Шутки в сторону

Зал для пиршеств Лувра опустел после очередного королевского приёма. Слуги убирали объедки и уносили канделябры, а Генрих Третий остался сидеть в своём кресле с кубком мальвазии, разглядывая отблески факелов на тёмной поверхности напитка. Рядом на столе лежала брошенная колода карт и недочитанное письмо с печатью Гизов — нераспечатанное намеренно, с самого утра. Шико, не спросив позволения, уселся прямо на край стола, болтая ногами и с хрустом догрызая куриную кость. — Ваше величество выглядит задумчивым, — Шико наклонил голову набок. — Или это просто тяжесть государственных дел давит на желудок после жирного гуся? Говорят, короли страдают пусканием газов благороднее простолюдинов, но выражение лица при этом одинаковое. Генрих усмехнулся в кубок: — Если я и страдаю, Шико, то только от того, что мой шут слишком много ест за моим столом и слишком мало веселит. Ты стоишь мне дороже иного герцога, а пользы не больше, чем от той кости, которую ты сейчас обгладываешь. — О, тогда позвольте развеселить! — Шико швырнул кость через плечо и соскочил на пол, изобразив реверанс. — Знаете, чем отличается король Генрих Валуа от его собственной тени? Тень следует за человеком честно и молча, а Генрих следует за тем, чего сам боится разглядеть по утрам в зеркале, которое ему каждый день подносит Можирон. Пальцы короля сжали ножку кубка чуть крепче, но голос остался невозмутимым: — Моя тень хотя бы не говорит глупостей. Может, мне заменить тебя на неё? Она точно обойдётся дешевле, не будет объедать мою кухню и не станет мозолить мне глаза. — Дешевле — да, но честнее — вряд ли, — Шико придвинулся ближе, его голос стал тише, хотя насмешливые нотки никуда не делись. — Ваша тень молчит о том, что вы прячете корону за влиянием других людей. Она не скажет вам, что великий Генрих Третий, король Франции и Польши, позволяет Гизу собирать армии, пока сам перебирает чётки и делает вид, что не замечает письма с красной печатью, которое лежит вот здесь с самого рассвета. Король скосил глаза на письмо. Потом снова поднял взгляд к потолку. — Какой поэтичный бред. Ты случайно не выпил из моего кубка, пока я смотрел в другую сторону? Потому что нормальный шут так не разговаривает. — Выпил бы, если б там была правда вместо мальвазии, — Шико присел на корточки рядом с креслом, заглядывая королю в лицо снизу вверх с видом человека, изучающего занятную картину. — Но вы её так глубоко прячете, ваше величество, что даже лучший бургундский виночерпий не сыщет. Скажите мне, Анрио, только между нами, как шут шуту: вам не тяжело каждый день надевать корону, когда под ней сидит человек, который прекрасно всё понимает — и про Гиза, и про Лигу, и про то, чем всё кончится, — но предпочитает этого не знать? Воцарилась тишина, в которой слышно было только, как догорает один из факелов в дальнем конце зала. Генрих медленно поставил кубок на подлокотник кресла. Его губы тронула улыбка — натянутая, как струна лютни перед разрывом. — Знаешь, Шико, ты прав в одном, — он повернул голову к шуту, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то, не имеющее отношения ни к шуткам, ни к королевскому достоинству. — Мне действительно тяжело. Особенно тяжело терпеть шута, который забывает, что его работа — смешить, а не философствовать хуже иезуита. Может, придумаешь что-нибудь новое? А то эти шутки про правду и зеркала и про письма Гиза я уже слышал. От себя самого. Ночью. Это куда менее смешно, чем ты думаешь. Шико помолчал секунду. Потом поднялся, отряхнул колени и нахлобучил колпак поглубже. — Вот видите, — сказал он почти мягко, что для него было редкостью необычайной. — Значит, не такой уж дурак этот Анрио. Просто прикидывается. Генрих взял письмо с красной печатью и наконец посмотрел на него прямо. — Пошёл вон. — Уже иду, — шут направился к двери. — Но дверь оставлю открытой. На случай, если понадоблюсь. Генрих ничего не ответил. Он уже ломал печать. Письмо оказалось именно тем, чем и должно было быть: длинным, велеречивым и неприятным. Генрих читал его с таким лицом, словно жевал незрелый лимон, запивая уксусом. Шико дошёл до двери, остановился, потом вернулся — потому что любопытство всегда побеждало в нём благоразумие, а благоразумие в Шико и без того было величиной весьма условной. Он не сел. Он