Шутки в сторону

Всё началось со шляпы. Точнее, со шляпы Генриха, которую Шико взял на минуту примерить, потому что она была новая, с пером цапли, и перо было пришито под таким углом, что Шико захотел проверить, как это выглядит на живом человеке. На живом Шико это выглядело превосходно, что он и сообщил зеркалу. Зеркало «согласилось». Потом пришёл паж с запиской, увидел Шико в королевской шляпе и в первую секунду совершил ту же ошибку, что совершали почти все в последние несколько лет, а именно перепутал, кто из двух людей в этой комнате король. Шико за эти годы привык к такому положению дел и обычно пользовался им в меру и с умеренной ответственностью. Сегодня мера подвела. Паж протянул записку и сказал: — Ваше величество, от герцога д’Эпернона. Он спрашивает, подтверждаете ли вы охоту на послезавтра и брать ли сокольничему двух беркутов или одного. Шико взял записку. Прочёл. Подумал. Потом сказал голосом, который был достаточно похож на голос Генриха, чтобы пажа не смутить: — Двух. И скажи ему, что место встречи меняется. Не у восточных ворот, а у мельницы Ламбера. Паж ушёл. Шико поставил шляпу обратно на подставку, сел в кресло и совершенно забыл об этом разговоре, потому что в тот же момент вернулся Генрих и сказал, что повар опять прислал на стол что-то с имбирём, хотя Генрих имбирь ненавидит, и это уже третий раз за неделю. Разговор об имбире занял достаточно времени, чтобы про охоту, про беркутов и про мельницу Ламбера никто из них не подумал вовсе.

***

Мельница Ламбера находилась, как выяснилось на послезавтра, в четырёх лье к северу от того места, где д’Эпернон ждал короля с двумя беркутами, тремя собаками, восемью придворными и конюхом, который с раннего утра стоял у восточных ворот и думал всё более мрачные мысли. Генрих приехал к восточным воротам в прекрасном настроении. Д’Эпернон встретил его взглядом человека, который провёл два часа на ветру с двумя беркутами и теперь имеет по этому поводу очень много чего сказать. — Ваше величество, — начал д’Эпернон, — мы ждали у мельницы Ламбера. — У какой мельницы? — сказал Генрих. — У мельницы Ламбера. Ваш ответ на мою записку… — Я не отвечал на вашу записку. Пауза. Оба посмотрели друг на друга. Потом д’Эпернон посмотрел на беркутов, потом снова на Генриха. — Тогда кто, — спросил он очень ровным голосом, — отвечал на мою записку? Генрих подумал секунду. Потом закрыл глаза. Потом открыл. — Шико, — сказал он.

***

Шико был найден в малой галерее, где он учил одного из королевских мопсов ходить на задних лапах. Мопс проявлял умеренный энтузиазм. Шико проявлял энтузиазм значительно больший. — Шико, — сказал Генрих. — Анрио! — Шико обрадовался искренне. — Посмотрите, он почти умеет. Ещё два дня, и я научу его кланяться. — Шико, ты отвечал на записку д’Эпернона об охоте. — А, — сказал Шико. — Ты назначил встречу у мельницы Ламбера. — Я думал, что там лучше, — сказал Шико с полной невозмутимостью. — У восточных ворот всегда толкучка по утрам. — Д’Эпернон стоял у мельницы два часа. — Свежий воздух полезен. — С беркутами. — Беркуты тоже люди, — сказал Шико. Мопс на этот момент сел и отказался продолжать занятие. Д’Эпернон, который вошёл в галерею следом за Генрихом, посмотрел на Шико взглядом, в котором читалось несколько последовательных чувств, ни одно из которых не было дружелюбным. — Господин Шико, — сказал он. — Господин герцог, — ответил Шико с поклоном, в котором была ровно та степень уважения, которая выводила д’Эпернона из себя сильнее всего. — Надеюсь, вы не замёрзли. Октябрь в этом году холодный. — Я не замёрз, — сказал д’Эпернон. — Я потерял утро. — Зато нашли мельницу, — сказал Шико. — Теперь знаете, где она. Полезное знание. Д’Эпернон набрал воздух. Генрих положил ему руку на плечо. — Охота переносится, — сказал Генрих. — На следующую неделю. И записки отныне только лично мне в руки. — Лично в руки, — повторил Шико задумчиво. — А если вы будете заняты? Можно оставить у двери? — Нет, — сказал Генрих. — На подставке для шляп? — Нет. — Я просто спрашиваю, потому что у вас красивая новая подставка, и она простаивает без дела… — Шико. — Молчу.

