Шутки в сторону

Всё началось с голубя. Точнее, с письма, которое этот голубь принёс из Лиона, и которое содержало сведения настолько неприятные, что Генрих прочитал его дважды, потом перечитал ещё раз, после чего позвал Шико. Шико пришёл с яблоком в руке. — Читай, — сказал Генрих, протягивая письмо. Шико прочитал. Яблоко осталось недоеденным, что само по себе говорило о многом. — Значит, — сказал он медленно, — Гиз договорился с испанцами. Деньги идут через Лион. Через торговый дом Рудольфи. И у нас есть ровно три недели до того, как следующая партия финансирует что-то, о чём мы потом будем очень сожалеть. — Именно, — сказал Генрих. — И вы хотите отправить туда человека. — Именно. — Человека, который войдёт в доверие к Рудольфи, выяснит детали и по возможности нарушит всю эту красивую финансовую схему. — Именно. Шико посмотрел на яблоко. Потом на Генриха. — И этот человек, по вашей задумке, это я. — Ты догадлив. — Я догадлив, — согласился Шико, — потому что вы делаете это лицо. То лицо, которое означает, что неприятное решение уже принято и теперь нужно только убедить меня, что я сам до него додумался. — Он откусил от яблока. — Хорошо. Я поеду. Но мне нужно прикрытие. — Именно поэтому я тебя и позвал, — сказал Генрих с облегчением человека, который перекладывает проблему на чужие плечи. — Прикрытие должно быть безупречным, — сказал Шико, вставая и начиная ходить по комнате. — Торговый дом Рудольфи принимает только серьёзных людей. Купцов, банкиров, людей с именем и деньгами. Значит, мне нужна легенда. — У тебя есть соображения? — Есть, — сказал Шико. — Но вам не понравится. — Говори. — Мне нужно ваше участие. Генрих слегка насторожился. — В каком смысле? — В самом прямом. — Шико остановился. — Рудольфи принимает серьёзных людей. Но знаете, кого он принимает ещё охотнее? Людей, которые привозят ему состоятельных клиентов. Рекомендации — это валюта, которая работает лучше золота. Мне нужна рекомендация от лица достаточно известного и достаточно нейтрального, чтобы не вызвать подозрений. — И? — И я придумал легенду. — Шико сделал паузу, которая длилась ровно настолько, чтобы стать неприятной. — Мы едем вместе. Генрих открыл рот. — Я король Франции. — Нет, — сказал Шико. — В Лионе вы будете Анри Валуа, состоятельный вдовец из Блуа, который ищет надёжный банк для размещения наследства покойной тётки. Скромный, набожный, немного растерянный. Деньги есть, ума не хватает. Идеальный клиент. Молчание было таким плотным, что его можно было резать ножом. — Ты предлагаешь королю Франции притворяться растерянным вдовцом. — Растерянным, набожным и немного скучным, — уточнил Шико. — Последнее, полагаю, дастся вам тяжелее всего. — Он поднял руку, останавливая возражение. — Анрио, послушайте. Гиз финансирует заговор. Испанское золото идёт через Лион. Если мы это не остановим, через три недели у вас будут проблемы куда более серьёзные, чем необходимость прикинуться вдовцом из Блуа. Генрих смотрел на него долгим взглядом. — А ты кто в этой легенде? — Я? — Шико просиял с такой готовностью, что стало ясно: именно эту часть он придумал первой и с наибольшим удовольствием. — Я ваш управляющий. Жан Бернар, бывший нотариус, ныне состоящий при вашей персоне. Человек практичный, многословный, слегка утомительный. Который за вас всё объясняет, потому что хозяин, как уже было сказано, немного растерян. — То есть ты будешь говорить, а я буду молчать. — В общих чертах, да. — Шико, — сказал Генрих раздельно, — я правлю Францией. — И делаете это превосходно, — согласился Шико. — Но в Лионе Франция временно подождёт. Три недели, Анрио. Ради дофина, которого мы ещё не знаем, будет ли он, но которому явно будет лучше унаследовать королевство без испанского золота в кармане у Гиза. Пауза. — Когда выезжаем? — спросил Генрих. — Послезавтра, — сказал Шико. — Миньоны прикроют диким загулом и оргиями. Шомберг переоденется в вас и будет исполнять запой. И ради Бога, оставьте в Лувре все ваши перстни. Все. Вдовцы из Блуа не носят трёх колец с королевскими лилиями. Выехали послезавтра. Шико был в дорожном камзоле — добротном, неброском, с видом человека, который одевается хорошо, но без претензий. Просто дворянин на дороге, каких во Франции тысячи. Генрих с третьей попытки оставил свои перстни. До Лиона они добрались на четвёртый день. Дорога была терпимой, погода сносной, а разговоры — такими, какими бывают разговоры двух умных людей, которым некуда торопиться и не нужно притворяться. Неприятности начались сразу после въезда в город. — Помните, — сказал Шико вполголоса, пока они ехали по лионской улице, — вы Анри Валуа из Блуа. Тихий. Скромный. Немного потерянный. Если вас спросят о чём-то политическом, вздыхайте и говорите, что в этих делах ничего не понимаете. — Это унизительно. — Это спасёт нам жизнь. Разница принципиальная. Они остановились у таверны, чтобы узнать дорогу к торговому дому Рудольфи. Хозяин таверны, круглый человек с красным лицом, вышел лично. — Чем могу служить, господа? — Мой хозяин, — начал Шико деловито, — Анри Валуа из Блуа, ищет торговый дом Рудольфи по рекомендации своего покойного... — Я сам скажу, — перебил Генрих с достоинством. Шико закрыл глаза на секунду. — Я, — сказал Генрих хозяину таверны голосом человека, привыкшего что его слушают немедленно и внимательно, — ищу торговый дом Рудольфи. Где он находится? Хозяин таверны посмотрел на него. Потом на Шико. Потом снова на Генриха. — Прямо и направо, господин, — сказал он осторожно, с интонацией человека, который не понимает, почему этот приезжий говорит так, словно он по меньшей мере герцог. — Благодарю, — сказал Генрих. Они отъехали. — Анрио, — сказал Шико тихо и очень терпеливо, — растерянный вдовец из Блуа не говорит "благодарю" таким тоном. Таким тоном говорят вельможам, когда разрешают им удалиться. — Я сказал вполне нормально. — Вы сказали это так, что у хозяина таверны сейчас, вероятно, трясутся руки и он пытается понять, не нагрубил ли он случайно кому-то важному. Генрих помолчал. — Хорошо, — сказал он. — Я буду тише. — Вы будете растеряннее, — поправил Шико. — Это не одно и то же. Тихий человек просто не говорит. Растерянный человек говорит, но невпопад. Это искусство, ваше величество. Немногие им владеют. — Ты намекаешь, что я должен говорить глупости. — Я намекаю, что вы должны говорить не глупости, а простые вещи простым голосом. Это труднее, чем кажется. Особенно для королей. Торговый дом Рудольфи оказался солидным трёхэтажным зданием с гербом над дверью и слугой у входа, который смотрел на приезжих с профессиональной смесью вежливости и оценки. Шико спешился первым. Поправил камзол. Принял деловой вид — основательный, слегка утомлённый, с папкой бумаг под мышкой, которую он достал из седельной сумки и которая содержала тщательно подготовленные фальшивые документы. Генрих спешился следом и скорчил мину. Шико посмотрел на это лицо. — Что вы делаете? — спросил он тихо. — Выгляжу растерянно, — сообщил Генрих. — Вы выглядите так, словно у вас болит живот. — Это почти одно и то же. — Это совершенно не одно и то же. — Шико взял его под локоть с видом заботливого управляющего. — Просто смотрите вокруг. Как человек, который первый раз в большом городе и немного подавлен. Не больше. Они вошли. Приёмная торгового дома была именно такой, какой и должна была быть: серьёзной, дорогой и слегка давящей. Высокие потолки, тёмное дерево, портреты предков Рудольфи, которые смотрели на посетителей с выражением людей, одобряющих только очень крупные суммы. За конторкой сидел молодой клерк. — Чем могу служить? — Жан Бернар, управляющий господина Анри Валуа из Блуа, — сказал Шико, раскладывая бумаги с привычкой человека, который делает это каждый день. — Мы прибыли по рекомендации господина Шамбора для встречи с господином Рудольфи по вопросу размещения капитала. Мой хозяин унаследовал состояние покойной тётки и ищет надёжный дом для долгосрочных вложений. Клерк смотрел на бумаги. Потом поднял взгляд на Генриха. Генрих смотрел на портрет предка Рудольфи с видом лёгкого благоговения. — Господин Валуа? — осторожно сказал клерк. — А? — Генрих перевёл взгляд на него. — Да, простите. Я просто смотрел на картину. Это кто? Клерк слегка опешил. — Это дед господина Рудольфи. Основатель дома. — Серьёзный человек был, — сообщил Генрих с интонацией, которая при других обстоятельствах могла бы показаться снисходительной, но сейчас прозвучала почти трогательно. — У него такое лицо. Основательное. Шико внутренне выдохнул. Не идеально, но терпимо. — Присядьте, господа, — сказал клерк, которого, судя по всему, этот провинциальный вдовец немного обезоружил. — Я доложу господину Рудольфи. Они сели. Генрих наклонился к Шико. — Ну? — спросил он тихо, и в его голосе была такая откровенная жажда похвалы, что Шико на секунду почувствовал нечто похожее на умиление. — Неплохо, — сказал Шико так же тихо. — Портрет был хорошей находкой. — Я импровизировал. — Это было заметно. В следующий раз немного меньше "основательное". Но в целом направление верное. — Я король Франции, — сообщил Генрих тихо и с каким-то странным удовольствием, как будто эта фраза в данных обстоятельствах его самого веселила. — Нет, — напомнил Шико. — Сейчас вы растерянный вдовец с основательным дедом своего банкира. Не теряйте нить. Дверь открылась, и вышел Рудольфи. Рудольфи оказался человеком лет пятидесяти пяти, сухим, точным и похожим на хорошо отточенный карандаш. Всё в нём было заострённым: нос, подбородок, взгляд, которым он мгновенно и профессионально оценил обоих посетителей, прежде чем его лицо приняло выражение радушия — не тёплого, но корректного. — Господин Валуа, — сказал он, протягивая руку. — Господин Бернар. Прошу в кабинет. Кабинет был ещё более давящим, чем приёмная. Ещё больше портретов, ещё темнее дерево, и запах денег — не золота, а именно денег, того специфического аромата старых документов и воска, который бывает только там, где капитал живёт давно и чувствует себя уверенно. Рудольфи сел за стол. Жест рукой — садитесь. Шико сел, раскрыл папку и приготовился говорить. — Значит, рекомендация от господина Шамбора, — начал Рудольфи, листая бумаги. — Давний знакомый. Как он? — Прекрасно, — сказал Шико. — Стареет с достоинством. Левая нога беспокоит с прошлого года, но в остальном бодр. — Рад слышать. — Рудольфи поднял взгляд на Генриха. — Итак, господин Валуа, вы хотите разместить капитал? — Да, — сказал Генрих. Пауза. Рудольфи явно ждал продолжения. Шико слегка тронул Генриха локтем под столом. — То есть, — добавил Генрих, — я хотел бы. Если это возможно. Мне говорили, что у вас надёжно. Шико внутренне кивнул. Хорошо. Неуверенно. Провинциально. — У нас надёжно, — подтвердил Рудольфи с профессиональной теплотой. — Дом существует уже восемьдесят лет. Мы пережили четыре войны, две чумы и трёх королей, не потеряв ни одного вкладчика. — Четыре войны, — повторил Генрих с видом человека, которого это искренне впечатлило. — Это много. — Немало, — согласился Рудольфи. — А нынешние времена? — спросил Генрих. — Я слышал, что сейчас в Париже неспокойно. Эти... как их... лигисты. Шико почувствовал, как внутри у него что-то напряглось. Это был важный момент. Рудольфи финансировал Лигу. Упоминание Лиги могло пойти в любую сторону. Рудольфи слегка изменился в лице. Нейтрально. Профессионально. — Политика не касается финансов, — сказал он ровно. — Конечно, конечно, — закивал Генрих с таким искренним облегчением, что стало ясно: его политика не интересует совершенно. — Я в этих делах ничего не понимаю. Мой управляющий понимает. Я ему доверяю. Рудольфи перевёл взгляд на Шико. Шико подхватил немедленно. — Господин Валуа человек простой, — сказал он с интонацией преданного и слегка снисходительного слуги. — Тётка его, покойная Жанна, — царство ей небесное, — всю жизнь держала деньги в чулке. Буквально. Мы нашли пятьсот экю в шерстяном чулке под матрасом. Отдельно ещё двести в шкатулке, которую она считала потерянной. Господин Валуа не привык думать о деньгах серьёзно. Именно поэтому я здесь. — Пятьсот экю в чулке, — повторил Рудольфи, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональный ужас перед людьми, которые хранят деньги в чулках. — Шерстяном, — уточнил Шико скорбно. — Моль добралась. Потеряли ещё тридцать. — Боже мой, — сказал Рудольфи. — Именно, — сказал Шико. — Поэтому мы здесь. Генрих в этот момент смотрел в окно на лионскую улицу с видом человека, которому всё происходящее даётся с некоторым усилием, но который старается. Это было неплохо. Это было даже хорошо. Рудольфи начал объяснять условия. Шико слушал, задавал вопросы, делал пометки в своей папке и одновременно, не прерывая ни на секунду профессионального разговора о процентах и сроках, запоминал всё: название корреспондентского счёта, который Рудольфи упомянул вскользь, имя фламандского партнёра, которое проскользнуло в одной фразе, и дату, которую банкир назвал как срок ближайшей крупной транзакции. Четырнадцатое число. У них было десять дней. — Позвольте уточнить, — сказал Шико как бы между прочим, листая бумаги, — господин Шамбор упоминал, что вы работаете с фламандскими домами. Мы рассматриваем возможность перевода части капитала в Антверпен. Это реально? Рудольфи слегка смутился. Едва заметно. Профессиональный взгляд. — В принципе, да, — сказал он осторожно. — Но для таких операций нужно время. И более детальное обсуждение. — Разумеется, — кивнул Шико. — Мы планируем задержаться в Лионе на несколько дней. Господин Валуа хочет осмотреть город. Он никогда здесь не был. Рудольфи посмотрел на Генриха. Генрих как раз в этот момент снова смотрел на портрет, на этот раз отца Рудольфи, с тем же выражением серьёзного провинциального уважения к людям с основательными лицами. — Никогда? — спросил Рудольфи. — Тётка не пускала, — сообщил Генрих, не отрывая взгляда от портрета. — Она считала, что большие города портят характер. — Пауза. — Думаю, она была права. Но теперь её нет, и я решил посмотреть. Это была такая неожиданная смесь простодушия и меланхолии, что Рудольфи на секунду совершенно очеловечился. — Мои соболезнования, господин Валуа. — Благодарю, — сказал Генрих тихо. — Она была сложным человеком. Но чулки вязала хорошо. Шико закашлялся. Рудольфи почти улыбнулся. Встреча закончилась через полчаса. Следующая была назначена через два дня. Они вышли на лионскую улицу, и Шико первые сто метров шёл молча, что для него было явлением редким и значительным. Потом сказал: — Чулки вязала хорошо. — Импровизация, — сказал Генрих. — Я понял. — Шико покачал головой. — Анрио, если бы вы в молодости занялись театром вместо королевства, Франция много потеряла бы, но комедия много приобрела. — Мне кажется, я справляюсь. — Вы справляетесь чертовски хорошо, что само по себе немного пугает, — сказал Шико. — Я увидел, как он смягчился на чулках. Это было правильно. