Шутки в сторону

Шико вошел в покои короля с таким видом, словно за ним гналась вся парижская стража, конная гвардия и лично сам дьявол в придачу. Генрих III, возлежавший на кушетке в окружении своих миньонов, лениво поднял глаза от зеркальца, в котором изучал новую родинку на щеке. — Ваше Величество, — Шико попытался отдышаться, — я совершил ужасную ошибку. Король удивленно вскинул бровь. Его шут редко являлся с подобными заявлениями. Обычно Шико врывался с шутками, россказнями о городских скандалах или очередной затеей позабавить скучающего монарха. — Какую именно, мой друг? — в голосе Генриха прозвучала насмешка. — Ты наконец соблазнил жену герцога де Гиза или проиграл в карты мой подарок? — Хуже, государь. Помните, я рассказывал вам о том странном монахе, что толкался возле Лувра третьего дня? — Смутно. Ты рассказываешь мне о стольких странных монахах, — Генрих зевнул так величественно, словно это тоже было королевской привилегией, но миньоны уже насторожились, чувствуя неладное. — Так вот, я решил подшутить над Вашим Величеством, — Шико сглотнул. — Написал от имени этого монаха письмо… компрометирующее письмо… якобы от Лиги к герцогу Анжуйскому. Я хотел, чтобы вы посмеялись над нелепостью заговора, над топорностью слога. Это должно было развеселить вас за завтраком. Может быть, вы бы даже поперхнулись бриошью от хохота. В хорошем смысле. — И? — голос короля стал холоднее. — И я по ошибке передал это письмо не вам, а… — Шико закрыл лицо руками, — вашему брату. Настоящему герцогу Анжуйскому. Через его пажа, которого я спутал с вашим в полутьме галереи. Они совершенно одинаковые, государь, клянусь, это близнецы дьявола, я требую провести официальное расследование на предмет их подозрительного сходства. Повисла тишина. Генрих медленно поднялся с кушетки. Миньоны переглянулись. Кто-то с заднего ряда тихо, но разборчиво произнес: «О господи». — Ты отправил моему брату поддельное письмо о заговоре, в котором он якобы участвует? — каждое слово короля звучало как удар. — Не просто участвует, — Шико опустился на колени, — там говорилось о плане свержения Вашего Величества. С подробностями. С датами. С именами. Я постарался сделать его максимально нелепым и неправдоподобным, но… — Но мой брат, этот вечно подозрительный интриган, решит, что это настоящее письмо, которое я подбросил ему, чтобы проверить его лояльность! — Генрих схватился за голову. — Или, что еще хуже, он подумает, что кто-то из Лиги действительно пытается его завербовать, и теперь проверяет, дошло ли послание! — Именно, государь, — жалобно подтвердил Шико. — А я еще упомянул в письме несколько реальных имен. Для правдоподобности. Граф де Монсоро, барон де Сен-Люк… — Де Монсоро?! — взвыл король. — Гранд-ловчий, которого я только вчера приблизил ко двору? Ты понимаешь, что теперь мой брат либо попытается связаться с ним как с сообщником, либо донесет мне на него как на изменника? — Я обдумывал это по дороге сюда, — кивнул Шико, — и пришел к выводу, что оба варианта одинаково плохи. — Твои выводы меня не утешают! — рявкнул Генрих. — Я знаю. Простите. Я тоже не утешен. Дверь в покои распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся паж. — Ваше Величество! Герцог Анжуйский требует немедленной аудиенции. Он говорит, что раскрыл заговор против короны! Генрих замер, глядя на пажа, затем медленно повернулся к Шико. На лице короля отразилась целая гамма эмоций — от ярости до почти истерического веселья. Один из миньонов счел уместным тихо выйти из комнаты под предлогом несуществующих неотложных дел. — Ну что ж, мой дорогой шут, — произнес Генрих с опасной мягкостью, — теперь мы оба будем расхлебывать твою затею. Келюс! — он обратился к одному из миньонов. — Скажи моему брату, что я приму его через полчаса. Мне нужно… подготовиться к этой беседе. И, возможно, помолиться. Когда паж удалился, король опустился обратно на кушетку и указал Шико встать. — Рассказывай. Немедленно. Что именно ты написал в этом проклятом письме? Шико нервно облизнул губы. — Там говорилось, что Лига предлагает герцогу Анжуйскому