***

История с запиской была бы закончена, если бы паж, который носил записку, не рассказал об этом другому пажу, потому что это его рассмешило, а другой паж рассказал камеристке герцогини де Монпансье, потому что камеристка была хорошенькая, а камеристка рассказала герцогине, потому что та прямо спросила, что за смех в коридоре. Герцогиня де Монпансье восприняла эту историю, как воспринимала всё, что касалось двора: как повод для немедленного действия. Действие состояло в том, что она отправила Генриху подарок. Подарок должен был быть тонким намёком. Что именно должен был означать этот намёк, герцогиня объяснила своей камеристке в деталях, но детали были такого свойства, что до Генриха они не дошли. Дошёл подарок. Подарок представлял собой шляпу. Новую, богатую, с пером страуса. Генрих получил шляпу, посмотрел на неё, потом на сопроводительную записку, в которой говорилось, что герцогиня де Монпансье желает его величеству ясных мыслей и верного направления, и провёл следующие полчаса, пытаясь понять, что это значит. Потом позвал Шико. Шико прочитал записку. Посмотрел на шляпу. Снова прочитал записку. — Анрио, — сказал он, — вы обидели герцогиню де Монпансье? — Нет. — Вы ей что-нибудь говорили на прошлой неделе? — Ничего особенного. Только что её новое платье цвета морской волны. — И? — И что морская волна ей не идёт. Шико закрыл глаза. — Вы сказали женщине, что ей не идёт платье? — Н.да. — Анрио. — Шико. — Ваше величество. — Что? — Вам прислали шляпу, — сказал Шико терпеливо, — потому что герцогиня де Монпансье намекает, что вы носите чужие шляпы и принимаете чужие решения и вообще не вполне управляете собственной головой. Это политический жест. — Всего лишь из-за платья? — Из-за платья, из-за записки, из-за мельницы Ламбера, о которой уже знает весь двор, и из-за того, что она герцогиня де Монпансье и ищет повод вас задеть. — Шико поставил шляпу на подставку. — Её нужно задобрить. — Чем? — Комплиментом. Искренним. Про что-нибудь, что ей действительно идёт. Генрих подумал. — Её перчатки, — сказал он наконец. — Белые, с вышивкой. Они очень хороши. — Тогда скажите ей про перчатки.

***

Генрих сказал про перчатки. Герцогиня де Монпансье, которая только что купила эти перчатки у флорентийского мастера за сумму, о которой предпочитала не думать, просияла совершенно искренне и сказала, что его величество всегда отличается тонким вкусом. Шико наблюдал это издали и решил, что всё хорошо. Потом камеристка герцогини, та самая хорошенькая, спросила шёпотом стоящего рядом пажа, правда ли, что Шико распоряжается охотой его величества. Паж, который был молод и любил производить впечатление, сказал, что так и есть, а также конюшнями, тремя мопсами и в целом большей частью придворных дел. Это дошло до Шико через два часа. Шико нашёл пажа. Паж немедленно покраснел. — Я немного преувеличил, — сказал паж. — Немного, — согласился Шико. — Мопсов только один. Двое других принадлежат д’Эпернону. — Я не знал про мопсов. — Теперь знаете, — сказал Шико великодушно. — Полезное знание. Как и мельница Ламбера. Паж не понял этой реплики, но кивнул.