облокотился на косяк двери с видом человека, которому совершенно некуда торопиться и который совершенно случайно оказался именно здесь. — Уже ушёл, — сообщил он королю. — Вижу, — не поднимая глаз от письма, отозвался Генрих. — Заметьте, ушёл тихо и достойно. Никакого шума, никаких бубенцов. — У тебя нет бубенцов, Шико. — Именно. — Шико поднял палец. — И колпака нет. И мотыги нет. Я вообще-то дворянин, ваше величество, на случай если вы запамятовали за этими своими государственными делами. Жан-Антуан д’Англере, если угодно, что звучит куда внушительнее, чем имена половины тех, кто сегодня сидел за вашим столом и делал вид, что обожает вас. Генрих опустил письмо на колени. — Жан-Антуан д’Англере, — повторил он с интонацией человека, пробующего на вкус что-то неожиданное. — И этот Жан-Антуан д’Англере стоит у моей двери вместо того, чтобы уйти, как ему было велено? — Этот Жан-Антуан д’Англере, — невозмутимо подтвердил Шико, — стоит у вашей двери, потому что он дворянин и имеет честь. А дворянин с честью не бросает короля наедине с плохими новостями. Это было бы невежливо. Нас так воспитывали. — Вас воспитывали быть шутом? — Меня воспитывали быть гасконцем, что примерно одно и то же, но с лучшей родословной и без дурацкого колпака. — Шико оттолкнулся от косяка и всё-таки вернулся к столу, на этот раз не запрыгивая на него, а садясь на скамью рядом — как садится человек, который намерен говорить серьёзно, но пока не вполне решил, насколько серьёзно. — Кстати, это вечное заблуждение насчёт шутов меня утомляет. Вы думаете, что шут это непременно какое-то существо в пёстром тряпье с погремушкой на голове? Ваш дед, Франциск Первый, великий государь, имел шутов, которые были умнее половины его совета. И одевались прилично. — Ты намекаешь, что ты умнее половины моего совета? Шико помолчал ровно столько, сколько требовалось для вежливости. — Я намекаю, — сказал он наконец, — что это не очень высокая планка, ваше величество. Генрих посмотрел на него долгим взглядом. Потом неожиданно коротко рассмеялся — не тем смехом, которым смеются при дворе на виду у всех, а тем, который вырывается помимо воли. — Садись, — сказал он. — Раз уж ты такой дворянин с родословной. Выпей вина. И скажи мне, что ты думаешь об этом письме, потому что мне надоело думать о нём в одиночестве. Шико взял со стола чужой кубок, наполнил его без спроса и сел окончательно — прямо, без ужимок, с тем спокойным достоинством, которое у него появлялось всякий раз, когда он переставал притворяться, что его здесь нет. — Письмо от Гиза, — сказал он. — Значит, в нём либо угроза, завёрнутая в комплименты, либо комплимент, завёрнутый в угрозу. Герцог не умеет иначе, это у него с рождения. — Угроза, — коротко сказал Генрих. — Тогда всё просто. — Шико отпил вина. — Хорошее, кстати. Откуда? — Из Бургундии. Что значит «всё просто»? — Это значит, что когда человек угрожает письменно, он ещё не готов действовать. Готовые к действию люди не тратят время на красивые фразы и гербовую бумагу. — Шико поставил кубок. — Но это не значит, что у вас много времени. Просто немного больше, чем вам кажется в этот конкретный вечер. Генрих смотрел на письмо. — Иногда, Шико, мне кажется, что ты единственный человек в Лувре, который говорит мне правду. — Это потому, — сказал Шико, снова наполняя кубок, — что остальные боятся вашего гнева, а я боюсь только скуки. Гнев вашего величества я как-нибудь переживу. Скучный разговор — нет. Такой у меня характер. Гасконский. Генрих сложил письмо и бросил его на стол между ними — небрежно, как бросают вещь, которая неприятна на ощупь. — Гасконский характер, — повторил он. — Это объясняет многое. В частности, почему ты садишься, не дожидаясь приглашения, пьёшь моё вино и рассуждаешь о Гизах так, словно это твои личные враги, а не мои. — А они и есть мои личные враги, — сказал Шико с такой безмятежностью, что это прозвучало почти неприлично. — У меня с герцогом давние счёты. Не буду утомлять ваше величество подробностями, скажу только, что человек, который однажды назвал меня "этим паяцем", заслуживает если не виселицы, то хотя бы серьёзных неприятностей. Из принципа. — Паяцем, — Генрих приподнял бровь. — Паяцем. — Шико поставил кубок с такой аккуратностью, которая сама по себе красноречиво свидетельствовала о степени