поддержку в обмен на… на обещание восстановить влияние католической церкви. Что граф де Монсоро согласился стать посредником. Что барон де Сен-Люк обеспечит поддержку гвардии. И что встреча назначена… — Когда? — резко спросил Генрих. — Послезавтра. В полночь. В старой капелле близ Сен-Жермена. Король закрыл глаза. По комнате прошелестело чье-то сочувственное дыхание. — Значит, у нас есть время. Мой брат сейчас придет сюда, дрожащий от праведного гнева или от возбуждения предателя, которого разоблачили. Зная его, я уверен, он уже успел десять раз передумать, как себя вести. Вопрос в том, что я должен ему сказать? — Вы можете признаться, что это розыгрыш, государь, — осторожно предложил Шико. — И выставить себя идиотом, который не контролирует собственного шута? — Генрих презрительно фыркнул. — Мой брат будет рассказывать об этом при каждом дворе Европы. «Король Франции настолько слаб, что его слуги подбрасывают фальшивые письма о заговорах». Нет, это исключено. — Тогда… вы можете разыграть спектакль, — в голосе Шико появилась неуверенная нотка надежды. — Сделать вид, что вы и правда раскрыли заговор. Что письмо было вашей проверкой его лояльности. — И затем мне придется арестовать де Монсоро и де Сен-Люка, которые совершенно невиновны? — король встал и начал нервно расхаживать по комнате. — Или провести фальшивое расследование, которое рано или поздно выявит подлог? — Я думал об этом тоже, — сообщил Шико. — И что придумал? — Ничего. Я просто думал. Генрих посмотрел на него долгим взглядом человека, который подбирает слова, чтобы не сказать что-нибудь непоправимое. Дверь снова распахнулась, на этот раз без предупреждения. В покои ворвался герцог Анжуйский — бледный, взволнованный, сжимающий в руке злополучное письмо. Он явно репетировал этот вход, потому что остановился ровно в центре комнаты с видом человека, которому есть что сказать. — Брат! — воскликнул он. — Я должен показать тебе нечто чудовищное! Посмотри, что мне подбросили! Это письмо… эта гнусная провокация… Он внезапно замолчал, заметив Шико. Его глаза сузились. — Почему твой шут здесь? Это дело государственной важности! — Шико остается, — твердо произнес король. — Он мой доверенный человек в делах, касающихся безопасности. Показывай своё письмо. Герцог Анжуйский неохотно протянул исписанный лист. Генрих взял его, и Шико с ужасом увидел, как глаза короля расширяются. Что-то было не так. Король слишком долго изучал текст, его лицо становилось всё более мрачным. — Шико, — тихо позвал Генрих, — подойди сюда. Это то письмо, которое ты написал? Шут приблизился и взглянул на бумагу. Его сердце екнуло. Почерк был его, основной текст тоже, но… в конце были приписаны две строки, которых он не писал. Строки, написанные другим почерком, явно подделанным под руку того же автора: «Граф де Ларошель также уведомлен и готов предоставить свои войска. Королева-мать дала молчаливое согласие на предприятие». Шико похолодел. Кто-то перехватил его письмо, дополнил его и только потом передал герцогу. Кто-то превратил глупую шутку в настоящую интригу, впутав в неё королеву-мать Екатерину Медичи и одного из самых влиятельных дворян королевства. Граф де Ларошель. Шико мысленно пробежался по лицам придворных. Человек серьезный, богатый, с войсками на юге и привычкой молчать в самые подходящие моменты. Прекрасный выбор для чужой интриги. — Это не я, — прохрипел он. — Государь, последние две строки написал не я. Герцог Анжуйский торжествующе усмехнулся. — Как удобно! Заговорщик отрекается от собственного послания, когда его разоблачили! — Молчи, — рявкнул на него Генрих. Он снова посмотрел на Шико, и в его взгляде читался вопрос, требование правды. — Ты уверен? — Абсолютно, Ваше Величество. Я упомянул только де Монсоро и де Сен-Люка. Больше никого. Де Ларошеля я вообще не трогал, у меня же есть совесть, в конце концов. Генрих посмотрел на него с выражением человека, который не уверен, радоваться этому обстоятельству или нет. — Значит, кто-то перехватил твою дурацкую шутку и решил использовать её в собственных целях. Вопрос — кто и