одиночества.              — Я вот никогда не считал тебя другим, — никак не затыкался Сонхун. — Что уж ты, целуешься, что ли, по-другому? Или на ощупь какой-то не такой? Не косой, не хромой ведь.              — Прекрати нести чушь, Сонхун. Мойся уже и уходи. Я привык, что никому не нужен. Хоть прямой, хоть косой.              — Это несправедливо. Ты должен всё равно попытаться.              — Нет. Это унизительно и больно.              — Я побью всех, кто тебя обидит, — альфа отбросил полотенце и поднялся с места. Хисын замер, когда тот подошёл вплотную, едва ли не прижавшись к нему оголённым торсом. Они были примерно одного роста, потому чуть не столкнулись носами. От Сонхуна несло алкоголем, а его язык еле шевелился, но тем не менее альфа твёрдо стоял на ногах. — Пойдём вместе, Хисын?              — О, духи…              Сонхун правда не понимал. Сам он на него никогда в этом плане не смотрел, потому что они же друзья с пеленок, и… А как это мешало, собственно? Почему не смотрел? У Сонхуна столько поклонников, вон они там, ждут его, милые, крохотные омеги, но кто всегда оставался рядом с ним в трудную минуту? Даже сейчас, с этой его проклятой испачканной рубашкой, ему помогают не все эти красавцы и красавицы, а Хисын.              Хисын лишь успел задержать дыхание, когда Сонхун довольно робко поцеловал его. Не закрыв глаза, уставившись пьяным взглядом в удивлённый напротив, Сонхун продолжил прижиматься губами, вцепившись в голову Хисына так сильно, что на щеках появились белые пятна. Не встретив сопротивления, альфа перехватил нижнюю губу и с придыханием прильнул ближе. Одну руку спустил с лица на шею, наконец закрыв глаза.              Хисын смог прийти в себя только когда почувствовал, как его неоднозначно прижали к обнажённому телу. Разорвал поцелуй и смущённо отвернулся, прочищая горло — в свои двадцать пять он не имел такого опыта, а потому совершенно не знал, как реагировать.              — Сонхун… С-сдурел? — это должно было прозвучать угрожающе, но Сонхун переключился на скулы, шею, шумно вдыхая естественный аромат омеги вперемешку с травяной ноткой.              — Почему ты никому не нравишься, Хисын?              — Если бы я знал, я бы тебе ответил. Прекрати.              Но Сонхун не прекратил. В его голове — смесь из дурости, отчаяния и желания, при этом он не понимал, что из чего рождалось — просто в какой-то момент его друг детства стал выглядеть так привлекательно, что пьяное сознание не смогло справиться с мутными соблазнами. И он бы остановился, если бы его оттолкнули, но почему-то Хисын на очередное прикосновение к нежной коже на сгибе шеи томно вздохнул, а когда Сонхун по-хозяйски положил огромные ладони на талию, омега неосознанно прильнул ближе.              Потому что ощущения были чужды, но так… необычны и приятны. За столько лет одиночества Хисын настолько сильно оголодал до внимания, что его почти не смущало, что сейчас к нему прикасался именно Сонхун — лучший друг и, возможно, избранный другого омеги. Ну и что? А Сонхун сейчас выбрал его. Его. И пусть потом они об этом пожалеют, но сейчас, наконец чувствуя сильные руки, горячее тело рядом со своим, думать о последствиях хотелось в последнюю очередь.              Почувствовав сладковатую примесь в воздухе, Сонхун замер на мгновение. Словно протрезвев, он поднял ясный взгляд на Хисына, и в следующую секунду они столкнулись в диком поцелуе, неуклюжем и влажном, но, казалось, таким желанным до сумасшествия. Сонхун толкнул Хисына, заставив того сначала сесть на прилавок, а затем упасть спиной на разложенные повсюду связки трав. Было тесно, влажно и душно, и это будто только больше замыливало сознание; Сонхун бессовестно содрал всю одежду с Хисына, продолжив толкаться языком тому в рот.              Хисын неумело отвечал на ласки, время от времени смущаясь от происходящего, но одновременно стараясь задвинуть на самую дальнюю полку сознания мысли о том, что вообще происходило. Для омег отдаться альфе вне союза считалось чем-то позорным: разгульный образ жизни не поощрялся ни в одну сторону, но альф вечно оправдывали и закрывали на это глаза, в то время как омега должна быть чиста для своего мужа. И дело тут даже не в морали — просто тот, кто в итоге выносит детей, не должен иметь в драгоценном теле всякую заразу от пришедших туда. Хисыну такое было незачем: детей он все равно никогда не заведёт, семью никто с ним создавать не собирался, так почему бы не воспользоваться шансом со своим пьяным другом?              Останется ли он другом после этого?              Сонхун непривычно промурчал на ухо Хисыну, когда толкнулся двумя пальцами внутрь — такую интонацию он от него никогда не слышал. Какую-то беззащитную, робкую, жалобную, словно это Сонхун отдавался тут в первый и последний раз. Хисын почувствовал себя чрезмерно влажным, и с каждым новым непривычным движением внутри себя, ему хотелось чего-то большего.              И Сонхун долго ждать себя не заставил. Зависнув на несколько мгновений и устроившись поудобнее, альфа плавно толкнулся твердым толстым членом внутрь Хисына, заставив задержать дыхание и прикусить губу. Хисын боялся издать лишний звук — вдруг Сонхун не осознаёт, что он творил и, главное, с кем? Вдруг тут же сбежит, сделав вид, что ничего не было? Перед его глазами, наверное, Сону, а пьяное сознание не давало понимания, что длинное худощавое тело принадлежало другому омеге.              Ощущения были странные. Определённо приятные, но вместе с тем всё щипало, болело и сводило странной судорогой. Сонхун был не очень аккуратен, особенно когда в какой-то момент забылся и сосредоточился только на своих движениях, будто под ним был не живой человек, а подушка для ублажения. Когда альфа спустя несколько несчастных минут кряхтения замер и со стоном упёрся в плечо Хисына, тот позволил себе слегка приобнять Сонхуна. Он был весь потный, липкий от карамели, а запах его был тяжёлым и довольно неприятным. Будто он уже осознал, что натворил, будто жалел, так сильно жалел, что не мог найти в себе силы даже посмотреть в глаза Хисыну.              Тем не менее через минуту он внезапно расслабился и засопел. И вот тогда Хисыну и правда стало противно.              Что это было? Зачем? Ладно Хисын — отчаянный дурак, но неужели Сонхуну не с кем было провести эту ночь? С кем-то более приятным, умелым и явно не в остывшей бане на куче сорняков?              Хисын аккуратно уложил Сонхуна рядом и разъединил их тела. Из его входа тут же засочилась белёсая жидкость, которую омега вытер подолом рубашки, от стыда стараясь даже не думать о происходящем. Он прикрыл Сонхуна чистым полотенцем (хотя вряд ли ему было холодно), поправил на себе одежду и убежал домой.              В целом, всё было нормально. Если отмыться, стереть запахи и следы, никому об этом не говорить, то можно жить дальше. Сонхуну нужна была помощь. Да, точно, помощь, доброе дружеское плечо. Кто, как не Хисын, бескорыстно мог предложить ему себя, не требуя взамен ни объяснений, ни обязательств?              Гуляния на фоне продолжали разноситься эхом по округе.              И только захлопнув за собой дверь, Хисын выдохнул и заметил, как тряслись его руки. Он переспал с Сонхуном. Неумело и некрасиво. И если Сонхуну не хватит смелости притвориться, что ничего не было, то их дружбе конец. У Хисына останется ровным счётом ничего: отец, считающий своего ребенка позором, и юный Джеюн, у которого в жизни имелись вещи гораздо интереснее.              