***

К вечеру того же дня выяснилось, что флорентийский мастер, продавший герцогине перчатки, находится при дворе в поисках нового покупателя. Кто-то сказал ему, что главный человек по вопросам личного гардероба его величества это некий господин Шико, и флорентийский мастер нашёл Шико в малой галерее с мопсом. — Господин Шико, — сказал флорентиец по-французски с акцентом, — мне сказали, что именно вы выбираете шляпы для его величества. Шико посмотрел на него. Потом на мопса. Мопс сидел на задних лапах и смотрел в стену с выражением существа, которое уже всё видело. — У вас есть шляпы? — спросил Шико. — Перчатки, господин Шико. Лучшие в Европе. Флорентийская кожа, испанская вышивка… — Мне не нужны перчатки. — Для его величества. Шико подумал секунду. — Покажите, — сказал он. Перчатки были хороши. Объективно хороши, даже Шико это признал. Тёмно-синие, с золотой нитью, с застёжками из мелкого серебра. Шико купил их. Не для Генриха, потому что Генрих только что получил шляпу от герцогини и дарить ему ещё и перчатки в тот же день означало создавать ненужный прецедент. Шико купил их себе, потому что они были хороши и стоили немного дешевле, чем флорентиец просил изначально. Он надел перчатки и пошёл к ужину. За ужином д’Эпернон увидел перчатки. Д’Эпернон в этот день был в сложных отношениях со Шико и поэтому посмотрел на перчатки с тем особенным вниманием, с которым смотрят на вещи у людей, которых недолюбливают в данный момент. Потом сказал соседу тихо, что Шико сегодня в перчатках тонкой работы, что странно для шута. Сосед сказал это другому соседу. Другой сосед вспомнил про шляпу Генриха, которую Шико примерял, и про записку о мельнице, и сложил одно с другим самым творческим образом. К концу ужина версия была такая: Шико управляет гардеробом его величества, получает за это жалованье перчатками флорентийской работы и в целом живёт очень хорошо. Шико узнал об этом от того же пажа, который уже однажды отличился сегодня и теперь, судя по всему, решил войти в историю окончательно. — Говорят, вы получаете жалованье перчатками, — сообщил паж с видом человека, который несёт важные новости. — Говорят, — повторил Шико. — Это правда? — Это была бы превосходная система оплаты, — сказал Шико задумчиво. — Но нет. Я купил перчатки сам. — У флорентийца? — У флорентийца. — А флорентиец говорит, что вы выбираете гардероб его величества. — Флорентиец, — сказал Шико, — продаёт перчатки и поэтому говорит то, что помогает продавать перчатки. Это разумный человек. Ступай. Паж ушёл. Шико посмотрел на перчатки. Перчатки смотрели в ответ с флорентийским достоинством. Шико подумал, что надо было купить что-нибудь менее заметное. Утро следующего дня началось с того, что флорентийский мастер каким-то образом оказался в приёмной его величества с полным чемоданом товара и убеждённостью, что его ждут. Никто его не ждал. Паж у двери смотрел на него с растущим беспокойством. Флорентиец смотрел на пажа с непоколебимым оптимизмом человека, который приехал из Флоренции и не намерен возвращаться с пустыми руками. Генрих в этот момент завтракал и был в хорошем настроении, потому что на столе не было ничего с имбирём. Потом вошёл Шико. Генрих посмотрел на него. — У тебя новые перчатки, — сказал Генрих. — Купил вчера, — сказал Шико, садясь. — Хороши, — сказал Генрих. — Покажи. Шико показал. Генрих осмотрел перчатки с тем вниманием, с которым осматривал всё красивое, то есть долго и серьёзно. — Где брал? — У флорентийца при дворе. — Есть ещё? — Он в приёмной, — сказал Шико, потому что паж только что сунул голову в дверь и молча указал большим пальцем в сторону коридора с выражением человека, который больше не знает, что делать. Флорентиец был призван. Флорентиец вошёл с чемоданом, поставил его, открыл и в следующие полчаса продал Генриху три пары перчаток, два пояса и шляпу с пером цапли, потому что старая шляпа с пером цапли куда-то подевалась, о чём Генрих вспомнил именно сейчас. Шико сидел, пил вино и смотрел, как это происходит, с видом человека, который не имеет к происходящему никакого отношения. — Господин Шико, — сказал флорентиец в конце, складывая деньги с видом человека, у которого дела идут лучше, чем он рассчитывал, — благодарю вас. — Я ничего не делал, — сказал Шико. — Именно, — сказал флорентиец с поклоном и ушёл. Генрих надел новую шляпу и посмотрел в зеркало. — Хорошо, — сказал он удовлетворённо. — Очень хорошо, — согласился Шико. — Перо под другим углом, чем у старой. — Это итальянская мода. У них всё под другим углом. Генрих покрутился перед зеркалом ещё немного, снял шляпу и положил на подставку. Потом посмотрел на Шико. — Шико, — сказал он, — не прикидывайся больше мной. — Я это сделал только однажды. — Этого хватило. — Д’Эпернон нашёл мельницу, — напомнил Шико. — Д’Эпернон чуть не прислал мне вызов. — Но не прислал. — Потому что я его остановил. — Значит, всё хорошо, — сказал Шико с логикой настолько безупречной, что Генрих не нашёл немедленного возражения. Пауза. Снаружи в коридоре паж что-то говорил кому-то вполголоса, и из этого разговора при желании можно было разобрать слово «флорентиец» и слово «шляпа». — Шико, — сказал Генрих. — Анрио. — Я тебя ценю. — Я знаю. — Но если ты ещё раз примеришь мою шляпу… — Я только проверял угол пера, — сказал Шико с достоинством. — Это важно. Неправильный угол пера меняет всё впечатление о человеке. — Шико. — Молчу. Мопс, который всё это время лежал у камина и делал вид, что спит, приоткрыл один глаз, посмотрел на них обоих и закрыл снова. Умная тварь. К обеду история про мельницу, шляпу, перчатки и флорентийца соединилась при дворе в одно большое предание, в котором детали были перепутаны так основательно, что восстановить исходную последовательность событий не взялся бы никто. По последней версии, которую Шико услышал от всё того же неутомимого пажа, дело обстояло так: Шико организовал охоту у мельницы специально, чтобы познакомить д’Эпернона с флорентийским торговцем, потому что флорентиец привёз шляпу в подарок герцогине де Монпансье, которая в ответ подарила перчатки его величеству, и теперь все довольны. Шико выслушал это молча. Потом сказал: — Почти правильно. Только мельница была в другом месте. Паж просиял и побежал трепаться дальше. Шико посмотрел ему вслед, потом посмотрел на свои перчатки, потом в сторону малой галереи, где мопс наверняка уже ждал продолжения занятий. Пошёл к мопсу. Мопс был единственным существом при дворе, которое не распускало слухов. За это ему сегодня полагался дополнительный кусок сыра. Занятия с мопсом продвигались хорошо. Мопс, которого звали Брюссель, потому что Генрих получил его в подарок из Брюсселя и не стал придумывать ничего более изощрённого, уже довольно уверенно стоял на задних лапах и даже делал что-то отдалённо напоминающее поклон, если смотреть с определённого угла и при определённом освещении. Шико смотрел с правильного угла и при правильном освещении. — Превосходно, — сказал он. — Ещё раз. Брюссель сел и отвернулся. — Ещё раз, — повторил Шико. Брюссель посмотрел в угол с видом философа, который уже ответил на все вопросы и теперь отдыхает. Шико достал сыр. Брюссель немедленно встал на задние лапы. — Вот видишь, — сказал Шико, отдавая сыр. — Всё дело в мотивации. В этот момент в галерею вошёл д’Эпернон. Д’Эпернон с утра пребывал в настроении человека, который решил считать вчерашний день законченным и начать новый с чистого листа, но чистый лист пока не давался. Он увидел Шико, увидел мопса, увидел сыр и остановился с видом человека, который ещё не решил, как относиться к тому, что видит. — Господин Шико, — сказал он. — Господин герцог, — сказал Шико. — Посмотрите, он кланяется. Почти. Д’Эпернон посмотрел на Брюсселя. Брюссель посмотрел на д’Эпернона. Потом сел. — Впечатляет, — сказал д’Эпернон без всякого выражения. — Это вопрос времени, — сказал Шико. — Через неделю он будет кланяться лучше большинства придворных. Я замерял. Д’Эпернон решил не спрашивать, как именно это замерялось. Вместо этого он сел в кресло напротив с видом человека, у которого есть разговор, но он ещё не решил, с какого конца его начинать. Шико ждал. Брюссель ждал тоже, но по другой причине: он чувствовал, что сыр ещё не кончился. — Шико, — сказал д’Эпернон наконец. — Слушаю. — Вы вчера назначили встречу у мельницы. — Я уже признал эту ошибку. — Я провёл там два часа. — С беркутами. — Именно. — Д’Эпернон сделал паузу. — Один из беркутов улетел. Шико повернулся к нему. — Улетел? — Он охотничий беркут. Его обучали улетать и возвращаться. Но он улетел и не вернулся. — Не вернулся, — повторил Шико. — Мы стояли два часа у мельницы. Беркут, видимо, решил, что охота началась. Он улетел. Его нет. Пауза. Брюссель почувствовал, что сыр сейчас точно не получит, и лёг на пол с вздохом существа, привыкшего к жизненным разочарованиям. — Сколько стоит беркут? — спросил Шико. — Это не вопрос денег, — сказал д’Эпернон с достоинством. — Это был превосходный беркут. Обученный в Испании. Он прожил при дворе четыре года. — Как его звали? Д’Эпернон посмотрел на