зачем? — он повернулся к брату. — Где ты получил это письмо? — Его подсунули под дверь моих покоев сегодня на рассвете, — герцог нахмурился. — Один из слуг нашел и принес мне. Ты хочешь сказать, что это подделка? — Я хочу сказать, что это сложнее, чем кажется, — Генрих вернул письмо брату. — Оставь его у меня. Я проведу расследование. — Но заговор… — Если заговор существует, мы его раскроем. Если это провокация, мы найдем провокатора, — король говорил с такой властностью, что герцог невольно отступил. — А сейчас оставь меня. Мне нужно подумать. Когда Анжуйский удалился, явно недовольный и всем своим видом выражающий оскорбленную добродетель, Генрих обрушился на Шико: — Кто знал о твоей затее? — Никто, государь! Я писал письмо в своей комнате, ночью, в одиночестве! — Кому ты передал его? Вспоминай точно! Шико напряг память. — Я… я встретил пажа в галерее Святого Людовика. Я думал, это ваш паж, Морис. Тот самый мальчишка со шрамом на подбородке. Я сунул ему письмо и сказал передать вам к завтраку. Но теперь я понимаю, что это был паж вашего брата, Клод. Они похожи, а в полутьме… В темноте все пажи одинаковы, государь, это общеизвестный факт. — Это не факт, это твое оправдание, — отрезал Генрих. — Значит, ты отдал запечатанное письмо не тому пажу. И между моментом передачи и моментом, когда письмо оказалось под дверью моего брата кто-то вскрыл его, дополнил и передал дальше, — закончил за него Шико. — Что означает, что этот некто либо шел за мной, либо просто оказался рядом, либо… Он замолчал. Генрих смотрел на него с тем особым выражением, которое означало: говори быстрее, мое терпение не бесконечно. — Либо паж Клод сам и есть тот, кто дописал эти строки, — медленно произнес Шико. — Или кто-то из людей герцога Анжуйского. — Что само по себе означает одно из двух, — Генрих поднял палец. — Первое: мой брат затеял всё это сам, использовав твою идиотскую шутку как инструмент, чтобы раздуть скандал, впутать королеву-мать и де Ларошеля и в мутной воде выловить что-нибудь полезное для себя. — Или второе, — осторожно добавил Шико, — кто-то из людей герцога действует самостоятельно, без его ведома. Использует его как живой щит. Генрих помолчал, потирая переносицу. Миньоны, оставшиеся в комнате, хранили идеальную неподвижность, стараясь не привлекать внимания. Один из них, молодой д'Эпернон, незаметно подвинулся чуть ближе, что у него означало повышенный интерес. — Де Ларошель, — произнес король наконец. — Почему именно он? — Войска на юге, — отозвался Шико немедленно, потому что думал об этом с той секунды, как прочел приписку. — Деньги. Независимость. Он редко бывает при дворе, но всегда в нужный момент оказывается именно там, где нужно, и молчит именно тогда, когда молчать выгоднее всего. — Ты его подозреваешь? — Я всех подозреваю, государь. Это мое неотъемлемое право как придворного шута и вашего друга. Но де Ларошель интересен тем, что ему нет нужды в заговоре. У него всё есть. А значит, если его впутывают в чужую интригу, это делается намеренно. Чтобы он либо поверил, что к нему обращаются, и откликнулся, либо чтобы его скомпрометировать в ваших глазах. — Второй вариант интереснее, — сказал Генрих. — Потому что если кто-то хочет убрать де Ларошеля с доски, значит, де Ларошель кому-то мешает. Вопрос кому. Он встал и прошелся по комнате, руки за спиной, голова слегка опущена. Шико знал этот ход. Значит, король думает по-настоящему, а не просто изображает монаршее размышление для публики. — Нам нужен паж Клод, — сказал Генрих наконец. — Немедленно. Тихо. Без шума при дворе. Д'Эпернон. Молодой миньон шагнул вперед с готовностью, которая выдавала, что он слушал каждое слово. — Найди мне пажа герцога Анжуйского. Не арестовывай, не пугай. Просто проследи, где он сейчас, с кем говорит и к кому заходит. Если увидишь, что он пытается покинуть Лувр, задержи. Скажи, что я приглашаю его на прогулку. Дети любят королевское внимание. Д'Эпернон исчез за дверью с видом человека, который наконец дождался интересного поручения. Генрих повернулся к Шико. — А теперь скажи мне вот что. Письмо, которое