•───•☾✦☽•───•

             — Я ему так глупо этот браслет дал, все слова на свете забыл! Думал, сейчас он возьмёт его, и я тут же убегу. А он не взял, Хисын!              — Не взял?.. — Хисын слушал бесконечные слащавые рассказы вполуха. Они сидели у реки под раскидистой ивой и ели собранную в небольшое лукошко вишню. Прошла неделя с праздника. Бесконечно долгая и страшная неделя растерянности и молчания.              — Нет! Руку мне протянул, мол, сам надевай. Я чуть не умер там. У него рука такая тёплая, знаешь… Вся в мозолях каких-то, царапинах, и браслет этот выглядит глупо. А сегодня видел его мельком, а он все еще не снял.              После случившегося Хисын три дня не выходил из дома. Устроил какую-то внезапную генеральную уборку, да такую дотошную, что оттирал до скрипа каждую щель в половицах. Затем настал черёд стирки, начав с отложенного грязного белья и заканчивая всеми занавесками, которые уже стирались месяц назад. Отец косо смотрел на сына, но ничего не сказал — каждый занимался своим делом и ладно.              Впрочем, Хисына всё равно никто не искал.              — Знаешь, я когда смотрел на его руку, всё думал… Вот они уезжают куда-то по делам, а вдруг он этой рукой там других омег ласкает… Позволит ему совесть теперь это делать? Когда напоминание обо мне перед глазами маячит?              — С чего ты взял, что он вообще на других смотрит?              — Да что же я, совсем глупый? Это мы здесь заперты до конца жизни. А они гуляют свободно, никто им ничего не скажет. Но хотелось бы верить, всё-таки…              Гуляли они и правда свободно. По соседним поселениям, торговым портам, ещё невесть где — Хисын даже не знал, где в половине случаев пропадали альфы, когда снаряжали лошадей в дорогу и возвращались через неделю, а то и больше. А вдруг и правда на других смотреть ездили? Выбирали там себе достойных жен и мужей? Впрочем, Хисына снова это не касалось, но в голове сам собой возник вопрос: как часто Сонхун позволял себе такое со случайными омегами? Заходил к ним в комнату, хватал за руку, прижимал к себе и… Сонхуну тяжело отказать, как ни крути. Он сильный, статный и… красивый, безумно красивый. И болтун тот ещё, уговорит любого постель с ним разделить, наверное.              — Ты просто не видел вас со стороны, Джеюн. — Джеюну размышления Хисына знать не стоило, хотя насчет Рики сомнений как будто вообще не было. Хоть бы он Джеюна не обидел. Хисын ему ничего не сделает, конечно, но теоретически терять-то ему нечего — один раз в жизни можно альфе по голове чем-нибудь и запульнуть.              — На празднике-то?              — Ты ему этот браслетик вязал, а он смотрел на тебя, словно дороже в жизни у него никого нет. Учитывая, какой взгляд у этого вола, увидеть на его лице такое… довольно неожиданно, согласись? — Хисын слегка улыбнулся.              — Хотелось бы мне тебе верить, но всё равно беспокойно как-то.              — Это правильно. Не доверяйся ему полностью, пока он не покажет, что выбрал тебя.              — Как же он покажет?              — Откуда мне знать?              Джеюн мягко посмеялся и обернулся. Послышалась тяжёлая поступь лошадей — как раз по дороге мимо реки, где сидели омеги в тени дерева, вели к выходу из поселения откормленных отдохнувших животных.              — Джено сказал, они сегодня едут в город. Везут вишню на продажу и по каким-то там серьёзным вопросам. О, а вот и они!              Джеюн выпрямил спину и резво замахал рукой — конечно же брату, потому что тот возмущался, когда Джеюн показывал характер и вредничал, а еще потому что в этом жесте было скрыто приветствие для Рики, что грузной тенью шёл позади Джено и давил лёгкую улыбку. Затем показались еще несколько альф и… Сонхун.              Хисыну захотелось спрятаться. Прошедшая неделя не дала ему ни единого понятия, как вести себя дальше: все-таки стоило обсудить и договориться или делать вид, что ничего не произошло?              — Ого, ничего себе, — прошептал Джеюн, прижав руку к груди. Из-за угла в пышном красивом наряде выскочил Сону с каким-то узелком. Поклонившись Джено как старшему отряда, он юркнул между остальных и солнечно улыбнулся Сонхуну, вручив собранный в дорогу сверток.              Как же стало нехорошо от этой картины. Хисын почувствовал себя таким грязным и отвратительным, словно он влез в порядок уже существующей семьи и посеял семя раздора и неверности. И хоть ощущаемое не соответствовало действительности — ведь это Сонхун всё начал, да и сватовства еще не было, — но альфа, будто в подтверждение мыслей, заметив Хисына под деревом, мгновенно отвернулся и переключил внимание на свою… пару, получается.              — Некрасиво, да? — прошептал Джеюн, чтобы его никто не услышал.              — Что?              — Смотрятся они вместе некрасиво. Ну, то есть, они красивые, но как будто совершенно друг другу не подходят.              Хисын приподнял бровь и еще раз взглянул на друга с омегой. Сонхун с широкой улыбкой принял узелок и что-то сказал в ответ, на что Сону ярко засмеялся, прикрыв рот ладонью. И такие они счастливые со стороны, милые, яркие… Такие, каким ему никогда не быть.              — По-моему, всё идеально…              Да, именно, что идеально. Большой, сильный альфа и гордый, миловидный омега. Лучше никакой кистью не напишешь.              — Да ну, Сону нужен кто-то… Ну знаешь, более покорный? — Джеюн хаотично махнул рукой вокруг себя, непонятно что показывая. — Сонхун больно деловой, они будут ругаться. Они уже это делают иногда, поэтому до сих пор и не сватались — Сонхун всё что-то там думает…              — Откуда ты это знаешь?              Джеюн довольно улыбнулся.              — Мне Рики рассказал.              Подождав еще опаздывающего Чонсона, альфы двинулись к конюшне, растворяясь в улочках алеющего в вишне поселения. Рики напоследок, слегка отстав от остальных, обернулся и едва заметно помахал Джеюну, на что тот смущённо засмеялся, тут же извиняясь перед Хисыном за глупый вид.              Хисын не смог сдержать улыбки за друга — он был искренне рад, что его влюблённость оказалась взаимной. Тем временем у самого Хисына, видимо, кончилась самая долгая в его жизни дружба. Это было неприятно, но как будто даже если бы между ними ничего не произошло, они бы все равно перестали общаться. Сону, как только станет законным мужем Сонхуна, наверняка выскажет ему за дружбу со всеми подряд.              Спустя неделю Хисын свыкся и с произошедшим, и с его последствиями. Сонхун успешно вернулся вместе с другими альфами, продолжил работать и выполнять свои обязанности, и, пересекаясь на улице, даже если Хисын поднимал на него олений взгляд своих светло-карих глаз, делал вид, что никого вокруг себя не видел и шёл дальше. Это ранило, но было очевидно, почему так.              Сонхун продолжил жить, оставив позади это нелепое недоразумение. Сону всё чаще стал появляться с пышными букетами завозных цветов. А Хисына начало тошнить от всей пищи.              Это началось не сразу, а постепенно — сначала молоко показалось прокисшим, потом отец притащил в дом свиную ногу и сварил густой наваристый суп, отдающий мертвечиной, а затем Джеюн принёс к чаю любимое варенье, что его мама приготовила из остатков вишни. Всё было отвратительным и вызывало рвотные позывы. Зато отдающий запахом земли сырой картофель, который Хисын нарезал для очередного ужина, внезапно вызвал в нём такой аппетит, что он сгрыз сразу пять штук, и потом уже мучался от того, что набил желудок невесть чем.              Затем Хисына начала одолевать усталость. Он ничего толком и не делал, как обычно занимался травами, что было сидячей работой, прогуливался до торговых лавок и все такое, но при этом было ощущение, будто он весь день хлопотал сразу по десятку дел. Однажды он, не выдержав слабости в ногах, привалился к одному из деревьев на небольшой полянке на краю леса, где как раз расцвела свежая ромашка, и уснул, да так крепко, что разбудить его получилось лишь с третьего толчка в плечо.              Хисын рассеянно посмотрел перед собой и сморщился от света фонаря перед носом.              — Всё хорошо? — раздалось рядом. Повеяло густым ароматом цветущего табака. Перед Хисыном, обнимающимся с повядшей ромашкой, стоял Джено. — Тебе плохо? Ранен?              — Нет-нет… Просто уснул.              — В лесу? Совсем голова не работает? Тебя отец везде ищет.              Только в этот момент Хисын осознал, что стояла глубокая ночь. Он стыдливо извинился перед братом Джеюна — он в целом его немного побаивался, тот был довольно твердым и грубым, но Джеюн говорил, что это всё командирские замашки. На самом деле Джено очень добрый и мягкий, но сейчас Хисыну, в то время как его вели обратно домой словно под арестом, эта мысль не помогала. А еще как минимум Джено ощутимо держался подальше, так как был невысокого роста, ниже Хисына, и для него это было, конечно же, унизительно.              Хисын с того момента передышки себе не позволял, но выматываться стал еще сильнее, а есть — реже. В какой-то момент он решил, что заболел непонятной хворью — ребра на худощавом теле сделались заметнее, щеки впали, под глазами образовались тёмные синяки.              Осознание пришло когда лето уже сменилось осенью, и хоть деревья так и стояли зелёными, воздух настолько похолодел, что пришлось достать теплые кофты и накидки.              Джеюн в очередной раз вытащил Хисына прогуляться: парню нужно было отнести какой-то сверток от матери в дом брата, на другой конец поселения. Их встретила жена Джено, милая Рюджин с младенцем на руках, поблагодарила и, взъерошив макушку Джеюну, скрылась в большом просторном доме, откуда доносились радостные вскрики еще нескольких детей.              Затем они сели на привычное место под ивой. Как начало холодать, Рики притащил туда распиленное вдоль бревно, чтобы не сидеть на земле. Хисын слушал какие-то бессмысленные разговоры друга минут десять, а после приложился головой к чужому плечу.              — Устал? — тихо спросил Джеюн, замерев ледяной статуей, лишь бы не потревожить покой друга.              — Спать хочу безумно.              — Ты точно не болеешь? Ты такой странный. У тебя сильно изменилась внешность. И запах…              Джеюн замер на мгновение, зарывшись носом в макушку Хисына. В нос ударила смесь из ромашки, полыни, душистого мыла и молока. Пряного и несколько приторного.              — От тебя пахнет как от Рюджин, когда она была на сносях, — бездумно бросил в воздух Джеюн. Едва слышно, практически только для себя, но Хисына данная фраза словно прошибла током.              Омега тут же выпрямился, широкими глазами уставившись на друга. В голове со скоростью света начали соединяться кусочки мозаики, что были разбросаны повсюду последние несколько месяцев. Слабость, усталость, отвращение к запахам, ненормальный аппетит… Хисын рефлекторно схватился за низ живота и рвано вздохнул. Понимание в глазах Джеюна сверкнуло ответным блеском, и он прикрыл рот рукой.              — Ты… что?              — Нет, этого не может быть.              — Конечно, не может, ты же… У тебя же нет пары, верно? Я бы точно знал об этом, правда?              — Ага…              — Хисын… Хисын!              В горле встал ком и при попытке сглотнуть снова подкатила уже привычная тошнота. Хисын прикрыл рот рукой, пытаясь успокоиться и выровнять дыхание, начав считать про себя до десяти, но едва он дошёл до четырех, как желудок скрутило спазмом, и Хисына вырвало желчью: последний раз он ел сутки назад. Джеюн испуганно вскочил следом, придерживая друга за спину; он не знал как реагировать, что делать и что говорить. Сердце колотилось у обоих, и если у Джеюна от волнения, то у Хисына от холодного, ползущего по рёбрам ужаса.              — Джеюн, дай мне слово, — подал трясущийся хриплый голос Хисын спустя время. — Никому. Никому нельзя знать об этом…              — Но от кого он?              — Джеюн!              — Я понял, понял! — Джеюн упал на колени рядом, схватив друга за плечи. — Обещаю! Я просто… Я волнуюсь. Хисын, ты точно в порядке? Отец знает?              — Духи, нет! Он не должен узнать! Он меня убьёт… — вслед за спазмами ужаса начала подступать истерика, и глаза наполнились слезами. — Убьёт…              Джеюн крепко обнял Хисына, зажмурив глаза и попытавшись словно спрятать его от всего мира на своем плече. Омега зашелся в рыданиях, что было так страшно слышать и чувствовать, ведь Хисын никогда, на памяти Джеюна, не плакал, какой бы тяжелой и несправедливой ни была жизнь. А сейчас он плакал так горько и громко, что сердце обливалось кровью.              — Я сделаю всё, что ты скажешь, Хисын, — шептал Джеюн на ухо в попытке успокоить и поглаживал друга по волосам. — Никто не узнает. Все будет хорошо, слышишь? Тише, тише…              Они просидели так добрый час, прежде чем Хисын нашёл в себе силы собраться домой. Сначала перестал плакать и долго сидел, уставившись в одну точку, будто мысленно собирая себя заново по кускам после истерики. Шли они молча, без разговоров. Хисын то и дело хватался за живот, затем убирал руки, волнуясь, что кто-то может увидеть. Когда друг попрощался с ним и быстро засеменил к своей калитке, Джеюн ещё какое-то время стоял и смотрел ему вслед. Впервые в жизни он не знал что делать и как помочь.              

•───•☾✦☽•───•

             — А как… это ощущается? — тихо спросил Джеюн, слегка покраснев от нарисованных картин в подсознании.              Хисыну в аптекарской лавке нужно было разобрать пустые склянки и обновить ящички с высушенными травами, так как начался сезон простуд и скоро сюда потихоньку начнут приходить всё больше и больше людей. Джеюн, конечно же, вызвался помочь, теперь он не желал оставлять друга одного ни на минуту.              — Что?              — Б-близость с альфой, — следом за щеками пунцовыми стали уши, и Джеюн почесал затылок. Он не решался спросить это так долго, что сильно разнервничался — не только из-за стыда, но и из-за того, что боялся расстроить Хисына. — Это больно? Неприятно? Я слышал от мамы, что в этом мало хорошего, но почему тогда все грезят об этом…              Хисын замер над работой, нахмурившись. Он честно старался не вспоминать об этом, словно запечатав все картинки в голове в самый дальний ящик. Но он соврёт, если скажет, что время от времени не возвращался в тот самый день.              Как это ощущалось? Точно ли у Хисына это надо спрашивать?              — Не больно. Это… Странное чувство, будто все твои ощущения скапливаются в одном месте, как судорога. И когда вы… — Хисын почувствовал, как его щёки стали горячими, но постарался договорить, — соединяетесь… становится легче.              — Тебе было хорошо с ним?              И как ему пережить этот допрос, как заткнуть Джеюна?              — Не знаю… Но уверен, тебе с Рики будет в разы лучше.              Хисын попал в самую точку, потому Джеюн тут же вскочил с места, чуть ли не перевернув всё, что они успели разложить.              — Да я!.. Я не про это!              — А зачем тогда спрашиваешь?              — Пытаюсь узнать, с кем ты был, — рухнув на лавку, Джеюн снова почесал горящий затылок. — Но мне кажется, я знаю…              — Даже если ты прав, лучше молчи.              — Ладно. Но что же делать дальше?              Этот вопрос ответа не имел. Любая попытка решить проблему сводилась к тому, что надо кому-то рассказать: отцу или Сонхуну, ведь время на месте не стоит, скрываться вечно не выйдет. И оба варианта Хисын панически отметал. Отец его тут же выгонит из дома — он никогда сына особо не жаловал, надеялся удачно выдать его замуж, чтобы побыстрее избавиться, да и то не вышло. Хисын вдруг задумался: а что, если родители заключили союз после подобной ситуации? Отец просто захотел развлечься с первым попавшимся долговязым омегой, который от голода и одиночества не откажет в любых пошлостях, лишь бы того выбрали. А в итоге получился Хисын. Стоило ли тогда давать шанс тому, что с каждым днём росло и развивалось в его животе? Не прекраснее ли будет умереть, так и не родившись?              Говорить Сонхуну об этом уж точно не стоило. У него своя жизнь шла по заготовленному пути, прописанному гениальным писателем, начиная от рождения в хорошей семье, заканчивая избранным в виде самого прекрасного Сону. Он их видел иногда вместе на улочках — ничего такого, они просто прогуливались, и Хисын отмечал, как гармонично они выглядели. Высокий, сильный альфа и мягкий, но с твердым взглядом омега. Идеальный союз, который будут все бояться и почитать, а их дети станут самыми красивыми на свете. Это очевидный факт, но Хисыну было от этого несколько грустно.              Интересно, а там, в его животе, на кого оно похоже больше? Если оно взяло всё от Сонхуна, то выросло бы потрясающе красивым человеком. А если от Хисына… Да, наверное, оно похоже на Хисына. Такое же никому не нужное. Такому сгинуть не жалко вместе со своим глупым папашкой.              Джеюн, заметив, что Хисын погрузился в угрюмые раздумья, двинулся ближе и робко обнял омегу, прикрыв глаза и сделав глубокий вдох. Тонкая молочная нотка снова почувствовалась вперемешку с душистыми ароматами полевых цветов вокруг них. Джеюна это даже как-то успокаивало.              — Я беспокоюсь, что это было без твоего согласия, — тихо прошептал друг. — Если это так, я пойду и лично ему наваляю, слышишь, Хисын?              От грозного тона омеги Хисыну стало вдруг смешно, и он, хмыкнув, улыбнулся.              — Что смеёшься? — Джеюн немного отстранился, нахмурившись. — А вот наваляю! И Рики попрошу помочь! Чтобы не распускал свои грязные руки на моего Хисына!              Последняя фраза вырвалась так естественно, но при этом звучала так странно, что Хисын на секунду замер. «…моего Хисына.» Сердце непривычно сжалось.              — Не надо никому валять, — в итоге ответил он, мягко потрепав Джеюна по голове. — Но спасибо. Правда.              

