Изнанка долга

Солнце взошло. Если бы оно могло озарить своим светом не только комнату, но и всё, что происходило сейчас в ней, — было бы намного легче. Но свет падал на бумажные стены, на циновки из рисовой соломки, на три неподвижные фигуры, и не мог проникнуть туда, куда следовало: в память, в вековую боль, в ту самую тьму, которую не рассеять никаким утром. Секундное зверство лисицы — рык, когти, ярость, копившаяся столетиями — схлынуло так же внезапно, как и нахлынуло. Теперь она сидела на футоне, поджав под себя ноги, обхватив плечи руками. Её поза была статичной, почти скульптурной, но в этой неподвижности чувствовалось напряжение, которое нельзя было увидеть — только ощутить кожей. Она казалась на грани того, чтобы разорваться на части. Не физически — душевно. Словно внутри неё боролись две силы: одна хотела собрать осколки воедино, другая — разметать их по ветру, чтобы не чувствовать ничего. Она не хотела ничего. Ни говорить, ни слушать, ни дышать. В её голове один за другим плыли воспоминания, как река, у которой есть только начало. И начало этой реки имело имя. Дзюбэй. Он стоял перед ней сейчас. Такой же прекрасный — острые скулы, прищуренные глаза, низкий хвост из белых волос, стянутый шёлковой нитью. Та же линия подбородка. Тот же разрез глаз. То же лицо, которое она видела, когда в последний раз верила. Но это был не он. Она знала это. Чувствовала каждой частицей своего израненного существа. И это знание было хуже ненависти. Потому что ненависть питала. Давала силу. А это… это оставляло пустоту, которую нечем было заполнить. Нанами сделала шаг. Потом второй. Она опустилась на футон рядом с лисой, осторожно, как подходят к раненому зверю — не делая резких движений, не сводя глаз. Её пальцы коснулись плеча кицунэ. Это было ошибкой. Лиса пришла в себя мгновенно. Как пружина, которую сжали до предела и наконец отпустили. Она отпрыгнула назад, оказавшись у стены, выставив перед собой когти — короткие, тусклые, но всё ещё смертоносные. Из её горла вырвался крик: — Не подходи! Голос у лисицы был мелодичным — странный контраст с её диким состоянием. В другой жизни, в другой эпохе этот голос, должно быть, пел священные гимны в храме Инари. Но сейчас в нём была та животная боль, которую трудно понять с первого взгляда. Которую невозможно объяснить словами. — Я чувствую человеческий запах! Я знаю! Ты такая же, как все они! В её крике не было обвинения. Он звучал как констатация факта. Как приговор, который она вынесла миру задолго до того, как встретила Нанами. Все люди одинаковы. Все предают. Все бросают. Нанами замерла, подняв руки ладонями вперёд — жест примирения, жест, понятный любому существу, независимо от вида и возраста. — Постой, — сказала она тихо. Голос её был ровным, но в глубине его дрожала едва сдерживаемая боль. — Я не собираюсь причинять тебе вред. Сейчас ты в святилище. Я богиня этого храма. Кицунэ продолжала держать когти выпущенными. Но плечи её — едва заметно — опустились. Напряжение не ушло, но ослабло ровно настолько, чтобы стало возможно говорить. — Моё имя — Нанами Момодзоно. Я богиня этого храма. — Нанами сделала паузу, давая словам осесть. — Какое же твоё имя? Лисица не ответила. Она смотрела на Нанами долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались недоверие, любопытство и что-то ещё — то, что не имело названия. А потом задала свой вопрос. — Хорошо, госпожа Нанами. А он? Она указала на Томоэ, стоявшего у двери с веером в руке. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие бамбуковые пластины, побелели от напряжения. — Его имя — Дзюбэй? Это имя упало в комнату, как камень в спокойную воду. Круги разошлись во все стороны, задевая каждого. Томоэ почувствовал укол. Не физический — какой-то другой, более древний. Словно имя это было ключом к двери, которую он всю жизнь старался не открывать. Оно ворошило прошлое — не его личное, а то, что текла в его крови, в костях, в каждом ударе сердца. Он чувствовал это. И это пугало его больше, чем любые когти. Нанами опередила его ответ. — Нет. Его зовут Томоэ. Он тоже бог. — Она помолчала, подбирая слова. — Бог обмана. Кицунэ приняла более расслабленную позу. Когти втянулись. Плечи опустились ещё немного. Она сложила руки на коленях, как будто собиралась молиться — жест, въевшийся в её плоть за столетия служения. Но в глазах её горел холодный, цепкий огонь. — Томоэ, значит, — повторила она, пробуя имя на вкус. — И как он мог стать божеством? Казалось бы, обычный лис. Она склонила голову набок, рассматривая Томоэ так, как рассматривают насекомое перед тем, как раздавить. Но в этом взгляде было нечто большее — не только презрение, но и странное, болезненное любопытство. — Только вот у меня есть ответ на этот вопрос, хочешь знать, Томоэ? Она смотрела ему прямо в глаза. Золотые — в них горел отблеск. Томоэ, всё это время прикрывавший лицо веером, медленно убрал его. Его лицо было бледнее обычного, но голос прозвучал ровно, почти равнодушно: — Рассказывай. Кицунэ улыбнулась. Улыбка её была страшной — не потому, что в ней была злоба, а потому, что в ней не было ничего. Пустота. Тьма, в которой давно погасли все звёзды. — Это очень интересно. Только вот божеством ты стал благодаря мне. Моему камню силы. Она поднялась с футона и сделала несколько шагов к Томоэ. Её движения были плавными, почти танцующими — в них чувствовалась грация, которую не могли уничтожить ни годы плена, ни отрезанные волосы, ни утраченные хвосты. Она подошла достаточно близко, чтобы её шёпот мог услышать только он. Достаточно близко, чтобы он чувствовал её дыхание на своей щеке. — Ты можешь жениться, — прошептала она. — Сменить имя. Внешность. Время, в котором ты живёшь, Дзюбэй. Но ты не изменишь проклятия. Инари не помогла ни мне, ни тебе. Но я рада, что теперь ты гниёшь. Слово «гниёшь» она произнесла с особым, почти ласковым удовлетворением. Как будто это было единственное утешение, которое у неё осталось. Она отступила. Повернулась к Нанами. И поклонилась — низко, до самой земли, как кланяются божеству в главном храме. В этом поклоне было не унижение, а странное, почти чужое достоинство существа, которое помнило, что такое этикет, даже после всего. — Прошу прощения, госпожа богиня. Я не знала вашего происхождения. Извините меня за неслыханную дерзость. Нанами смотрела на неё, и в груди её разрывалось сердце. Она хотела сказать что-то — о том, что прощать нечего, что никто не смеет извиняться за боль, которую ей причинили, — но слова застревали в горле. Томоэ стоял неподвижно, как изваяние. Его лицо ничего не выражало. Но в глазах — в этих тёмных, глубоких голубых глазах — что-то менялось. Словно он смотрел внутрь себя и видел там то, чего раньше не замечал. — Как тебя зовут? — спросил он. Голос его был хриплым. Кицунэ подняла голову. Посмотрела на него долгим взглядом. — Моё имя умерло там, — сказала она тихо. — В клетке. Вместе с моими хвостами. Она замолчала. А потом добавила, словно нехотя: — Когда-то меня звали Ямихикари. Ямихикари. Тьма. Глубина. То, что скрыто под поверхностью. Имя, которое теперь звучало как приговор.