оскорбления. — Я, ваше величество, дворянин, солдат и человек с безупречным вкусом в вопросах вина и политики. Паяц — это тот, кто кривляется за деньги. А я кривляюсь исключительно по собственному желанию и соображениям высшего порядка. Разница принципиальная. — Соображения высшего порядка, — повторил Генрих задумчиво. — И какие же соображения высшего порядка привели тебя ко двору короля Франции в качестве... как бы это сформулировать... — Друга, — подсказал Шико невозмутимо. Генрих посмотрел на него. — Друга, — согласился он после паузы, и в его голосе было что-то, чего при дворе старались не замечать, потому что у королей не принято иметь друзей — только союзников, просителей и потенциальных предателей. Шико это услышал. Он умел слышать то, что говорилось между словами — это был его главный талант, куда более опасный, чем умение фехтовать, хотя и фехтовал он превосходно. — Так что там с Гизом? — спросил он, возвращая разговор на твёрдую почву, потому что чувствовал, что Генрих вот-вот скажет что-нибудь настоящее, а к этому оба они были пока не готовы. — Он требует, — сказал Генрих, — чтобы я публично поддержал Лигу. Письменно. С печатью. — С королевской печатью. — Именно. Шико побарабанил пальцами по столу. Пальцы у него были длинные, с мозолями от шпаги — не те пальцы, которые бывают у паяцев. — Значит, ему нужна не ваша поддержка, — сказал он наконец. — Ему нужен ваш герб на его знамени. Это немного другое. — Я знаю. — Я знаю, что вы знаете. — Шико посмотрел на письмо. — Я просто говорю это вслух, потому что иногда полезно услышать неприятную вещь не в собственной голове, а снаружи. В голове она обрастает всякими соображениями и придворными тонкостями. Снаружи она просто неприятная вещь, и с ней можно что-то делать. Генрих долго смотрел на огонь в камине. — Ты знаешь, Шико, — сказал он наконец, — иногда я думаю, что ошибся, сделав тебя шутом. Из тебя вышел бы недурной советник. — Упаси Господь, — искренне сказал Шико. — Советники не могут говорить вам то, что я говорю. Их за это казнят. А меня — нет, потому что я дворянин без колпака и с гасконским характером, и казнить меня было бы неловко. — Он поднялся, одёрнул камзол с тем же спокойным достоинством, с каким сел. — Напишите Гизу, что вам нужно время для богоугодных размышлений. Он поверит. Он всегда недооценивает вас, ваше величество, что является его главной ошибкой и вашим главным преимуществом. Генрих взял перо. — А ты куда? — Спать, — сообщил Шико. — Дворяне тоже спят. Это одно из немногих занятий, в которых мы не уступаем королям. Он поклонился — коротко, без лишних церемоний, как кланяется равный равному — и вышел, оставив дверь приоткрытой. Генрих посмотрел на дверь. Потом на перо. Потом на письмо Гиза. И начал писать. Генрих дописал письмо Гизу, запечатал его и почувствовал то кратковременное облегчение, которое бывает, когда неприятное дело наконец сделано и следующие неприятности пока не начались. Он потянулся, зевнул и налил себе ещё вина. Шико вернулся через четверть часа. — Я думал, ты ушёл спать, — сказал Генрих без особого удивления. — Я передумал, — сообщил Шико, усаживаясь на прежнее место с видом человека, у которого появилась новая мысль и который физически не способен держать её при себе. — По дороге в свои покои я встретил в коридоре королеву. Генрих слегка напрягся — едва заметно, но Шико заметил. — И что королева? — Королева шла из часовни, — сказал Шико задумчиво. — Одна. В одиннадцать вечера. Из часовни. — Он помолчал. — Это уже третий раз на этой неделе, ваше величество, что Луиза Лотарингская ищет утешения у Господа Бога в такое время суток. Я начинаю опасаться, что Господь Бог справляется с супружескими обязанностями лучше короля Франции, а это, согласитесь, ставит монархию в несколько неловкое положение. Генрих поставил кубок. — Шико. — Я просто наблюдаю, — безмятежно сказал Шико. — Это моя работа. Наблюдать и делать выводы. Вывод следующий: Франция ждёт наследника уже достаточно долго, чтобы начать подозревать, что король либо очень занят, либо слишком набожен, либо и то и другое одновременно. — Ты обнаглел? Заходишь слишком далеко не в своё дело. — Я зашёл ровно настолько, насколько позволяет дворянская честь и искренняя забота о судьбах королевства. — Шико сложил руки на