•───•☾✦☽•───•

             То, как вдохновился Джеюн этой тайной, Хисына сбивало с намеченного пути. Джеюн ему очень сильно помог: подарил некоторые свои рубахи, доставшиеся по наследству от Джено, которые были слишком большие, как раз чтобы скрыть растущий живот. Достал откуда-то целый набор душистых аромамасел, с лёгкостью перебивавших молочную нотку. Заботливо проводил с Хисыном все дни, когда тому было плохо и его сильно тошнило, иногда даже чуть ли не силком затаскивал к себе домой. В итоге мама Джеюна тоже узнала этот секрет, но отнеслась с пониманием. Пока Джеюн бегал вокруг друга в своей комнате, добрая женщина готовила лёгкие каши и чай — что-то, что желудок Хисына хоть немного соглашался переварить.              Вместе с тем Джеюн однажды принес Хисыну детскую распашонку — настолько крохотную, что её было не отличить от кухонной тряпки. Наивный Джеюн преподнёс это как подарок огромной важности, как настоящее сокровище, а Хисын даже не смог в ответ улыбнуться. Он тогда прорыдал всю ночь, запихнув эту распашонку под кровать, потому что он ни разу не задумывался, что внутри него растет новый человек. Человек, которого здесь никто не ждал. Джеюн тогда сильно извинялся, клялся, что в следующий раз обязательно спросит, прежде чем решит что-то дарить, и маленькая вещица так и осталась валяться под кроватью.              Когда на улице похолодало так, что сидеть под деревом уже было некомфортно, свободное время Хисын проводил у Джеюна в комнате. Друг даже отказывался гулять с Рики, что верно приходил почти каждый день, кидая камешки в окна.              Когда живот увеличился настолько, что теперь было очевидно, что это не вздутие от переедания, Джеюн взял привычку гладить бугорок и что-то ему едва слышно лепетать. Джеюн упрямо давал не пойми откуда-то взявшуюся любовь тому, что зародилось из глупости и похоти, но Хисын на это смотрел не с радостью, а с горечью.              Хисын будет скучать по Джеюну больше всего. Его сердце разобьётся, но оставаться здесь и выносить на все поселение такой позор Хисын не планировал. Именно потому что по-своему любил и Джеюна, и отца.              И Сонхуна тоже.              Время летело безумно быстро. Тошнота убавилась, аппетит, наоборот, повысился, запах стало сложнее скрывать, благо начались первые ноябрьские заморозки и можно было кутаться в десять слоёв одежды.              Дров жителям поселения не хватало: сами они заготовками не занимались, отдавая все силы на сельское хозяйство и медицину, и уже много лет закупали дерево у соседей. Но в этом году что-то пошло не так и в обещанный срок повозки с дровами не прибыли, потому тем, кто ездил в прошлый раз решать этот вопрос, было приказано выяснить, что случилось. Кажется, проблемы были довольно личного характера: Чонсон не всегда мог сдержать острый язык за зубами, чем провоцировал особо чувствительных на конфликты и обиды. А раз так, значит, он поедет извиняться.              Лошадей уже приготовили и привязали у ворот, Сонхун грузил узелок на чёрного мускулистого коня, как шум позади привлёк его внимание. Отправлялись они втроём: Чонсон задерживался, а Рики уже сидел верхом.              По главной, непривычно безлюдной улице (было еще раннее утро) шли Джеюн с огромной охапкой дров, достающих ему до носа, и Хисын, который пытался взять себе часть, но получал в ответ лишь возмущения и толчки боком. Со стороны Рики послышалась усмешка, и альфа тут же слез со своей лошади.              — Боевой он у тебя, — задумчиво бросил подошедший Чонсон. — Неплохо.              — Руки прочь, — буркнул Рики с улыбкой и направился к омегам.              Сонхун, продолжив создавать вид бурной деятельности, зашёл за своего коня и трусливо впитывал каждую картинку перед собой. По началу он Хисына избегал, потому что было ощущение, что обсуждать произошедшее — страшно неправильно. А после Хисын и сам куда-то пропал, словно спрятался у себя дома, и старался на глаза не показываться. Оно и к лучшему, да только, кажется, Сонхун соскучился.              Рики подошел к Джеюну и забрал всю охапку себе, на что омега, что-то пробурчав, всё равно довольно улыбнулся. Хисын лишь скривил рот. И почему Джеюн не разделил между ними дрова, так ведь было бы легче?              — Поцелуйчик на прощание вытряс? — ехидно бросил Чонсон, когда Рики вернулся с широкой улыбкой до ушей.              — Завидуешь?              — Не могу отрицать. А чего ему долговязый не помогает? Или он так перед тобой красуется?              — Да у него… Травма какая-то. Со спиной что-то.              — У Хисына? — не удержался Сонхун.              Рики бросил странный взгляд на Сонхуна, такой, что по спине прошёл холодок.              — Ага. Тяжести поднимать нельзя.              Опять его отец заставил, видимо, булыжники по двору таскать. Какая-то болезнь была у его родителя — думать, что огромные камни помогут от затопления двора тающим снегом, потому в зиму они вечно таскали их под забор со всех сторон, а по весне — обратно на улицу, оформляя таким образом клумбы. Создавалось ощущение, будто каждый в своё время этим занимался, потому что приходили помогать и сам Сонхун с Чонсоном, и соседи с другой улицы, и даже иногда ребята с других поселений. В этом году, видимо, Хисыну пришлось всё делать самому.              Ведь у него был только отец. Безжалостный, обиженный, отрешённый от всего мира. Сонхун точно не знал, ведь сам был младше, но, по рассказам родителей, у Хисына был папа — удивительной красоты омега, но такой же высокий и ещё более костлявый. То есть никому не нужный. Вот и достался в итоге старому, дурному альфе, заботы в жизни не знал и умер при родах, так как никто не спешил ему помогать, когда что-то пошло не так. После этого случая люди, конечно, смягчились — не без помощи семьи Джено и Джеюна, но от любовного одиночества полусироту это не спасло.              — Ты чего загрузился? Пора выдвигаться, — окликнул Чонсон и натянул поводья.              Сонхун несколько раз моргнул, прежде чем вернуться к настоящим проблемам. Ах да, дрова, морозы. Их путь составлял весь день, затем они ночевали в гостином дворе и после только решали проблемы, потому их не будет дня четыре минимум — вернутся только утром в воскресенье. Запасов дерева должно хватить еще на недели-полторы, поэтому альфы должны успеть.              

•───•☾✦☽•───•

             Принесенные дрова Хисын разделил на две части: половины хватит, чтобы как следует протопить дом, а второй — для субботней бани. Отец целыми днями где-то пропадал: днём работал, по вечерам пил с другими альфами, не всегда возвращаясь домой на ночь, потому в целом жить было спокойно. Дома пусто, самочувствие держалось хорошим, из-за чего иной раз проблемы забывались, и казалось, что всё как прежде.              Растопив в субботу баню, Хисын искупался с ромашкой — хотелось успокоиться, как следует прогреть кости и избавиться от ноющей из-за сидячей работы поясницы. Забыв все склянки с маслами в комнате, Хисын без задней мысли укутался в старый длинный тулуп и пробежал из бани в дом, испуганно наткнувшись там на пьяного отца на крыльце.              Тот сидел, подперев спиной дверь, что пройти мимо него в дом не получилось бы. Его лицо полностью заросло грубой седой щетиной, сальные волосы торчали из-под шапки, а сухие губы поджаты в тонкую полоску. Он оглядел сына — в тулупе, зимних меховых тапках на голую ногу он так сильно напоминал ему умершего мужа, чем будто ужасно раздражал.              — С лёгким паром, — буркнул он, но что-то в его тоне было… жуткое.              — Спасибо… Пойдёшь тоже?              — Пойду. Но сначала скажи мне кое-что, сын. Сегодня слухи странные слышал. Говорят, на нашей улице замечали незамужнюю омегу на сносях. Не знаешь, о ком речь? — Хисын почувствовал, как все органы внутри сжались в один ком и упали к пяткам. Дышать стало тяжело, но он старался не подавать вида, лишь покрепче запахнулся.              — Да я ж ни с кем не общаюсь, кроме Джеюна. Тот точно ребёнка не ждет.              — Да вот и я так ответил куму. Говорю, моему Хисыну-то откуда знать? Он целыми днями дома да в аптеке. Вот только потом он ответил, что омега тот больно отличается от остальных. Высокий, говорит. Неприметный и сутулый, таких у нас тут и немного живёт.              — Отец, о чём ты говоришь-то? Неужели меня подозреваешь?              — Нет… Думал, может ты знаешь кого, — тяжело поднявшись с крыльца, мужчина пошёл навстречу сыну. — Рыбак рыбака видит издалека, да? А коль не видит, значит, он тут стоит один! — альфа со всей силы дёрнул за край тулупа, распахнув его полы. Хисын под ним был лишь в домашних шортах, потому его округлившийся живот тут же выдал его с потрохами.              — Я… Я объясню, отец!              — Что ты мне объяснишь, шлюхин ты сын? Да как ты мог! Позорник! Весь в своего папашу! Что его я взял уже с пузом, что тебя такого должен выхаживать?              Хисын всё пятился от разъярённого альфы дальше и дальше, пока не упёрся спиной в калитку. Из соседних домов начали выглядывать люди: крики и шум родили любопытство, и теперь вся улица наблюдала, как полуголый Хисын выслушивал от своего отца все эти гнусные слова. И отца ли? Или просто чужого человека?              — Отец, всё совсем не так!..              А что не так, что не так? Отдался, как шлюха, и залетел, как она же. Какие оправдания он хотел ему сказать? Непонятно.              — Пошёл вон отсюда. Хоть сгинь совсем ты и твой ребенок. Хватит с меня сплетен на моей шкуре, — Хисын неверяще замер на месте, но в ту же минуту альфа начал швырять в него остатки принесённых дров, вёдра и остальное, что попадалось под руку. — Вон! Вон отсюда!              Хисын бежал так быстро, как мог. Голые ноги тряслись от холода, лёгкие горели, а влажная голова будто налилась свинцом. Все смотрели ему вслед, прикрывая рот рукой. Как же так, приличный мальчик! Лечит других людей, прикасается к их детям, а сам! А сам… Не то что не воспитан, даже нерушимые традиции не чтит. И правда, развратный позорник.              Он пришёл к Джеюну.              Дверь открыла его мама, тут же охнув от вида омеги. Усадила его у печи, дала одежду и полотенце и налила горячего чаю. Когда Джеюн вернулся домой, Хисын успел слегка согреться, но трясти его не перестало. Кое-как ближе к вечеру он смог рассказать, что произошло. Слёзы нескончаемо текли из глаз, дыхание спирало от ужаса и паники. Теперь все знали. Все. Будут сплетничать, обсуждать за спиной, кидать косые взгляды и ехидно улыбаться. Они не дадут спокойной жизни Хисыну больше никогда. А если он всё-таки родит, то у ребёнка будет пожизненное клеймо сына местной шлюхи. Да и где он рожать собирался? Дома у Джеюна, что ли?              Джеюн, к слову, будто так и планировал. Успокаивал, что-то причитал и не унимался со своими дурацкими вопросами.              — Скажи мне только одно, мне нужно знать! Он от Сонхуна? — Хисын робко кивнул. — Точно от него? — кивнул снова. — Он тебя…?              — Нет… Нет, Джеюн, нет… Он не виноват.              — Обалдел совсем? Что значит — не виноват? Сомневаюсь, что ты насильно на него уселся, — Джеюн покраснел от собственных слов, но тут же пришёл в себя и обнял Хисына ещё крепче. — Говнюк собачий. На куски его покромсаю, вот увидишь. Пусть только попробует вернуться и сделать снова вид, что он косоглазый.              Мама Джеюна согласно закивала, хоть по ней и было видно, что она растеряна и явно не планировала пускать под свою крышу беременных друзей своего сына. Но при этом ничего не сказала, дав Хисыну чистую тёплую одежду и утешающе погладив по спине.              Спать они легли вместе. Джеюн крепко вцепился в руку Хисына, прижавшись к ней носом, словно боялся, что тот испарится. И правильно делал. Сейчас Хисын просто мечтал исчезнуть. Рассыпаться в прах и развеяться по ветру, чтобы никто его никогда не нашёл и не донимал этими надоедливыми глупыми расспросами. Кто, когда, зачем? Да какая разница вам всем!              В голове крутились слова отца. То есть не отца — человека, который сделал благое дело в расплату за грехи и принял никому не нужную брюхатую брошенку. Как если бы сейчас кто-то подобрал Хисына и подарил ему якобы счастливую семейную жизнь. И помер бы он так же при родах, потому что это только для окружающих он счастлив, а за закрытой дверью тоже остался бы ненужным долговязым уродом. Так зачем гневить судьбу и идти по пути, исход которого уже наглядно жизнь показала?              Глубокой ночью, когда Джеюн окончательно уснул и расслабил руки, Хисын аккуратно выпутался из объятий. Задержался на мгновение, рассмотрел умиротворённое лицо друга — ему было так жаль, так жаль! Но Джеюн горе переживёт, у него есть те, кто его утешит: сильный отец, добрая мама, заботливый брат и любящий альфа. Интересно, когда Рики решит посвататься? Он бы, наверное, уже сделал это ещё летом, когда получил тот браслет, только родители его и останавливали — ему просто некуда привести омегу, рано ещё. Он был младше Джеюна, и никто не ожидал, что маленький сорванец первым делом вместо ремесла и работы выберет любовь. Такую волшебную и прекрасную, что даже самая скромная свадьба будет выглядеть богаче любого пышного торжества.              У Хисына ничего с собой не было. Только старый отцовский тулуп с дырой в пройме и ботинки. Даже пижама на нём была не его, но, пожалуй, её он одолжит, совсем с голыми ногами выходить на улицу больше не хотелось.              Земля покрылась инеем за ночь и слегка похрустывала. До рассвета было ещё часа два, потому стояла такая гробовая тишина, что незаметный скрип ворот ощущался как рокот грома, от которого тут же залаяли собаки. Тем не менее никто на это внимание не обратил. Все спали. Да и мало ли отчего могут лаять псы.              К лесу вело две тропы: одна для лошадиных повозок, которая выходила в итоге на дорогу между поселениями, другая была протоптана грибниками и охотниками. Хисын не выбрал ни одну из них — пошёл между, оставляя едва заметные следы на окоченевшей траве. Когда он спустя полчаса наконец добрался до кромки деревьев, уже выдохся: сил ни на что не было. Поясницу тянуло, лёгкие неприятно покалывали от холодного воздуха, в животе и вовсе ощущалось что-то странное. Слишком инородное.              Шаг за шагом он продолжал идти вглубь, путая тропы и срезая путь. Он пытался заблудиться, чтобы даже если передумает, то назад вернуться не получилось бы. Бояться, что его будут искать, не стоило: Джеюна одного не пустят, а с ним никто не пойдёт. Единственные, кто мог бы согласиться ему помочь, находились так далеко, что, когда они вернутся, Хисына искать уже не будет смысла.              Когда сквозь голые ветви крон прорезались мягкие солнечные лучи, Хисын от усталости припал к древнему дубу. Больше он идти не мог. Он плутал часа три, если не дольше, дом остался где-то в воспоминаниях. Тело продрогло насквозь, губы посинели, а пальцы на ногах потеряли чувствительность. Хисын откинул голову к стволу и вздохнул.              Вот и всё. Скоро эти мучения кончатся. Только он прикрыл глаза, как дискомфорт в животе усилился, и Хисын почувствовал слабое шевеление внутри себя. Ну вот, он не собирался плакать, но…              — Прости, малыш… Эту жизнь тебе придётся закончить, толком не начав. Надеюсь, в следующий раз тебе достанутся нормальные родители.              Шевеление повторилось, а после затихло. На этом Хисын решил, что разговор закончен.              Всё закончено.              