ты написал. Ты сказал, что для правдоподобности добавил имена. Де Монсоро, де Сен-Люк. Почему именно они? Шико смутился, что само по себе было явлением редким и поразительным. — Я выбирал имена, которые звучат весомо, но при этом настолько очевидно неправдоподобны в роли заговорщиков, что любой здравомыслящий человек немедленно понял бы розыгрыш. Де Сен-Люк слишком ленив для государственной измены. Де Монсоро слишком осторожен, чтобы связываться с Лигой. Это должно было подчеркнуть нелепость всей затеи. — Вместо этого, — Генрих произнес это с хирургической точностью, — ты выбрал двух людей, у которых есть враги при дворе. Люди, которые будут счастливы использовать письмо как донос. Ты понимаешь, что завтра утром, если слух расползется, де Монсоро могут обвинить в государственной измене на основании документа, написанного тобой в порядке домашнего развлечения? Шико открыл было рот, но снова его захлопнул. — Я понимаю это сейчас, государь. — Хорошо. Запомни это чувство, — Генрих смотрел на него почти сочувственно. — Это называется расплата за глупость. Пауза. Огонь в камине потрескивал с равнодушием вечности. — Значит, план такой, — произнес король с деловитостью человека, который привык разгребать чужие шалости. — Первое: д'Эпернон следит за пажом. Второе: ты сегодня же, незаметно, наносишь визит де Монсоро. Не объясняй ему ничего, просто убедись, что к нему никто не приходил с намеками на заговор и странными предложениями. Если приходил, возвращайся немедленно. Третье: де Сен-Люка я беру на себя, у меня есть повод пригласить его на ужин без лишних вопросов. Четвертое. Он остановился. — Четвертое, государь? — осторожно переспросил Шико. — Четвертое, — повторил Генрих медленно. — Нам нужно выяснить, кто именно хотел, чтобы это письмо дошло до Анжуйского в таком виде. Потому что этот человек знал о твоей прогулке по галерее. Знал о пажах. И действовал быстро. За одну ночь. Это не случайность. Он посмотрел на Шико долгим взглядом. — Тебя не было в моих покоях прошлым вечером. Ты был в галерее. Это значит, что тебя видел кто-то конкретный. Вспоминай, Шико. Кто еще был в той галерее, когда ты передавал письмо пажу? Шут закрыл глаза. Полутьма длинного коридора. Далекий отблеск свечей. Шаги. Запах воска и сырого камня. Паж с письмом в руке, уходящий в темноту. И в самом конце галереи, у поворота к Южному крылу, едва различимый силуэт человека, который стоял слишком неподвижно для слуги и слишком скромно одетый для придворного. — Там кто-то был, — произнес Шико медленно. — В конце галереи. Я не обратил внимания. Я решил, что это лакей со свечой. — Но это был не лакей. — Нет, — согласился Шико. — Наверное, нет. Генрих кивнул с видом человека, который только что получил очень мало, но все же больше, чем ничего. — Значит, у нас есть фигура в конце галереи. Паж с письмом. Приписка о королеве-матери и де Ларошеле. И назначенная встреча послезавтра в капелле близ Сен-Жермена. Встреча, которую ты выдумал. Но теперь туда, возможно, кто-то придет. Шико медленно открыл глаза. — Мы можем туда прийти тоже, — произнес он. — Раньше. Генрих посмотрел на него. На этот раз в королевском взгляде не было ни ярости, ни насмешки. Только то острое холодное внимание, которое Шико видел редко и которое всегда означало, что игра становится по-настоящему серьезной. — Вот теперь, — сказал король тихо, — ты начинаешь думать правильно. Шико вышел из Лувра через малые ворота, те, которыми пользовались поставщики и люди, которым не нужно было, чтобы их видели входящими или выходящими. Плащ он запахнул на себе повыше, хотя особого смысла в этом не было: при дворе все знали Шико в лицо, а за пределами Лувра его знала половина Парижа. Зато плащ создавал ощущение конспирации, а конспирация помогала думать. Мысли были разнообразные, и все неприятные. Де Монсоро жил на улице Сент-Антуан в доме, который обошелся ему, по слухам, в сумму, за которую можно было купить небольшое поместье в Нормандии. Граф был человеком, с которым Шико всегда держался на расстоянии вытянутой руки. Не потому что боялся, а потому что де Монсоро был из тех людей, которые запоминают каждую шутку и каждое лишнее слово и складывают их в аккуратный внутренний список на случай, если когда-нибудь пригодится. С такими людьми шуты живут недолго. Паж, открывший дверь, смотрел на него с нескрываемым подозрением. — Граф де Монсоро принимает? — спросил Шико самым светским тоном, на который был способен. — Граф отдыхает. — Граф перестанет отдыхать, когда узнает, кто пришел и по какому делу. Скажи ему: его посещает Шико по поручению Его Величества. Насчет конфиденциального дела. Слово конфиденциального произнеси с нажимом, это важно. Паж исчез. Шико подождал на пороге, изучая герб над дверью с видом праздного ценителя геральдики, и через две минуты его пропустили внутрь. Де Монсоро был одет по-домашнему, что не мешало ему выглядеть так, словно он готовится к параду. Это была природная черта: граф не умел выглядеть неготовым. Он встретил Шико в малой приемной, без слуг, и уже по одному этому факту Шико понял, что разговор будет откровенным ровно настолько, насколько граф сочтет нужным. — Шико. Редкий гость. — Граф. Вы позволите без предисловий? — Именно на это и рассчитываю. Шико сел без приглашения, потому что стоя ему думалось хуже. — Кто-нибудь сегодня обращался к вам с необычными предложениями? Присылал письма? Намекал на некое предприятие, в котором вам могло бы найтись место? Де Монсоро смотрел на него долго, с той неподвижностью хорошо выдрессированного хищника, которая всегда производила на Шико двойственное впечатление. — Нет, — сказал он наконец. — А должен был? — Это хорошая новость, — ответил Шико искренне. — Могут. Если обратятся, будьте так добры, немедленно уведомить Его Величество. Лично. Без посредников и без промедления. — По какой причине ко мне могут обратиться? — По причине, к которой вы не имеете никакого отношения и которая является следствием моей собственной глупости, — Шико позволил себе это признание, потому что с де Монсоро ложь работала хуже, чем честность. — Ваше имя было упомянуто в документе, который не следовало создавать и который оказался не там, где должен был. Сейчас этот документ изучается при дворе в связи с делом о возможной интриге. Де Монсоро не изменился в лице ни на долю секунды. — Вы говорите мне это, чтобы предупредить или чтобы проверить мою реакцию? — Предупредить, — сказал Шико. — Хотя ваша реакция тоже интересна, если честно. — Моя реакция такова, — граф поднялся, давая понять, что аудиенция закончена, — что я благодарю Его Величество за внимание и буду действовать согласно своему долгу. Как всегда. Шико, — он добавил это уже у самой двери, не оборачиваясь, — в следующий раз, когда вы решите упоминать чужие имена в своих упражнениях, выбирайте людей, которым нечего терять. Это гуманнее. Шико вышел на улицу с ощущением человека, которого только что мягко и без единого грубого слова опустили ниже уровня мостовой. На обратном пути в Лувр он шел медленнее, чем следовало, потому что думал. Де Монсоро не знал о письме, это было видно. Но де Монсоро воспринял новость с таким равнодушием, которое бывает либо у очень хладнокровных людей, либо у людей, которые к чему-то подобному были готовы. Это могло означать что угодно. Или ничего. В Лувре его ждал д'Эпернон, с видом настолько торжествующим, что Шико почувствовал одновременно облегчение и настороженность. — Паж Клод, — сообщил д'Эпернон, едва они оказались в коридоре, где не было лишних ушей, — за последние три часа посетил конюшни, кухню и церковь Святого Жермена-л'Осеруа. В конюшнях говорил с чужим конюхом, которого никто из наших не знает. В кухне брал хлеб. В церкви молился полчаса подряд, что для пажа четырнадцати лет от роду само по себе подозрительно. — Конюх, — повторил Шико. — Уже ищем. Но он, кажется, ушел. Шико прикрыл глаза на секунду. — Д'Эпернон, голубчик. Паж и чужой конюх. Кто-то использует мальчишку как передатчика, при этом сам мальчишка, скорее всего, не понимает, во что его втянули. Или понимает, но думает, что делает что-то невинное. Где он сейчас? — В покоях герцога. Я поставил человека