столе. — Послушайте, Анрио, я понимаю, что государственные дела утомляют. Жизнь вообще утомляет. Но королева Луиза — женщина терпеливая, красивая и совершенно не заслуживает того, чтобы проводить вечера исключительно в обществе распятия. У распятия, при всём моём уважении к христианской символике, весьма ограниченные возможности в вопросах престолонаследия. Генрих издал звук, который мог быть смешком, а мог быть чем-то похуже. — Ты говоришь об этом с поразительной лёгкостью. — Потому что кто-то же должен, — сказал Шико. — При вашем дворе все делают вид, что не замечают очевидного. Миньоны ваши делают вид. Советники делают вид. Духовник ваш, подозреваю, тоже делает вид, хотя это уже его профессиональный долг. Я один хожу без этого вашего придворного притворства, как хожу без дурацкого колпака — принципиально и с полным осознанием последствий. — И каковы, по-твоему, последствия? — Последствия таковы, — Шико поднял один палец, — что если в ближайшее время Франция не обзаведётся дофином, то после вас на престол придёт Наваррец. — Он поднял второй палец. — Наваррец, которого половина Франции не хочет, другая половина боится, а третья половина — и я понимаю, что у Франции не может быть трёх половин, но с Францией вообще много странного — так вот, третья половина уже пишет памфлеты. Генрих молчал. — Я разговариваю с вами не как шут, — сказал Шико тише. — Я разговариваю с вами как человек, которому не всё равно, что будет с этим королевством. И с вами. Что, впрочем, одно и то же, хотя вы иногда забываете об этом. Помолчали. — Ты умеешь испортить вечер, Шико, — сказал наконец Генрих. — Нет, — возразил Шико, вставая. — Я умею сделать так, чтобы следующий вечер был лучше. Это тонкое различие, но дворянское воспитание обязывает его замечать. — Он снова поклонился. — Идите к королеве, Анрио. Гизы подождут. Наследник — нет. Генрих долго смотрел на дверь после того, как Шико вышел. Потом встал. Коридоры Лувра в полночь жили своей отдельной жизнью, не имеющей ничего общего с парадным существованием дворца днём. Факелы чадили, где-то в дальнем крыле смеялись слуги, и пахло воском, холодным камнем и той особенной дворцовой сыростью, которая не выветривалась никакими благовониями. Шико шёл к своим покоям, насвистывая что-то гасконское и негромкое. Генрих догнал его на лестнице. — Шико. Шико обернулся с видом человека, которого это нисколько не удивляет. — Ваше величество? Вы не туда идёте. Покои королевы в другом крыле. — Я знаю, где покои королевы, — раздражённо сказал Генрих. — Это обнадёживает, — кивнул Шико. — Потому что я уже начинал сомневаться. Семь лет брака, и муж знает дорогу — это достижение, которое при других обстоятельствах я бы занёс в придворную хронику. — Я хотел спросить, — Генрих остановился на ступеньку выше него, что давало некоторое геометрическое преимущество, которым он немедленно воспользовался, — ты действительно думаешь, что это так просто? Пойди к жене, и дофин готов? Шико посмотрел на него снизу вверх с искренним сочувствием, в котором при желании можно было разглядеть тщательно упакованную насмешку. — Анрио, — сказал он доверительно, — я гасконец, а не лекарь. Механику этого дела вы знаете лучше меня, хотя, судя по результатам последних семи лет, это утверждение становится всё менее очевидным. Генрих прищурился. — Выбирай слова. — Я их очень тщательно выбираю, — заверил Шико. — Вот, например, слово "результаты". Мог бы сказать "отсутствие результатов", но я деликатный человек. Гасконское воспитание. — Деликатный, — повторил Генрих с интонацией, не предвещавшей ничего хорошего. — Исключительно. — Шико облокотился на перила лестницы. — Послушайте, я мог бы рассказать вам историю про одного гасконского барона, который тоже был очень занят войнами, политикой и душеспасительными беседами с духовником, а потом очень удивился, обнаружив, что его замок унаследовал племянник. Но я не буду этого делать, потому что история длинная, а ночь короткая, и вам ещё идти в другой конец дворца. Генрих помолчал. — Ты невыносим. — Это говорит человек, который вместо того, чтобы идти к жене, стоит на лестнице и разговаривает с шутом, — заметил Шико. — Один из нас точно невыносим, ваше величество, но я не уверен, что это я. Молчание растянулось на несколько секунд. Потом Генрих сделал то, чего