•───•☾✦☽•───•

             Джеюн нарезал уже сотый круг перед приоткрытыми воротами. Вокруг него то и дело резвилась бурая овчарка по кличке Мишка, выпрашивая поиграть с ней, да вот только было совсем не до веселья.              — Иди домой и погрейся, — сторожевой старик подошёл к Джеюну уже в третий раз, недовольно скрещивая руки на груди: он хотел закрыть ворота и спокойно заниматься другими делами.              — Они точно сегодня вернутся?              — Должны. А там не знаю.              — Тогда я буду ждать, пока они не придут.              Когда Джеюн проснулся, он не сразу понял, что случилась катастрофа — Хисын ведь мог отойти куда-то, например, попить чаю или ещё что. Кое-как растолкав себя к одиннадцати часам (воскресенье же, можно поспать), Джеюн вдруг вскочил с места. Хисына так и не было, а мама его не видела.              Он оббежал поселение дважды; прошёл по всем торговым лавкам, спрашивал чуть ли не у каждого прохожего, у всех общих друзей и знакомых. Даже один раз сунулся к отцу Хисына, но там было заперто, да и вряд ли он мог туда вернуться. Все просто разводили руками — не видели мы твоего Хисына, а даже если он проходил, кто внимание на него обратит?              С соседями было хуже — те вчера как любопытные крысы повысовывали головы из окон и слышали ругань с его отцом, вот только не поняли, что к чему. Лишь пара человек бросили Джеюну несколько ехидных вопросов про положение Хисына, на что тот не поскупился на парочку неприятных слов в ответ. В обед было вопросов несколько, а к вечеру слухами уже гудело всё поселение.              Джеюн до последнего не верил, что Хисын сбежал совсем — ну не такой он отчаянный! Да и ребёнка бы пожалел. Вот только у самых ворот на непотревоженном инее можно было увидеть свежие следы и десяток бусин, рассыпанных вереницей: знакомый браслет на руке Хисына рассыпался, пока он бежал отсюда.              И как назло ни Сонхуна, ни Рики дома не было, да и Джено куда-то уехал еще вчера. Джеюн попробовал попросить других знакомых — ситуация важная, человек мог погибнуть! Но всем своя шкура была дороже — никто не хотел прочёсывать лес ради какого-то изгоя.              Оставалось только ждать.              Ближе к четырём часам, когда почти зимнее солнце уже начало склоняться к горизонту, вдалеке показалась долгожданная вереница лошадей. Они шли не торопясь, медленно, словно испытывая нервы Джеюна, потому, когда омега убедился, что это точно Сонхун, Чонсон и Рики, он начал прыгать на месте и махать руками. Мишка в этом его забавно поддержал, и они вызвали лишь недоумение на лице альф.              Тем не менее Рики ускорил лошадь, заприметив, как нервно Джеюн время от времени кусал пальцы. Альфа спешился и едва ли успел поздороваться, как Джеюн вцепился в его рукав ослабевшими пальцами.              — Рики, он сбежал! Ушёл рано утром, я не знаю куда!              Рики нахмурился, сразу поняв, о ком речь — волей случая о положении Хисына он узнал еще неделю назад, как и обо всех волнениях Джеюна на эту тему. Позади подошли Сонхун и Чонсон.              — Его нужно искать, срочно! Он же замёрзнет!              — Кто? — лениво поинтересовался Чонсон, устало сползая со своего коня.              — Хисын!              Сонхун замер на мгновение, прежде чем тоже слезть и растерянно посмотреть на друзей.              — О чём ты?              — Я сегодня… Проснулся утром, а его нет. И мама не слышала, как он ушёл. Я нашёл браслет здесь, он ушёл в лес, это точно! Духи, вы же ничего не знаете… Его отец выгнал из дома вчера! — Джеюн тараторил, задыхаясь, чем только усиливал недоумение в лицах напротив.              — Я ничего не понял, — пробормотал Сонхун, снова оглядываясь, будто ответ мог скрываться в каких-то деталях вокруг, но была, наоборот, странная тишина. Никто не суетился, не бегал, лишь один Джеюн стоял и трясся то ли от холода, то ли от страха.              Рики прикрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями и связывая все услышанные обрывки в единую картину. Затем он выпрямился и повернулся к старшим с суровым выражением лица.              — Отправляйтесь в лес и ищите Хисына, — твердо прозвучал его голос. — Далеко он уйти не мог всё равно.              Чонсон хмуро переглянулся с Сонхуном.              — Зачем он туда пошёл, в такую холодрыгу? — недоверчиво бросил он, переминаясь с ноги на ногу: он ужасно устал и был совершенно не в настроении снова куда-то ехать.              — Чтобы сгинуть, — без тени сомнения заключил Рики.              Страшные слова повисли в воздухе, заставив Сонхуна резко поднять голову. На секунду он будто просто не понял, что услышал. Хисын решил сделать… что? Почему? Зачем? Это из-за Сонхуна?              — Что? — глухо спросил он, но Рики уже отвернулся, прихватив дрожащую омегу рядом за локоть.              — Давайте, быстро, — махнул он в сторону тропы, ведущей в лес. — Я отведу Джеюна домой и догоню.              Сонхун несдержанно шагнул вперед, будто хотел схватить Рики за плечо и вытрясти объяснения. Очевидно, тот знал больше, но упрямо не хотел делиться. Друг обернулся на него и посмотрел так, от чего внутри всё неприятно сжалось.              — Сонхун, ты сам поймёшь. Идите.              Чонсон довольно громко вздохнул и со стоном залез обратно на свою лошадь. Сонхун растерянно последовал за ним, с каждой секундой ускоряя шаг, словно только сейчас до него начало доходить осознание, что произошло что-то по-настоящему плохое.              Рики взял своего коня за поводья и медленно повёл Джеюна за ворота. Тот шёл тихо, с бледным лицом и красными от мороза щеками, сжимая в руках край своей куртки до белых костяшек.              — А вдруг он уже… всё? — его голос сорвался. — Я без понятия, когда он ушёл, о, духи… Рики, как же так?.. Как же так…              Рики ловко расстегнул пуговицы на своем меховом тулупе и затем обнял Джеюна, завернув его в полы и крепко прижав к себе, согревая. В любое другое время Джеюн бы начал возникать, что они ведут себя вызывающе и тоже слухи всякие поползут, но сейчас он просто доверчиво зарылся лицом в широкой груди альфы и зажмурился. Рики прикрыл глаза.              — Тихо, маленький, мы его найдём. Расскажешь, что вчера произошло?              