Шико. — Ренье, — сказал он после паузы. — Хорошее имя для беркута, — сказал Шико. — Он был лучшим. — Д’Эпернон, — сказал Шико, — я найду вашего беркута. Д’Эпернон смотрел на него с выражением, в котором смешались сомнение, любопытство и слабая надежда человека, которому очень жаль птицу. — Вы? — Я. — Вы умеете искать беркутов? — Я умею искать всё, — сказал Шико. — Это мой главный талант. Ну, один из главных. Поиски Ренье начались через час и сразу пошли не так. Шико взял с собой пажа, потому что паж знал окрестности, и Брюсселя, потому что Брюссель увязался сам и отставать отказывался категорически. У мельницы Ламбера никакого беркута не было. Зато был мельник, который видел большую птицу утром над полем и думал, что это очень крупный ворон, хотя ворон такого размера он в жизни не встречал. Над каким полем, спросил Шико. Мельник показал на восток. На востоке было три поля, перелесок, небольшая деревня и ещё одна мельница, которую мельник презрительно назвал малой, потому что у них был давний спор о воде с ручья. Шико поехал на восток. Паж ехал рядом и молчал, что было для него необычно. Брюссель сидел поперёк седла перед Шико с видом существа, которое наслаждается путешествием. — Вы правда умеете искать беркутов? — спросил наконец паж. — Нет, — честно сказал Шико. — Но я умею находить неожиданные вещи в неожиданных местах. Это почти то же самое. В деревне про беркута не знали ничего, зато знали про курицу, которую вчера что-то напугало с воздуха, и курица с тех пор не несла яиц и вела себя странно. Это было косвенным доказательством. Шико принял его как прямое и поехал дальше. За деревней начинался луг, на лугу паслись три коровы и стоял мальчик лет двенадцати, который держал в руках что-то большое и явно тяжёлое, обёрнутое его собственной курткой. Шико остановил лошадь. Мальчик поднял голову. Из куртки на Шико посмотрел беркут. Беркут был жив, здоров, по всей видимости сыт и смотрел с тем особенным выражением, с каким смотрят существа, которые знают себе цену. — Это твоя птица? — спросил Шико мальчика. — Нет, — сказал мальчик. — Она упала на луг вчера утром и не улетала. Я её кормил. — Чем? — Мышами в основном. У нас их много. — Это объясняет, почему он не улетел, — сказал Шико пажу. Паж согласился. Брюссель посмотрел на беркута. Беркут посмотрел на Брюсселя. Брюссель немедленно спрятался в плаще Шико. Шико слез с лошади, подошёл к мальчику и осмотрел птицу. На ноге беркута был шнурок с колокольчиком и маленькой серебряной пластинкой, на которой было выгравировано: Ренье. Двор его величества. — Это королевская птица, — сказал Шико мальчику. Мальчик посмотрел на беркута с уважением. — Я не знал, — сказал он. — Ты хорошо за ним смотрел? — Я давал ему лучших мышей. — Это похвально, — сказал Шико серьёзно. — Как тебя зовут? — Пьер. Шико полез в карман, нашёл монету, подумал, нашёл вторую и отдал мальчику обе. — Ты спас королевского беркута, Пьер. Это запомнится. Мальчик посмотрел на монеты, потом на беркута, потом снова на монеты. — Можно я его иногда навещу? — спросил он. — Приходи к восточным воротам дворца, — сказал Шико. — Скажи, что ты от Шико. Тебя пустят. Это было обещание, которое Шико не согласовал ни с кем, но он обычно давал именно такие обещания, они были самыми интересными. Д’Эпернон встретил возвращение Ренье с чувствами настолько неожиданно сильными, что даже сам удивился. Он взял беркута, осмотрел его, убедился, что тот цел, и посмотрел на Шико. — Где вы его нашли? — На лугу за деревней. Мальчик кормил его мышами. — Мышами. — Лучшими мышами, — уточнил Шико. — Так он сказал. Д’Эпернон посмотрел на беркута с видом человека, который не знает, смеяться ему или нет. Потом протянул Шико руку. Шико пожал. Это был один из тех моментов, когда между ними устанавливалось временное перемирие, достаточно прочное, чтобы продержаться несколько дней, и оба об этом знали. — Шико, — сказал д’Эпернон, — я по-прежнему считаю, что вы невозможный человек. — Я знаю, — сказал Шико. — Это моё второе главное достоинство. — Какое первое? — Нахожу неожиданные вещи в неожиданных местах. Д’Эпернон посмотрел на него ещё секунду, потом на беркута, потом ушёл, и в его походке было то особенное достоинство человека, который получил обратно что-то важное и не хочет показывать, насколько рад. Шико проводил его взглядом. Потом посмотрел на Брюсселя. Брюссель сидел у его ног, всем видом изображая преданность, и явно ждал сыра. — Заслужил, — сказал Шико и достал сыр. Брюссель встал на задние лапы и поклонился. Почти идеально.