Шико, при всей своей проницательности, не вполне ожидал: он рассмеялся. По-настоящему, без натяжки, так, как смеются в темноте, когда никто не смотрит. — Знаешь, что самое страшное, Шико? — сказал он наконец, отсмеявшись. — Что? — Что ты прав. — Генрих выпрямился, одёрнул камзол с тем автоматическим жестом, который означал возвращение к королевскому достоинству. — Ты почти всегда прав. Это единственное, чего я тебе никогда не прощу. — Запишите в завещании, — предложил Шико великодушно. — А пока идите, Анрио. И скажите королеве что-нибудь приятное. Женщины, которые ходят в часовню в одиннадцать вечера, нуждаются в хороших словах даже больше, чем в наследниках. Генрих посмотрел на него ещё секунду. Потом повернулся и пошёл в другой конец коридора — туда, где в правом крыле горели огни в покоях Луизы Лотарингской. Шико смотрел ему вслед, и выражение его лица в пустом коридоре было совсем не тем, которое он носил при людях. Не насмешливым. Не острым. Печальным. Потом он снова засвистел гасконскую песенку и пошёл спать. Утро в Лувре начиналось с шума. Это был особый, дворцовый шум — многослойный, как праздничный пирог, и примерно такой же тяжёлый для желудка. Слуги, гвардейцы, придворные, духовенство, просители, собаки, которых никто не звал, и голуби, которых никто не мог выгнать — всё это гудело, топало и хлопало дверями с шести утра. Шико появился в малой столовой в половину восьмого, свежий и совершенно невозмутимый, как человек, у которого нет никаких причин чувствовать себя виноватым — что само по себе уже было подозрительно. Генрих сидел за столом. И улыбался. Это была тихая, несколько рассеянная улыбка человека, у которого с утра хорошее настроение без видимых государственных причин. При дворе такие улыбки замечали мгновенно и немедленно начинали строить теории. Шико теорий строить не стал, потому что теория у него уже была готова. Он сел. Налил себе вина — с утра, что при других обстоятельствах могло бы показаться излишеством, но Шико полагал, что умеренность это добродетель людей без воображения. — Доброе утро, ваше величество, — сказал он. — Доброе, — согласился Генрих. Помолчали. Шико намазал хлеб маслом с видом человека, которого происходящее совершенно не касается. — Ну? — не выдержал Генрих. — Что "ну"? — искренне удивился Шико. — Ты обычно уже что-нибудь сказал к этому моменту. — Я молчу, — сообщил Шико. — Это моя деликатность. Я уже упоминал про гасконское воспитание. — Ты никогда в жизни не молчал из деликатности. — Справедливо, — согласился Шико, откусывая хлеб. — Хорошо. Скажу. Вы сегодня выглядите значительно лучше, чем вчера. Свежо. Отдохнувши. Почти помолодевши. — Он сделал паузу. — Как человек, который наконец вспомнил о существовании правого крыла дворца. Генрих кашлянул. — Шико... — Я просто рад за Францию, — сказал Шико с чувством. — Искренне. Всем сердцем. Франция тоже будет рада, когда узнает, хотя ей, разумеется, сообщат несколько позже и в более официальных выражениях. — Ещё рано говорить о... — Разумеется рано, — перебил Шико. — Я и не говорю о результатах. Я говорю о направлении движения. Направление, судя по вашему лицу, верное. А это уже кое-что, ваше величество. После семи лет это, честно говоря, немало. Генрих посмотрел на него с выражением человека, который одновременно хочет рассмеяться и сделать вид, что сердится. — Ты невозможен. — Нет, — возразил Шико, — я необходим. Это разные вещи. Невозможные люди мешают. Необходимые люди говорят то, что все остальные боятся сказать, и при этом имеют достаточно хорошее происхождение, чтобы их не вешали за подобные высказывания. — Он допил вино. — Кстати, королева сегодня утром выглядит прекрасно. Я видел её в коридоре. Она улыбалась. Не богоугодной улыбкой человека, примирившегося с судьбой, а нормальной человеческой улыбкой. Разница заметная. Генрих на этот раз не нашёл что ответить. Он просто улыбнулся снова — той же тихой, рассеянной улыбкой, которую Шико заметил с порога. — Ешь свой хлеб, — сказал Генрих. — С удовольствием, — сказал Шико. — За здоровье Франции. И поднял кубок с таким искренним и торжественным видом, что Генрих наконец не выдержал и засмеялся по-настоящему, громко, на весь зал, так что слуги у дверей переглянулись с изумлением. При дворе это заметили. И начали строить теории.