•───•☾✦☽•───•

             Они промчались стрелой до леса. Уставшие лошади нехотя перебирали ногами, но послушно отзывались на все команды от мужчин. Первым делом они устремились в сторону лесничей тропы, пытаясь представить, куда бы сами побежали, если бы хотели, чтобы их не нашли. Тропа становилась все уже и уже, и в конце концов пришлось перейти на шаг, чтобы лошади не запутались в цепких ветвях кустарников.              — Джеюн сказал, его отец выгнал? У них вроде нормальные отношения были, разве нет? — спросил Чонсон между бесконечными выкриками имени Хисына.              — Вроде как…              — Может, что-то странное произошло?              О да, что-то странное точно произошло. Странное, неуместное, глупое и… И вряд ли произошедшее послужило причиной побега омеги. То было летом, в июле, а сейчас ноябрь, за столько времени уже десять раз можно было переварить всё и забыть. Сонхун вот… Почти забыл. Его преследовал лишь гигантских размеров стыд, а так всё было хорошо. Убиваться идти не хотелось.              Значит, произошло что-то в этот период, когда Сонхуна не было рядом… У Хисына друзей толком нет, все какие-то знакомые и соседи — только Джеюн общался с ним тесно последние пару лет и сам Сонхун с самых пеленок. И Джеюн явно что-то знал, но времени на расспросы просто не было.              — И почему, стоит только уехать, начинает происходить всякая дрянь?.. — Чонсон всё не затыкался. — Может, ему отец угрожал? Пить снова начал?              Может.              Может-может-может. Сонхун потом спросит, сейчас ему главное найти омегу. В груди трепетал страх — прошло столько времени, Хисын мог уйти за десяток километров от них. А мог лежать где-то здесь, совсем рядом, замёрзший и не совсем живой. От представленной картины — Хисын с белыми губами — стало нехорошо, и Сонхун тряхнул головой. А затем снова закричал его имя.              Хисын! Хисын!              Хисын не слышал и не отвечал. Хисына нигде не было.              И зачем Сонхун решил, что избегать его — лучшая идея? Что они, не смогли бы на берегу обсудить всё, что их волновало? Не дети ведь малые, смогли бы уж прийти к чему-то. И вообще, зачем Сонхун полез к нему тогда, что он хотел, на что надеялся? Играл в спасителя, жертвовал своё тело никому не нужной омеге. А омеге нужны были такие жертвы вообще? Сонхун еще как назло все так размыто помнил, что иной раз задумывался, не изнасиловал ли он друга.              О, духи, как же много он об этом думал и боялся это обсудить. А теперь, возможно, и обсуждать было не с кем.              Через час Чонсон начал делать пометки на деревьях, чтобы не заблудиться.              Через два часа они стали звать тише, так как горло охрипло от крика и холода.              Через три часа Сонхун предложил разделиться, привязав свой пояс к огромной сосне, пометив тем самым место встречи.              Через четыре часа Сонхун заметил русую макушку у одного из дубов.              Альфа даже не смог позвать его в последний раз, лишь издал жалкий всхлип, когда понял, что нашёл Хисына. Спрыгнув с лошади, он подбежал так быстро, что едва не поскользнулся на промерзших листьях. Хисын сидел белее снега и дремал, прислонив голову к стволу и прижав к себе ноги. Его губы были синие, но он дышал, а потому Сонхун, не раздумывая, затряс его за плечи.              Хисын медленно открыл глаза и, осознав, кто перед ним, тут же испуганно закрылся руками.              — Хисын! Слава духам, я тебя нашёл! Зачем ты сбежал? — Сонхун растёр ладонями щёки омеги и, увидев заветную красноту, облегчённо выдохнул. Забыв про все их недомолвки, он прижал к себе омегу и крепко обнял. — Мы ищем тебя весь день…              Нужно было срочно ехать домой и греть его в тёплой воде, но пока что Сонхун стянул с себя меховую накидку и собирался поменять промокший от влаги леса тулуп Хисына. И только альфа зацепил край, как омега тут же отстранился и неуклюже упал на землю.              — Нет-нет… Не надо… — зашептал он.              — Что? Сдурел? — Сонхун снова потянулся, но Хисын только сильнее укрыл живот, вцепившись в тулуп до белых костяшек.              — Не надо!              Сонхун замер в растерянности. Хисын был слаб и защищался скорее из своей настырности. Неужели не узнал?              — Хисын, это же я… Хисын…              Омега опустил голову, прикусив нижнюю губу; он был в ясном сознании. Сонхун потянул его на себя за руку, чтобы поднять на ноги, и тулуп без пуговиц сам раскрылся, показав маленький округлый живот.              Сонхун замер, уставившись на тело Хисына. Омега тут же вырвался и прикрылся, неуклюже вернувшись обратно на насиженное место.              — Уходи, Сонхун. Уходи.              — Что это?              — Ничего…              — Хисын.              Сменив растерянный тон на твёрдый, Сонхун будто больше не мог терпеть всех этих стенаний и недомолвок. Увидев то, что он не ожидал увидеть, ему теперь требовалось лишь подтверждение своей догадки. Хисын упрямо отворачивался, у него, видимо, вообще какие-то свои планы, поэтому Сонхун просто присел поближе и протянул руку под тулуп. Прислонив холодную ладонь к тёплой округлости, он слегка надавил, почувствовав плотный пузырь внутри истощённого тела омеги. Перед глазами пролетело всё, что между ними происходило последние месяцы, но с новым смыслом — пока Сонхун прятался, потому что был трусом, Хисын избегал его, потому что хранил тайну.              — О духи, — выдохнул Сонхун, снова крепко прижав к себе Хисына, будто он способен раствориться в этом сыром лесу. Вперемешку с запахом коры, гнилой листвы и хвои в нос проник яркий молочный запах. Наконец, кое-как стянув с Хисына промокшую одежду, он накинул на него тёплую, пропитанную собственным запахом меховую накидку и плотно укутал, надеясь, что она хоть немного согреет продрогшее насквозь тело.              Подняв Хисына, Сонхун почувствовал, как тот исхудал и обмяк — он был настолько легким и не сопротивляющимся, что это заставляло альфу нервничать и даже злиться.              — Почему ты ничего не рассказал? — вырвались слова сами по себе; Сонхун совершенно не скрывал недовольства. — Что вообще… Что вообще ты задумал здесь сделать, скажи-ка мне?              Хисын лишь сильнее опустил голову и ничего не ответил. Тихая ярость наполнила сознание — не на Хисына, а на себя и на всю ситуацию, но Сонхун тут же пришёл в себя, услышав голос Чонсона вдалеке. Крикнув в глушь тому, что Хисын нашёлся, он повёл омегу к лошади.              — Ты больше от меня ни на шаг не отойдёшь.              — Я не… — голос Хисына был слабым, почти неслышным.              — Ни на шаг, Хисын, — перебил Сонхун, сжав зубы. — А теперь лучше помолчи. Сможешь залезть на лошадь?              Сил у Хисына не было даже стоять, но подоспел Чонсон и помог залезть наверх позади Сонхуна. Хисын слабо обнял друга за пояс, но Чонсон, пару раз шмыгнув и поняв в чём дело, для надёжности связал их своим шарфом.              Дорога обратно показалась бесконечной. Сонхун торопил лошадь, постоянно отвлекаясь на Хисына, пытаясь убедиться, что тот в сознании и крепко держался. Каждый раз, когда его ладонь на животе Сонхуна хоть чуть-чуть ослабевала, альфа несколько раз сжимал её, приводя омегу в чувства. Чонсон шёл чуть позади, также не отрывая взгляда от Хисына. До поселения они добрались примерно за полчаса.              У ворот неизменно стоял Джеюн, укутанный в плащ Рики, с бледным лицом и взглядом, прикованным к дороге. И как только они подошли к воротам, омега почти сорвался с места. В его глазах была смесь различных эмоций: облегчение, злость, страх. Джеюн уже открыл рот, чтобы расспросить, покричать и поругаться, но Рики остановил его за рукав, едва заметно покачав головой. И только тогда Джеюн заметил, как Хисын виновато отвернулся. Сейчас было не время выяснять отношения. Хисыну предстояло испытание сложнее.              На главной улице, недалеко от ворот, собралась огромная толпа людей. Был выходной, люди ходили по гостям, распивали чаи и раздували произошедшее накануне до абсурдных историй. Увидеть Сонхуна, одного из примечательных холостых альф, с пузатым уродливым Хисыном было удивительно. Сонхун не стал оставлять лошадь в конюшне, собираясь доехать верхом до самого дома. Под цокот копыт по твёрдой земле слышался ядовитый шепот толпы.              — Он его весь день искал?              — Зачем ему вступаться за этого позорника?              — Разве у него нет жениха? Сону, верно?              — Смотри-ка, лицо спрятал… А ноги раздвигать небось не стеснялся!              — Чему детей учат… Моя дочка спросит меня, я что ей скажу?              — Да ладно, может его кто изнасиловал? Слышала, у него папашка с такой же судьбой.              — Один разврат. Надеюсь, Сонхун его везёт судить, а не жалеть.              — Так они ж друзья! Может, усыновит в итоге дитя?              — Мерзость какая…              Сонхун, не обратив внимание ни на единое слово, проследовал к своему дому. Там, на пороге, уже стоял отец, задумчиво наблюдая чёрным взглядом из-под густых бровей, как его сын спускает с лошади наделавшую шум омегу. Когда они подошли ближе, Хисын тут же поклонился, стыдливо спрятав взгляд. Но альфа не обратил на него внимания.              — Благотворительностью решил заняться? — кратко спросил мужчина, почувствовав, как с другой стороны в его руку вцепился его муж.              — Это моя ответственность, — ответил Сонхун. В его груди сменилось несколько десятков эмоций, прежде чем он получил кивок в ответ.              Сонхун попросил папу налить в купальне бочку тёплой воды, пока сам провёл Хисына в свою комнату. В последний раз Хисын там был, когда они ещё были совсем маленькими — они читали книжки, рисовали и играли в прятки, по очереди залезая под высокую кровать. Сейчас на эту кровать его посадили грязного, продрогшего и едва сдерживающего слёзы. Сонхун сел перед ним на колени.              — Сейчас папа наполнит бочку, я тебя искупаю, хорошо? Ты не против, если я помогу тебе? — Хисын неосознанно покачал головой. — Хорошо. Потом мы поедим и ты ляжешь отдыхать. А завтра ты мне всё расскажешь.              Семья Сонхуна была достаточно обеспеченной. Их дом внутри не просто сшит досками, а промазан глиной и покрашен в молочный цвет. На окнах висели кружевные занавески, а на полу лежали шерстяные тёплые ковры. Купальня была пристроена к дому, потому там всегда тепло и не нужно бежать по улице в одной тонкой курточке.              На предложение помощи от папы Сонхун буркнул, что сделает всё сам, и неважно, кто там перед ним, альфа, омега, Хисын или кто-то ещё. Крепко закрыв за собой дверь, альфа проверил температуру воды в бочке и повернулся к Хисыну.              Тот стоял там же, где его оставили, словно брошенный, потерянный ребёнок. Грязные волосы прилипли к вискам, одежда тяжело висела на теле, а сам он будто не до конца пришёл в себя.              — Давай-ка, — он взял полы испачканной рубашки и потянул наверх, пока Хисын послушно выпутывал руки, словно ребёнок. — Не согрелся совсем?              Тело и правда дрожало. Казалось, он пролежал у того дерева так долго, что холод проник в самые кости. Сонхун на секунду задержал холодные пальцы в своих ладонях и слегка растёр их.              — Не думай сейчас ни о чём, ладно? — Сонхун помог снять штаны и носки и, придержав за спину, дал Хисыну залезть в бочку, опустившись в тёплую воду до подбородка. Хисын слегка выдохнул, почувствовав, как окоченевшее тело начало приходить в себя.              Сонхун не отходил ни на шаг: помог ему промыть волосы, подливал горячей воды, затем вытер полотенцем и укутал в чистую пижаму, несмотря на все вялые возражения Хисына. На кухне уже ждал накрытый стол, где основным блюдом была варёная картошка с мясом, соленья и компот. Хисын на мясо посмотрел косым взглядом, а вот солёный огурец съел с удовольствием. Поужинали они молча под надзором папы Сонхуна — тот просто суетился рядом, но говорить что-либо было странно и страшно. Лишь когда за спиной закрылась дверь комнаты Сонхуна, Хисын подал голос.              — Тебе необязательно это делать.              Сонхун, расстилавший широкую кровать, даже не обернулся сразу, замерев с огромным пуховым одеялом в руках.              — Обязательно.              — Как ты не понимаешь? Это испортит тебе жизнь, — Сонхун удивленно посмотрел на Хисына. — Никто не поверит, что ребёнок от тебя. Ты же слышал. Они думают, что ты помогаешь какой-то шлюшке, потому что мы — друзья.              Сонхун резко ударил ладонью по дверце шкафа. Звук вышел глухим, но резким, заставив Хисына дернуться.              — Мне плевать, что там кто думает. Важно, что происходит на самом деле. Это же мой ребёнок? — Хисын неуверенно кивнул. — Ну и какие тогда могут быть другие варианты? Сгинуть в лесу — не принимается. Ложись.              Хисын замешкался на секунду, но потом все же послушно опустился на край кровати, нырнув под огромное одеяло. Сонхун помог укрыться до самого подбородка, подоткнув по краям и задержав руку на животе чуть дольше, чем нужно.              — Как ты… его прятал все это время?              — Утягивал… — Хисын смущённо опустил взгляд. — И носил большие рубашки.              Сонхун, устало вздохнув, зачесав волосы рукой. За один вечер навалилось столько всего, что теперь альфа не знал, с чего начать решение всех проблем. Лишь одно он знал точно — Хисын больше не должен мучиться и страдать.              — Дурень. Завтра вызову лекаря, пусть осмотрит. Спокойной ночи. Если что, я буду за дверью.              

•───•☾✦☽•───•

             Хисын не ожидал столько вопросов от лекаря. Он заставил вспомнить свою жизнь, начиная чуть ли не с самого детства (не то чтобы у Хисына имелось что-то значительное касаемо его здоровья). За беременностью нужно было строго наблюдать — бесконечные волнения, недоедания, а теперь ещё и переохлаждение могли пагубно повлиять на ребёнка. Но Хисыну как будто всё равно — особой любви к тому, что находилось внутри него, он не испытывал, а Сонхун суетился над ним только из-за совести.              Мнение пошатнулось, когда, стоило Хисыну выдохнуть после осмотра, дверь распахнулась, ударившись о стену, и в комнату влетел Джеюн. Рухнув на кровать, он тут же обнял Хисына так крепко, будто тот снова мог исчезнуть, если отпустить его хоть на секунду.              — Ай… — вырвалось у Хисына, и он тихо засмеялся сквозь боль, уткнувшись щекой в плечо друга.              — Я тебя буду сейчас убивать! — выдохнул Джеюн, не ослабляя хватки. — Ты совсем ненормальный! Сумасшедший! Тебя нужно запереть и не выпускать даже под надзором!              — И тебе привет… — слабо отозвался Хисын.              Джеюн отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на него, будто он не верил своим глазам.              — Привет? Привет?! Ты чуть не погиб вчера! Я думал, я свихнусь, пока нарезал круги по всему поселению, пока они не вернулись, пока… — он запнулся, отвел взгляд и сжал губы. — Ты хоть понимаешь, что ты собирался сделать?              — Прости…              — Не прощу. Не прощу! — Джеюн сполз на пол, обняв Хисына за пояс и прижавшись щекой к его животу. — Крошка, мне жаль, что твой папка — дурак. Больше я тебя с ним не оставлю, буду сторожить, пока ты не родишься.              Хисын на это лишь вздохнул и отвёл взгляд куда-то в пустоту. Слова будто не до конца доходили до него, и он просто терпел чужие прикосновения.              — Я понимаю, может ты ещё не до конца осознал, — продолжил Джеюн чуть спокойнее, стараясь держать голос ровным. — Но это твоё дитя, Хисын. Очнись. Каким бы образом оно ни было зачато, сейчас ты его кормишь и растишь внутри своего тела. Это часть тебя, которой ты должен дать лучшую жизнь, чем есть у тебя.              Хисын сжал край одеяла, ткань неприятно заскрипела между пальцами, и он нахмурился, уже порядком устав от этих размышлений.              — Знаю я, — глухо отозвался он. — Должен… Но смогу ли?              — Мы поможем, — Джеюн вскинул голову, не дав тяжёлому вопросу зависнуть в воздухе. — Сонхун сделает всё, что ты ему скажешь. И я тоже! Буду приходить, нянчиться, чтобы ты поспал. Готовить еду, если сам не сможешь. Буду оставаться на ночь, если ты того попросишь, слышишь?              У Хисына слегка дрогнули губы, но улыбнуться не получилось.              — И Рики будет. И даже Чонсон противный этот, и Чонвон! Да у малыша столько классных нянек будет, он будет самой избалованной крохой!              Хисын медленно поднял взгляд на друга. В глазах Джеюна плескалось море сдерживаемой им любви так и грозилось вырваться наружу — он уже любил и малыша, и новую роль Хисына, и все будущие заботы. Джеюн отчаянно любил жизнь и готов был отдать себя полностью, чтобы все были счастливы. В Хисыне же осталась лишь усталость и… страх. Но, возможно, что-то всё-таки сдвинулось внутри, совсем чуть-чуть.              Джеюн поднялся с пола и коротко поцеловал Хисына в щёку.              — Больше не буду тебя донимать, но… Хисын, обещай, что постараешься.              Хисын не уверен, что сможет со всем справится: что преодолеет все трудности достойно и станет хорошим родителем. Но стараться он, конечно, будет. В конце концов, если закрыть глаза на происходящий бардак вокруг, было удивительно, как вся жизнь наконец закрутилась именно вокруг самого Хисына.              Повременив с ответом еще чуть-чуть, омега в итоге кивнул другу. Да, он постарается. Обязательно.              

•───•☾✦☽•───•

             Несмотря на обещания Хисына, Джеюн вышел из дома расстроенный. Он прикрыл за собой дверь, стараясь не шуметь, и устало выдохнул. На улице было морозно, на земле лежал тонкий слой снега, выпавшего ночью. Холодный воздух немного отрезвил, но в сердце всё равно оставалось тяжёлое, вязкое чувство.              У ворот его ждал Рики, прислонившись плечом к забору.              — Как он?              Джеюн на секунду замялся, опустив взгляд.              — Вроде хорошо, — неуверенно выдохнул он, натягивая шапку посильнее. — Мне его так жаль, Рики. Он ко всему этому не готов.              Рики с пониманием кивнул, предлагая свою руку — после вчерашней встряски Джеюн охотнее позволял прикасаться к себе, таким образом успокаиваясь. Омега тут же схватился за локоть.              — Дай ему время, — спокойно сказал Рики. — Теперь всё поменяется в лучшую сторону. Сонхун возьмёт все заботы на себя.              — А Сонхун этого хочет?              — А вот это уже неважно, — Рики хмыкнул и отвёл взгляд в сторону. В голосе мелькнула нотка презрения. — О хотелках надо было думать прежде чем снимать штаны.              Джеюн ничего не ответил. Рики, конечно, был прав — каким бы изгоем ни считался Хисын, какой в целом распущенной омега бы ни была, в руках себя обязан держать именно альфа. И если он соблазнился и не смог удержать свои похотливые желания, то должен с честью разобраться со всеми последствиями.              Рики, заметив, что, вероятно, перегнул палку, слегка ущипнул Джеюна за щёку и улыбнулся.               — Все будет хорошо, маленький. И у него, и у тебя, — мягко промурчал он, внимательно рассмотрев румяное лицо перед ним. Вдруг уголок его губ дернулся. — Хочешь себе такой же животик? Я могу помочь.              — Рики! — Джеюн возмущенно пихнул альфу в бок, и вся грусть сменилась на растерянность, чем рассмешила альфу.              Джеюн выхватил руку и зашагал прочь, пока из его ушей не повалил пар, но альфа догнал его в два шага и впечатал короткий поцелуй прямо в губы.              — Да ты чего делаешь? — вскрикнул Джеюн. — Нельзя так!              — Мне можно, — ухмылка не сходила с лица Рики. Он приподнял руку, не спеша задрав рукав куртки — на запястье неизменно висел уже слегка потрёпанный браслет с подсолнухом. — У меня есть это. Разрешение тебя любить.              Столь сильные слова так легко вылетали из уст альфы, что Джеюн мог лишь растерянно хлопать глазами. Джеюн боялся, что их кто-то другой увидит и тоже разнесёт по округе злые слухи, но… В такие моменты он правда был бессилен.              

•───•☾✦☽•───•

             Состояние здоровья Хисына было неутешительным, что ожидаемо: постоянные волнения, шок, а затем переохлаждение в итоге понесли за собой простуду, слабость и недомогание. В следующие несколько недель омегу лечили всеми возможными средствами и отпаивали целебными растворами, которые по иронии Хисын сам же и делал. Сонхун старался не беспокоить омегу — тому нужно было отдыхать и набираться сил, но его папа время от времени давал нагоняи, и тогда Сонхун лично помогал поесть Хисыну или сидел рядом, пока тот спал.              Семья Сонхуна восприняла произошедшее довольно терпимо. Отец, конечно, в первый день устроил нешуточный скандал, из-за чего Хисын боялся даже уснуть — были слышны фразы про пустую голову, позор, клеймо… В общем, ничего нового. Папа же в разборки не лез, ведь уже всё случилось, и вместо того чтобы ругаться из-за прошлого, необходимо было решать настоящие проблемы. Спустя время было решено: как только Хисын поправится, необходимо срочно провести церемонию заключения брачного союза. Вот так, за случайную близость, Хисын теперь должен стать мужем своего друга.              Злые языки вокруг не затыкались. Как Хисын и сказал — никто не верил, что ребёнок от Сонхуна. Ну не мог такой достойный альфа нагулять себе ребёнка не пойми от кого! Это удручало, Хисыну было стыдно очернять репутацию всей семьи. Но Джеюн постоянно твердил, что сейчас это последнее, о чем стоило заботиться, и лучше бы Хисын посидел подумал, где он возьмёт свадебную вуаль для традиционной церемонии. Джеюн ещё не знал, что Хисыну запретили её надевать. Хисын грязный, ему не положены свадебные атрибуты, говорящие о чистоте и невинности омеги.              За всю свадьбу был ответственный сам Сонхун. Из-за спешности не планировалось ни праздника, ни украшений, ни заказных дорогих нарядов. Не будет ничего, только церемония в храме и проводы в дом новой семьи, благо об этом родители Сонхуна позаботились давно, и сын был обеспечен жильем. Внутри там, правда, ничего отделано толком не было, поэтому Чонсон добровольно взял на себя эту проблему — позвав Чонвона, семья которого как раз занималась строительным и ремонтным ремеслом, они быстро привели в порядок дом внутри, покрасили стены и поставили необходимую мебель. В процессе, правда, ругались до дрожи этих самых стен — это рассказал Рики по секрету. Во-первых, потому что сделать так быстро подобные работы было практически невозможно. Во-вторых, Чонвон был двоюродным братом Сону, которого позорно лишили выбранного жениха, и с чего бы им вообще теперь помогать Сонхуну. Тем не менее через скандалы и крики ремонт был сделан, и дом ждал своих новых хозяев.              Это было безумие. У Хисына ничего не было, кроме его травы и нескольких полок в аптекарской лавке, он даже не был уверен, что дом отца достанется ему по наследству. А теперь у него жених, свой дом и… ребёнок. Ребёнок и никак иначе, потому что Джеюн обещал отлупить, если Хисын еще хоть раз обратится к нему как «оно». Малыш рос и развивался, стал активнее шевелиться — благо, пережитое Хисыном на беременность не повлияло.              Когда до церемонии оставалась неделя, Хисын уже чувствовал себя неплохо и стал выбираться на крыльцо внутреннего двора, чтобы никто его не видел и не слышал. Он сидел там минут десять, рассматривая идущий снег, и снова возвращался в спальню Сонхуна. На улицу его не пускали, Джеюн заходил так часто, как мог, с травами в комнате не поработаешь, поэтому Хисын иногда учился вязать крючком. Джено в один из дней принёс целый мешок пелёнок и детской одежды, так что в целом они уже ни в чем не нуждались, но Хисын загорелся идеей, что хотя бы крохотный чепчик он должен связать сам.              У Хисына изначально не было негативных чувств к ребёнку. Его волновали внешние обстоятельства, и он просто не воспринимал, что внутри растёт человек. Теперь же, не без помощи Джеюна, в голове мысли встали по порядку, и малыш, что упрямо продолжал крутиться и напоминать о себе, пиная крохотными ножками омегу изнутри, стал приоритетом во всем окружающем балагане.              Хисыну не хватало только одного. Сонхуна. Да, у них не было любви, отношений, чувств. Но все-таки нечто общее было. Может, это беременность так влияла на мышление, может, еще что-то, но, о духи, как же Хисын нуждался во внимании и запахе альфы. Ему хотелось закутаться в чужие объятия, свернуться калачиком под боком и долго-долго спать, чувствуя его руки на своей спине, в волосах и на животе. К сожалению, Сонхун приходил редко и то чтобы лишь задать какие-то бесполезные вопросы.              Лишь накануне церемонии, когда Хисыну помогли принять ванну, помыли волосы, накормили жирным мясом и отправили отдыхать, омега в какую-то минуту словно затылком почувствовал взгляд на себе.              — Сонхун? Это ты? — Хисын сонно повернулся к дверному проему. Дверь была приоткрыта и ожидаемую тонкую полосу света закрывала огромная сгорбленная фигура.              Послышался вздох, и Сонхун зашёл в спальню. Сев на край кровати рядом с Хисыном, он с минуту глупо пялился на омегу в сумерках и его ещё больше выросший за последний месяц живот.              — Можно? — тихо спросил он, спрятав взгляд за длинной чёрной чёлкой.              — Конечно, — кивнул Хисын. Сонхун спрашивал это так, словно его тут никогда и не ждали, хотя омега считал, что тот имел полное право прикасаться к нему. Теперь.              Сонхун аккуратно положил большую ладонь на низ выпуклого живота. Сейчас малыш лежал спокойно и не двигался, на что в голове промелькнула забавная мысль, что уже было поздно и, наверное, он спал.              — Я не должен был избегать тебя тогда, — начал Сонхун едва слышно. — Мне следовало… Нужно было всё обсудить сразу. Нет… Я вообще не имел права трогать тебя. Просто… ты был тогда таким грустным, потерянным… Мне хотелось показать тебе, что ты нормальный омега. Красивый. И желанный. Способ, конечно, неудачный и что-то мне подсказывает, что тогда было всё просто отвратительно… — он с усмешкой опустил голову ещё ниже, прикусив губу. — Прости меня. Во всем, что происходит, только моя вина. И я не чувствую радости. И не могу сказать, что люблю тебя так, как альфа должен любить свою омегу в союзе. Но я не сбегу. Я сделаю всё правильно. Я стану хорошим мужем. И отцом.              Хисын протянул руку, и Сонхун мягко потянул за неё, помогая сесть — это неожиданно стало жестом, понятным без слов. Хисын не ожидал такую речь накануне церемонии. Ему хотелось быстрее всё это пережить, чтобы избавиться наконец от лишнего внимания и запереться в доме до конца своих дней, лишь бы не слышать перешёптывания вокруг. Ожидание ребёнка что-то изменило в сознании омеги, как бы Хисын ни противился этому — он стал более чувствительным и эмоциональным, и потому любые такие речи заставляло его нос щипать, а грудь сжиматься от слезливых трепетаний.              — Я тоже должен был тебя оттолкнуть, — кивнул Хисын, и на губах его мелькнула слабая, почти виноватая улыбка, будто он правда пытался взять на себя часть этого бремени. — Но я не захотел. Мне жаль. И сейчас мне тоже страшно, на самом деле… Но… — Хисын приник щекой к плечу Сонхуна, тут же получив в ответ крепкие объятия. — Пусть все вокруг разносят сплетни, я впервые не чувствую одиночество.              — Ну конечно, у тебя внутри как минимум растёт ещё один человек.              — Я про тебя, Сонхун, — Хисын едва заметно усмехнулся и ткнул пальцем между ребер альфы, заставив того дёрнуться от неожиданности. — Останешься?              — Хисын, нам нельзя видеться до завтрашнего вечера, — Сонхун ослабил объятия и медленно вздохнул, возвращаясь в реальность. — Я уже нарушил правила, придя сюда.              — Так не со мной, — омега пожал плечами, для него сейчас эти правила вообще значения не имели. — С ребёнком. Он… — внезапно Хисыну стало неловко. — Он скучает…              На лице Сонхуна отобразилась смесь удивления и растерянности — они ведь даже ни разу не говорили о малыше вот так, без упоминания обстоятельств вокруг него. Но затем альфа улыбнулся.              — Правда скучает?              — Да. Я уверен, что все его эмоции передаются и мне. И в последние дни это такая… тягучая тоска. Сидеть в этой комнате целыми днями довольно одиноко.              Сонхун вздохнул и протёр глаза рукой, сильно зажмурившись, будто от усталости. Конечно, одиноко. Ещё бы не было одиноко — его ведь даже на порог не пускают улицу осмотреть, не то что пройтись погулять с кем-то. Да и никаких сил у него нет.              — Иди сюда, — шепнул Сонхун и в следующее мгновение снова обнял Хисына так крепко, что, кажется, мог одним жестом изгнать все плохие мысли и чувства. Хисын прильнул в ответ, уткнувшись носом в горячую шею. Молочный запах окружил их, напоминая в очередной раз, что теперь они — одна семья.              Несмотря на запрет, Сонхун в эту ночь остался с Хисыном — лёг позади, прижав омегу к своей груди, и обнял под одеялом за округлый живот. Запреты были повсюду, они уже нарушили всё что только можно, так что какая разница? Никакой. А вот Хисын, кажется, впервые в жизни так спокойно и крепко спал.              

•───•☾✦☽•───•

             Обычный свадебный день начинался чуть ли не на заре. По обычаям к Хисыну должны были прийти друзья-омеги, помочь подготовиться к празднику и церемонии — принять горячие ванны, нанести ароматные масла, уложить волосы и надеть наряд. Сначала днём было небольшое празднество за столом с родителями, так сказать, благословение перед заключением союза, после сама церемония в храме, а затем веселье на улице с угощениями, выпивкой, сотней украшений из цветов и плюща — обычно свадьбы проводили в тёплое время года.              По факту ничего из этого Хисыну положено не было. Помылся он ещё вчера, друзей у него, видимо, не осталось, ведь дружить с ним было позорно, а на улице — крепкий мороз и снег по колено. Поэтому парень не спеша проснулся только к обеду, когда услышал стук в дверь. Сонхуна, конечно же, в спальне не оказалось, но его запах остался на наволочках и в волосах Хисына, что успокаивало и избавляло от ненужного сейчас мандража.              За дверью стояли Джеюн и… Сону.              — Ты что, только встал? — удивлённо спросил Сону звонким голосом, распахнув красивые блестящие глаза.              — Нет. Не вставал ещё… — честно ответил Хисын, не сопротивляясь давлению Джеюна на плечи.              — У нас мало времени, через час уже будет обед с родителями. Мы принесли необходимую одежду, — Джеюн достал из небольшого мешочка выглаженный костюм, состоящий из красного цвета расшитой рубашки с множеством завязок на манжетах и таких же штанов.              — Но у меня есть одежда, — слабо возразил Хисын, имея в виду свои старые выходные вещи. Он даже не старался найти что-то подходящее.              — С ума сошёл? Союз заключают в красном, — Сону высыпал на кровать из своей сумки какие-то склянки и флаконы. — И мы принесли побольше размер, чтобы… ну, не обтянуло.              — Нам Сонхун это поручил, так что тебе не отвертеться, — Джеюн улыбнулся, взяв деревянный гребень. — Рики специально ездил за тканью, чтобы костюм сшили на твой рост. Так что не думай, что всем на тебя всё равно. Мы тоже переживаем.              — Особенно я, — буркнул Сону. Достав какой-то крем, он жирно размазал его в ладонях и затем растер по лицу беззащитного Хисына. — Взял и украл у меня жениха, жулик.              — Прости…              — Никого он не крал! — Джеюн толкнул в бок Сону и принялся расчёсывать примятые после сна волосы Хисына. — Надо было говорить своему жениху не совать куда попало свой…              — Да я что ему, надзиратель что ли!              — Так и не вини ни в чём Хисына!              — Я не виню! — Сону достал какие-то редкие румяна персикового цвета. — Просто обидно… Хотя может наоборот, духи отвели от беды, кто знает?              Джеюн хмуро посмотрел на Сону, сжав гребень так, словно в следующую секунду он собирался бросить его в лоб. Сону закатил глаза.              — Извини, Хисын, я искренне желаю вам счастья.              — Звучит не очень искренне.              — Я честно говорю! Зачем мне желать им зла? Особенно Хисыну… Ему и так испытаний на судьбу легло достаточно.              За полчаса две болтливые омеги превратили Хисына в нечто… несуразное. Нарумянили ему щёки, сделали завитки из волос и заплели их в пучок на затылке, похожий на цветок, намазали чем-то липким губы и под конец помогли одеться. Рубаха села идеально, и хоть живот уже ничем не скрыть, Сону помог завязать какие-то ленты так, что Хисын выглядел гармонично и красиво.              — Где твои бусы из приданого? — напоследок спросил Сону, убирая свои склянки обратно в мешковатую сумку. Хисын нахмурился, поджав губы. На церемонию союза на шею омеги надевались все её украшения из приданого — в основном это был жемчуг, киноварь или нефрит. Чем реже и диковиннее камни, чем больше бус на шее, тем богаче был свадебный наряд. У Хисына конечно же никогда не было ни денег, ни приданого, ни украшений. — Да ты шутишь…              — Я не надеялся, что у меня когда-то будет свадьба.              — А отец твой? — Джеюн тут же толкнул плечом Сону за ряд бестактных вопросов, но Хисына они в целом не обижали.              — И он не надеялся, — по-простому ответил Хисын.              Из кухни доносились голоса и звон посуды — папа Сонхуна во всю накрывал на стол. Когда подошло время, Сону с Джеюном быстро куда-то пропали, и в спальню без стука зашел Сонхун. В темно-зелёной тунике и чёрных штанах он выглядел так, словно приехал из столицы к ним в поселение в гости: ткань была расшита бисером, на запястьях висели ценные браслеты и обереги, а в отросшие волосы вплетены бусины из драгоценных камней.              Альфа вошёл и прикрыл за собой дверь.              — Готов? — спросил он, оценив внешний вид жениха, едва заметно задержав взгляд на натянутой в некоторых местах ткани. Решив, что ему в целом позволены такие жесты, альфа шагнул ближе и погладил округлый живот, чем вызвал легкий трепет в груди в Хисына.              — Наверное…              Кивнув, Сонхун нехотя отстранился. Выражение его лица слегка посуровело.              — Есть несколько вещей, которые ты должен знать. Во-первых, твой отец не придёт. Я ходил к нему пять раз, чтобы попросить благословения и пригласить на обед, но он каждый раз был пьян и говорил, что у него нет детей.              Хисын удивительно спокойно воспринял это, лишь коротко кивнув в ответ. Отца, наверное, можно было понять. В их мире, где чтились традиции и правила, передающиеся много веков от предков, ужаснее всего было переживать позор за позором на протяжении всей жизни.              — И ещё… Тебе так и не разрешили надеть вуаль. Чертовы старейшины… Считают, что даже если ты был только со мной, это всё равно отменяет твою чистоту.              — Да всё в порядке, — Хисын пожал плечами и слегка улыбнулся. — У меня всё равно её нет.              — Я просто хотел сказать, что мне плевать, что они там считают, — густые брови Сонхуна забавно сложились домиком на переносице. — Ты был чист, пока не заявился я, так что… Не волнуйся на этот счёт, хорошо?              — По-моему, волнуешься здесь ты, — тихо заметил Хисын, растянув шире улыбку. Сонхун робко кивнул.              — Безумно. Это мой первый раз.              — О, правда? И мой тоже.              Они тихо посмеялись, как с кухни донёсся голос папы, приглашающий на обед. Хисын так и не понял, про что они говорили: про свадьбу или ту ночь, но, к слову, какая уже разница?              Обед прошёл спокойно, будто это обычная трапеза в любой день. На столе были жирные закуски и деликатесы, множество солений и отдельно чаша с вишнёвым вареньем, на которое Хисын неотрывно смотрел всё время. Вишня теперь у него всегда будет ассоциироваться с этим летом и тем, что произошло.              Когда альфами были выпиты последние кубки вина, папа Сонхуна отвел Хисына в коридор и надел ему на шею бусы из лунного камня и бисера.              — Ты теперь тоже мой сын. А мои дети никогда не будут жить в бедности, — прошептал он и мягко улыбнулся. В глазах Хисына впервые за день незаметно скопились слёзы.              Когда пробило три часа, они засобирались в храм, и Хисын впервые покинул дом за последний месяц. Земля была полностью укрыта снегом, стоял мороз, поэтому вместо лёгкой обуви под стать костюму он шёл в сапогах и меховой длинной куртке Сонхуна.              Хисын надеялся, что никто не будет помнить про назначенный для церемонии день, но на улице, к сожалению, собралась толпа зевак. Все смотрели так, словно никогда Хисына не видели, словно он гадкий урод и что Сонхуна обрекли на вечные страдания. Спасибо тухлятиной не кидались в них. Тем не менее Сонхун, похоже, ощущал происходящее по-другому, ну или старался это делать — к святой дороге, что вела к храму, он шёл с гордо поднятым подбородком, держа Хисына за руку так крепко, словно он мог отцепиться и потеряться в толпе.              Храм представлял из себя крошечное святилище, где помещалось не более пяти человек. Он был слеплен из гранита и находился в древесных зарослях, которые примыкали по краю всего поселения. К нему вела тонкая тропа, называемая святой, и по ней в день заключения союза не имел идти права никто, кроме будущей семейной пары.              Внутри горели свечи и ароматические сборы, но воздух всё равно был ужасно морозный. Ожидающий их обрядник стоял, слегка приплясывая и пытаясь согреться. Прочитав некоторые святые писания, мужчина замолчал, таким образом передавая слово Сонхуну. Тот повернулся лицом к Хисыну и взволнованно прочистил горло. Хисын же приготовился повторять каждое слово.              Во имя духов земли, небес, воды и солнца. Не по воле, но по судьбе я принимаю тебя в свои мужья. Клянусь не бежать, не закрываться, быть рядом, беречь семью и наше будущее. С сегодняшнего дня и навеки.              Первый поцелуй по традиции должен быть через кружевную вуаль, показывая таким образом, что омега чиста перед избранным альфой. У Хисына вуали не было, и омега думал, что они просто обойдутся без поцелуя, ведь заниматься чем-то таким в храме казалось довольно неправильно. Но Сонхун был иного мнения.              Когда обрядник в знак закреплённого союза завязал последний восьмой узел брачной ленты на их запястьях, Сонхун, не дожидаясь разрешения, крепко поцеловал Хисына. Тот слегка растерялся — губы дрогнули, он не успел ни ответить, ни даже вздохнуть, как поцелуй закончился, оставив после себя странное волнующее чувство. В следующее мгновение они вышли из храма уже как одна семья.              Празднеств никаких не планировалось. Ни песен, ни длинных столов угощений, ни пышных гуляний — зимой такое проводить было просто не принято. У калитки их ждали только самые стойкие и близкие: родители, Джеюн с Рики, Чонсон с Сону и почему-то Чонвон, неловко переступающий с ноги на ногу, будто сам не до конца понимающий, зачем он пришёл. Чуть дальше стояли Джено с женой и Мишкой. На их лицах загорелись яркие улыбки; как только молодожёны вышли из храма, все пустились кричать поздравления.              Сонхун на всё ответил лишь краткой улыбкой, сдержанной, но, кажется, искренней. Руки их всё ещё были связаны, и альфа не торопился освободиться, наоборот, сжал чужие холодные пальцы, таким образом успокаивая Хисына.              Они не стали задерживаться, отвечать на поздравления и разделять радость. Всё нужное уже было по десять раз сказано и до сегодняшнего дня, поэтому Сонхун торопливо потянул за собой омегу по незнакомой дороге, к новому дому — месту, где теперь им суждено разделить жизнь.              Дом был небольшой, со свежим, еще пахнущим древесиной и краской ремонтом. Внутри была просторная кухня с широкой печкой, несколько пустых комнат, где пока гулко отзывался каждый шаг, и просторная спальная с новой, непривычно широкой кроватью, накрытой шерстяным пёстрым покрывалом.              На окнах висели тяжёлые занавески из дорогого кружева, а поверх них — тяжёлые шторы, закрывающие окна от любопытных взглядов. На тумбах уже горели масляные лампы, и их мягкое тёплое свечение делало пространство чуть уютнее, сглаживая пустоту необжитых помещений.              Сонхун запер входную дверь на засов и помог повесить верхнюю одежду, пока Хисын ходил и осматривался. Он не ожидал, что у него когда-то будет свой дом, где он, пусть и был чуть ли не на птичьих правах, но всё-таки, наверное, имел право внести какие-то свои детали в уют.              Сонхун все суетился — проверил все окна, подбросил поленья в печку, а затем пошёл к шкафу в спальне, где начал нервно перебирать вещи, явно не узнавая половины из них.              — Тут есть удобная одежда, можешь переодеться перед сном, — Сонхун наконец нашёл какую-то пижаму, отметив, что она была достаточно большой, чтобы не сдавить живот Хисына. — Я… могу уйти в другую комнату.              Хисын растерянно посмотрел на протянутые ему вещи.              — Зачем?              — Чтобы не смущать тебя.              — Разве… Разве ты не должен?..              В брачную ночь должна ставиться особая метка — укус в шею, чуть выше седьмого позвонка. Там находилась железа, отвечающая за запахи, и ощущалась как небольшая плотная шишка. После метки к запаху омеги добавлялся аромат альфы, таким образом показывая, что у него есть муж. Альфе же метка ставилась после рождения первого ребёнка.              — Да, но… Мы и так ослушались целую кучу традиций. Думаю, ничего страшного, если ты будешь без метки, — тихо пробормотал Сонхун, снимая с постели толстое шерстяное покрывало. Под ним были две пышные подушки и пуховое одеяло в новом постельном белье.              — Так нельзя. Все узнают об этом и будут продолжать говорить всякие противные вещи за спиной, — Хисын несколько смутился собственным словам — он выглядел так, словно упрашивал альфу взять его, но он правда просто хотел сделать всё по правилам, чтобы просто облегчить им обоим жизнь. Они и так уже натворили всякого, назад отступить возможности не было. — Я наоборот надеялся, что метка поможет нам…              — Это правда. Просто… — Сонхун почесал затылок, и несколько бусин упали с его волос, закатившись под мебель, но альфа даже не обратил внимания. — Ладно, хорошо. Я… могу укусить тебя без лишних действий. Правда, это должно быть безумно больно…              Да, кусать омегу без близости считалось своего рода насилием. Говорили, что это приносило ужасную боль, словно тебя разрывали на части, оставляя после себя долго не заживающую гнойную рану. Именно поэтому метка ставилась в брачную ночь: в момент, когда омега сам открывается, а его тело готово полностью отдаться избранному альфе. То, что Сонхун был готов на такой шаг, будто объясняло его отчаяние и… нежелание.              — Тебе противно? — решил Хисын, нервно перебирая узелки ленточек на животе. Да, на его месте должен был быть прекрасный и желанный Сону, но… Раз уж Сонхун обещал быть хорошим мужем и союз уже заключен, так почему бы не постараться, пусть без любви, но делать всё по правилам?              Сонхун застыл, покрывшись красными пятнами от смущения и растерянности. О духи, он хотел просто как лучше, боялся, что Хисын мог его не переносить после того летнего дня!              — Мне не противно, ты что! Это же ты, — он подошёл ближе и взял Хисына за плечи. — Если уж честно, именно ты всегда был самым близким для меня человеком. Я просто боюсь навредить. Опять.              О вреде, конечно, говорить было поздно. Хисын вкрадчиво посмотрел на Сонхуна оленьими глазами и поджал губы. Дыхание его сделалось тяжёлым, но он не знал что сказать, как напрямую объяснить, что Хисын просто хочет по-настоящему принадлежать Сонхуну. Пожалуйста, просто возьми что теперь по праву твоё. Просто возьми.              Альфа, будто прочитав в глазах напротив эти мысли, робко кивнул.              — Хорошо, пойдём.              Сонхун, взяв за ладонь, провёл омегу к расстеленной кровати. Усадив на край, он, присев на колени, снял шерстяные носки с Хисына и мягко размял едва отёкшие стопы. Хисын слегка повалился назад, оперевшись на руку — живот был все ещё не таким большим, но ровно сидеть уже было неудобно, хотелось все чаще растянуться.              Затем Сонхун сел рядом и принялся снимать украшения с Хисына. Ленту с руки, бусы с шеи, всевозможные шпильки из волос. Последних было так много в мудрёном пучке, что альфа недовольно нахмурился, когда распутать волосы так и не получалось.              — Да сколько их там… — пробормотал он, продолжая вытаскивать металлические проволочки одну за другой. Хисын терпеливо ждал, слегка прикрыв глаза. В какой-то момент Сонхун наклонился так близко, что удерживаться стало невозможно, и омега уткнулся носом в шею напротив. Тягучий терпкий запах альфы окутывал его сознание и приятно успокаивал. Сонхун замер. — Хисын?..              — Мне так спокойнее, — омега повел носом чуть выше, едва задев слегка покрасневшее ухо. Его плечи опустились, расслабляясь.              — Хорошо.              Последняя шпилька наконец нашлась, и завитые русые волосы рассыпались по плечам. Слегка помассировав кожу головы, Сонхун наклонился к лицу Хисына и на мгновение замер. Получив в ответ мягкий взгляд, он наконец чувственно поцеловал его. Осторожно и невесомо, всего на пару секунд, тут же отстранившись, чтобы посмотреть на реакцию.              За вторым поцелуем Хисын потянулся сам.              Было снова странно, но не так, как в тот раз. Просто непривычно, слегка неловко, ведь опыта в подобном у Хисына не было, а еще довольно влажно и безумно приятно. Сонхун медленно скользнул ладонью с волос по щеке к шее, от шеи к плечу и ниже, в конце сплетая их пальцы.              — Все хорошо? — тихо спросил альфа и, получив кивок, потянул за ленты на рубашке, обрамляющие округлый живот. Избавившись от красного шелка на теле Хисына, Сонхун, оставив короткий поцелуй на его плече, потянулся, чтобы разложить все подушки вокруг них, словно делая гнездо. — Давай так, будет удобнее.              Хисын послушно повалился на спину, в мягкую гору подушек, слегка потянув Сонхуна за собой. Тот навис сверху, стараясь не то что не давить — даже не касаться живота.              Целовать Сонхуна было приятно. Он отвечал так медленно, глубоко дышал и гладил тёплыми пальцами по рёбрам. Хисын помог ему также избавиться от одежды и улыбнулся, когда альфа накрыл их одеялом — количество заботы, которое получал Хисын, было несоизмеримо с заслуженным.              — Говори мне всё. Всё, что тебе не понравится. Слышишь меня, Хисын?              — Хорошо.              Снова почувствовав пальцы внутри себя, Хисын не сдержал тихого скулёжа. Нет, в этот раз всё точно было по-другому. Не было даже ни единого намека на дискомфорт — до ушей мгновенно донесся хлюпающий звук. Из Хисына текло так много и густо, что, кажется, даже Сонхун удивился, замерев на мгновение и опустив взгляд вниз. Стало неловко, но омега ничего не стал говорить.              Потому что Хисын хотел. Он так хотел этого прямо сейчас. Не подавлять звуки, как в прошлый раз, беспокоясь, что Сонхун поймет, что это он. Сонхун знал, с кем он сейчас. Пусть это изначально не его выбор, но альфа решил не бежать и не прятаться, а взять ответственность и забрать Хисына себе. Это ли не самое важное сейчас?              Хисын не знал, что такое любовь. Он никогда не любил, его никогда не любили. И Сонхун его не любил, да, но как тогда назвать его горячие поцелуи? Каким словом описать его нежные прикосновения к телу, тёплые объятия и кропотливые старания ради удовольствия омеги? Как охарактеризовать его вкрадчивый шёпот на ухо?              — Так хорошо?              Хорошо…              — Не больно?              Совсем нет…              — Хисын?              Хисын распахнул глаза и посмотрел на замершего Сонхуна. Тот вынул пальцы, нависнув над омегой, и рассматривал его, нахмурившись чёрными бровями. Хисын вдруг запаниковал, что-то произошло, а он и не заметил — так сильно отдался моменту, но…              — Ты такой красивый.              — Что? — сквозь пелену возбуждения Хисын даже не сразу понял, что услышал.              — Может, это гормоны играют. Я же всё-таки теперь твой супруг, — по щекам Сонхуна пополз румянец, и он смущённо улыбнулся, оголив клыки. — Но ты очень… Очень…              Сонхун снова его поцеловал, так крепко обняв, что у Хисына остались белые следы на коже под ребрами.              — И почему я раньше не замечал?..              Хисын обнял в ответ, зарывшись носом в дурманящую естественным запахом шею альфы. Подушек под спиной явно не хватало, поясницу тянуло, но Хисын всё упрямо изгибался, больше не в силах сталкиваться взглядами с альфой. Сонхун, будто прочитав все мысли, приподнялся и мягко подхватил его за колено.              — Повернись на бок. Будет полегче.              Хисын послушно завалился в левую сторону, слегка выдохнув. Отекшее тело не очень желало активно двигаться, небольшой, но такой ощутимый живот тянул вниз, и воздушная перина только делала труднее положение. Хисын попытался подставить руку, чтобы хоть как-то поймать равновесие, но в следующую секунду Сонхун лег позади, прижавшись грудью к спине, и ловко притянул к себе омегу левой рукой. Правую же он снова увел вниз, собирая с тощего бедра растекшуюся смазку.              Хисын никогда не чувствовал себя так правильно и защищённо.              — Подай мне любой знак и я тут же остановлюсь, — прошептал Сонхун, мягко толкаясь головкой члена и выдыхая горячий воздух ему в шею.              Это точно было по-другому. Ничего не болело, не тянуло и не горело, Хисын лишь чувствовал противную пустоту каждый раз, когда Сонхун отстранялся. Но затем толкался вновь, и по телу рассыпались сотни искр, сжимались внутренности и вылетали звонкие стоны.              Сонхун бесконтрольно целовал и кусал шею омеги, плечо, ухо, в унисон бросая сбитые хриплые звуки. Это не тайная встреча в бане, где под спиной колючая трава, в воздухе сырость, а губы сжаты от страха. Это их тёплый дом, их широкая постель, их ночь, которую они вправе провести так, как хотят.              Спина Хисына покрылась тонкой моросью пота, а челка слегка прилипла ко лбу. Сонхун заботливо поправил его волосы и оголил заднюю часть шеи. Плотное место у позвонка заметно опухло и порозовело. Альфа не знал, насколько это больно и неприятно — ему так сильно не хотелось причинять Хисыну плохие ощущения. Особенно сейчас, когда он издавал такие сладкие звуки, держался за его ладонь и словно в бреду шептал его имя.              Перехватив тело омеги покрепче, Сонхун рефлекторно обнял его живот и ускорился, старательно меняя угол проникновения. Небольшой член Хисына так сильно налился кровью, что стал почти бордовым. Послышалось хныканье и мольбы омеги, который уже чуть ли задыхался. Именно в этот момент Сонхун впился зубами в железу на шее, старательно пустив туда как можно больше слюны, чтобы заполнить Хисына до краёв везде, где только возможно. То, как задрожало тело омеги, стоило излиться густой спермой внутрь него, Сонхун не забудет никогда. Что там изначально планировалось? На ком жениться? С кем?              Только Хисын. Только его Хисын. Навсегда.              

•───•☾✦☽•───•

             Утро выдалось солнечным. Лучи света пробивались сквозь ажурные занавески и мягко скользили по светлой комнате. Что-то тёплое и тяжёлое опустилось на живот и мягко заскользило то вниз, то вверх. Хисын спросонья не сразу понял, что это, а когда догадался, невольно задержал дыхание, чем выдал себя.              Сонхун перестал гладить его округлый живот и переключился на помятую наволочкой щеку.              — Доброе утро, — тихо сказал альфа, как только их взгляды пересеклись.              Хисын не сразу ответил. Смотрел в чёрные глаза перед собой, пытаясь найти в них что-то инородное, но там было только то самое солнечное тепло, что чувствовалось изначально. Ведь зимнее солнце совсем не грело.              — Ничего не болит? — Сонхун убрал волосы со лба омеги, открыв полностью лицо.              — Нет…              — Хорошо. Прости, мне показалось, я был довольно… несдержан.              Яркая улыбка засветилась на лице альфы, под стать гуляющему по спальне солнцу. Сонхун, помедлив несколько секунд, решил вдруг поцеловать Хисына в губы, слегка ущипнув его мочку уха. Хисын удивлённо распахнул глаза.              — Чего ты так смотришь? — чуть тише спросил Сонхун с растерянной улыбкой.              — Ты не ушёл.              — Куда?              Омега растерянно пожал плечами. Он правда не знал. Сонхуну, конечно, некуда уходить, но как будто ожидать его с утра в этой же постели, с объятиями и поцелуями, Хисын тоже позволить себе не мог.              — Я не собираюсь никуда уходить. Только если сделать нам завтрак, но, кажется, сюда прибегал мой папа рано утром и принес что-то похожее по запаху на пирожки.              Услышав про запахи, Хисын кое-что вспомнил и тут же прикоснулся к шее рукой. На задней части была небольшая свежая ранка, которая едва ощутимо болела и ныла. Прислушавшись, можно было легко различить, что свой собственный запах сильно изменился. Теперь, помимо обычного запаха и молочной нотки, что с каждым днём становилась ярче и гуще, Хисын пах… Сонхуном.              — Нет, не трогай. Пусть заживёт.              Сонхун наклонился и снова поцеловал мужа. Коротко, спокойно, будто для них в этом не было ничего особенного, но в этот раз Хисын охотно ответил.              — Как бы это странно ни звучало, но ты теперь мой, — Сонхун искренне улыбнулся, сам удивляясь тому, какое счастье приносила эта мысль. — Навсегда.              Хисын не знал, можно ли назвать это судьбой. Скорее глупой случайностью, ошибкой, приправленной кучей недомолвок и осуждений. Тем не менее не суженый ему альфа стал мужем, и что-то внутри подсказывало, что все случилось правильно. И Хисын впервые позволил себе не искать в этом ошибку.