у двери. — Хорошо. Герцог Анжуйский не должен его отослать. Ни с каким поручением. Д'Эпернон кивнул и исчез. Шико поднялся к королю, где уже сидел де Сен-Люк с бокалом вина и выражением человека, которого пригласили на ужин, но ужином пока не кормят. Де Сен-Люк был молод, хорош собой и обладал той счастливой беспечностью, которая в других людях раздражала, а в нем выглядела искренней. Увидев Шико, он приветственно поднял бокал. — Шико! Король говорит, что мне нужно набраться терпения и ждать. Уже час жду. Это политика или просто так? — Это обстоятельства, — сообщил Шико, садясь рядом. — Де Сен-Люк, вы получали сегодня какие-нибудь письма? — Три, — де Сен-Люк принялся загибать пальцы. — Одно от портного, одно от кузена из Лиона, одно от некоего незнакомца, который не подписался. В комнате стало очень тихо. — Последнее, — произнес Генрих от окна, где стоял все это время, — вы не читали вслух по понятной причине. Будьте добры это исправить. Де Сен-Люк удивленно пожал плечами, извлек из-за обшлага сложенный лист и развернул его. — Здесь написано, — он читал медленно, явно разбирая почерк, — что мне предлагают встречу. Послезавтра. В старой капелле близ Сен-Жермена. В полночь. По делу, которое меня, цитирую, непосредственно касается. Ничего больше. Никакой подписи, никакого объяснения. Он поднял глаза, переводя взгляд с короля на Шико. — Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Генрих и Шико переглянулись. Это была та встреча, которую Шико выдумал. Место, которое существовало только в его письме. Но кто-то не только дополнил это письмо, но и разослал приглашения. Реальные приглашения реальным людям. А это означало только одно: ловушка уже захлопнулась. Просто ни Шико, ни король пока не понимали, для кого именно она предназначена. Генрих отошёл от окна. Это было само по себе движение значимое, потому что у окна он стоял в позиции наблюдателя, а теперь входил в комнату как участник, и все это почувствовали. — Де Сен-Люк, — сказал он тоном, который не был ни королевским, ни дружеским, а чем-то средним, тем регистром, который он использовал, когда хотел, чтобы человек напротив думал, а не реагировал, — вы поедете на встречу. Де Сен-Люк поставил бокал. — Поеду. — Один. Без оружия, которое было бы заметно. С оружием, которое заметно не будет, это на ваше усмотрение. В капелле вы будете ждать четверть часа, не больше. Если никто не придёт, уходите. Если кто-то придёт, вы слушаете, не перебиваете, запоминаете всё до последнего слова и наутро рассказываете мне. — А если то, что мне скажут, потребует ответа? — Отвечайте, что вам нужно время подумать. Де Сен-Люк помолчал секунду. — Государь, вы понимаете, что меня туда заманивают? — Понимаю. — И тем не менее. — И тем не менее, — подтвердил Генрих без малейшего колебания. — Потому что человек, которого заманивают в ловушку и который об этом знает, уже не жертва. Он наблюдатель. Мне нужен наблюдатель внутри, а не снаружи. Шико смотрел на короля с тем выражением, которое со стороны могло бы сойти за безмятежность, но которое на самом деле было очень сосредоточенным молчанием. Генрих только что сказал умную вещь. Более того, он сказал правильную вещь. Это случалось и раньше, но всегда заставало Шико немного врасплох, потому что между умным Генрихом и тем Генрихом, который полчаса мог обсуждать фасон нового камзола, расстояние было таким большим, что каждый раз приходилось заново к нему привыкать. — Я поеду следом, — сказал Шико. — Нет, — ответил Генрих немедленно. — Государь. — Шико, вас знает весь Париж. Ваше присутствие в радиусе ста шагов от капеллы будет замечено немедленно, и тогда мы не получим ничего, кроме испуганных людей, которые разбегутся и затаятся до следующего удобного случая. Вы останетесь здесь. Это было сказано без злости и без извинений, просто как факт, и именно поэтому возражать было труднее всего. Шико промолчал, что само по себе было красноречиво. Де Сен-Люк переводил взгляд с одного на другого с видом человека, который присутствует при разговоре, большая часть которого происходит без слов. Потом встал, одёрнул камзол и поклонился с той небрежной элегантностью, которая была его природной манерой и которой невозможно было научиться. — Послезавтра в полночь, — сказал он. — Я буду готов. Государь, один вопрос. — Спрашивайте. — Если окажется, что за этим стоит кто-то очень близкий к вам. Что-то, что вам будет неприятно знать. Вы всё равно хотите, чтобы я рассказал? Пауза была короткой, но она была. — Особенно в этом случае, — сказал Генрих. Де Сен-Люк кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо, без лишнего звука, что соответствовало его характеру. В комнате остались двое. Генрих вернулся к окну, Шико не двигался. За стеклом Париж продолжал существовать с полным равнодушием к тому, что происходило внутри Лувра, что всегда было освежающим наблюдением. — Вы думаете, это Анжу, — сказал Шико. Не вопрос. — Я думаю, что это не важно, кто именно, — ответил Генрих, и это была ложь, которую оба оставили без комментариев. Потому что иногда именно это и означает близость: знать, но делать вид, что не понимаешь. Шико ушёл из королевских покоев поздно, когда коридоры Лувра приобрели то особое ночное качество, при котором каждый звук шагов кажется чуть громче, чем нужно. Он шёл медленно, что для него было признаком не усталости, а усиленной работы мысли. Генрих сказал "не важно, кто именно" голосом человека, которому это важнее всего остального. Братья. Шико всегда находил эту тему неудобной, потому что у него самого не было братьев и поэтому ему не хватало материала для сравнения. Он наблюдал Валуа достаточно лет, чтобы понять: то, что происходило между Генрихом и Анжу, не укладывалось ни в одну простую формулу. Это не была обычная вражда, потому что во вражде есть ясность. Это не была любовь, потому что в любви есть доверие. Это было что-то, для чего у Шико не находилось слова, что само по себе случалось редко и поэтому раздражало. Он остановился у окна в конце коридора. Внизу, во дворе, двое стражников негромко переговаривались о чём-то своём. Факел над воротами горел ровно и без романтических претензий. Анжу был моложе. Это имело значение, которое со временем не уменьшалось, а становилось сложнее. Младший брат короля, который никогда не будет королём, если только не случится что-то, чего не должно случиться. Человек, который всю жизнь прожил в одном шаге от власти, что хуже, чем жить от неё далеко: близость без достижимости разрушает людей специфическим образом, методично и без спешки. Шико не испытывал к Анжу симпатии, но сочувствовал его амбициям, что было в каком-то смысле хуже. Утром он пришёл к Генриху раньше, чем того ожидали. Король был ещё не одет, сидел за столом с письмами и выглядел как человек, который не спал достаточно, но не собирается в этом признаваться. — Шико, — сказал он без удивления. — Государь. — Шико сел напротив без приглашения, как всегда. — Я думал ночью. — Это бывает. — Мне нужно знать одну вещь. Вы понимаете, что если встреча в капелле даст нам то, что я предполагаю, вам придётся принять решение относительно вашего брата. Генрих положил письмо на стол. Это движение было медленным и очень аккуратным, что означало, что он сдерживается. — Я понимаю. — Тогда второй вопрос. Вы решите что-либо с ним? Молчание было достаточно долгим, чтобы стать ответом само по себе. Генрих смотрел на письма перед собой, не видя их. — Нет, — сказал он наконец. Шико кивнул. Это был честный ответ, лучший из возможных, и именно поэтому он давил камнем где-то в районе рёбер. — Тогда хорошо, — сказал Шико. Он мог бы добавить что-нибудь ещё. Мог бы сказать, что Генрих поступает правильно, или что это тяжело, или что-нибудь в этом роде. Он не сказал ничего, потому что Генрих не нуждался в утешении, он нуждался в том, чтобы рядом был человек, который принимает его без слов. За окном разгорался ещё один парижский день, такой же шумный и равнодушный, как все предыдущие. Капелла была из тех мест, которые архитекторы строили для молитвы, а время превратило в место для всего остального. Небольшая, боковая, без витражей, только узкие окна под самым потолком, через которые луна входила полосами и ложилась на каменный пол косо и без намерений. Запах старого камня, воска и чего-то, что бывает только в помещениях, где люди подолгу молчат. Де Сен-Люк пришёл за десять минут. Сел на скамью в правом нефе, положил руки на колени и стал ждать с тем качеством неподвижности, которое отличает человека, умеющего ждать, от человека, который просто застыл. Оружие у него было. Два кинжала, один на виду, второй спрятан. В полночь без трёх минут дверь открылась. Де Сен-Люк ожидал де Вернеля, или кого-то похожего на де Вернеля, незначительного человека в роли посредника. Вместо этого вошёл де Можирон. Это был первый неожиданный момент, но не тот, который всё изменил. Де Можирон был миньоном короля, одним из ближайших, человеком, которого де Сен-Люк знал лет восемь и с которым несколько раз дрался на одной стороне, что создаёт особый вид близости, не дружбу, но что-то, у чего нет удобного названия. Он вошёл быстро, прикрыл дверь, огляделся и увидел де Сен-Люка. На его лице мелькнуло что-то, что де Сен-Люк не успел опознать. — Вы здесь, — сказал де Можирон. Не удивлённо. Скорее как человек, который подтверждает факт, который его не радует. — Как видите. Садитесь, де Можирон. — Я не буду сидеть. — Он остался стоять у двери, и в этом была очевидная логика: близко к выходу. — Вы получили письмо. — Получил. — Я тоже. — Пауза. — Мы оба получили письма, де Сен-Люк. Я проверил через людей, которым доверяю. Нас здесь должно было быть четверо. Вы, я, д'Эпернон и де Шомберг. Де Сен-Люк не изменился в лице, но внутри что-то переставилось, как переставляется мебель в комнате, когда понимаешь, что план помещения был другим. — Д'Эпернон и де Шомберг не пришли? — Д'Эпернон болен, настоящий жар, я проверил. Де Шомберг получил письмо и немедленно показал его королю. — А вы не показали. Де Можирон наконец отошёл от двери. Сел на скамью напротив, не рядом, расстояние было осознанным. — Я хотел сначала понять, что происходит. — И что происходит? — Нас собирали вместе. Четверых людей короля в ночной капелле без его ведома. Кто-то хотел, чтобы это выглядело определённым образом, когда об этом узнают. — Он посмотрел на де Сен-Люка прямо. — А об этом узнали бы. Это не заговор, де Сен-Люк. Это картинка заговора. — Я знаю. Де Можирон замолчал. Потом сказал медленнее, с другой интонацией: — Вы знали до того, как пришли. Не вопрос. Де Сен-Люк не ответил сразу. Он смотрел на полосы лунного света на полу и думал о том, что Генрих сказал ему: наблюдатель внутри, а не снаружи. Де Можирон только что стал частью этого внутреннего пространства, причём стал сам, по собственному решению, и это меняло картину. — Де Можирон, — сказал он наконец, — вы пришли сюда, потому что хотели понять. Вы могли понять и не приходя. У вас достаточно ума для этого. Молчание. — Вы пришли, потому что хотели увидеть, кто ещё придёт. Де Можирон смотрел в сторону. — Вы подозревали кого-то конкретного, — продолжал де Сен-Люк ровно. — Кого-то, кого ожидали здесь увидеть. Не меня. И вот тут всё изменилось. Де Можирон поднял взгляд, и в нём было что-то такое, что де Сен-Люк увидел сразу и понял, что это правда: не страх, не вина, а что-то значительно хуже. Усталость человека, который давно знает нечто тяжёлое и носит это в одиночку, потому что некому отдать. — Де Вернель, — сказал де Можирон тихо. — Я ожидал увидеть де Вернеля. Потому что я видел его три недели назад. В доме, в котором ему незачем было быть. С человеком, с которым ему незачем было говорить. Пауза была совсем короткой. — С братом короля. Де Сен-Люк встал. Не резко, но определённо, движением человека, который принял решение. — Вы поедете со мной, — сказал он. — Куда. — К человеку, который ждёт моего возвращения и которому нужно то, что вы только что сказали. Де Можирон долго смотрел на него. За окнами под потолком луна сдвинулась на ширину ладони, и полосы на полу изменили угол. — Хорошо, — сказал он наконец. Они вышли вместе. Капелла осталась пустой, тихой и совершенно равнодушной ко всему, что в ней только что произошло, как и полагается капелле.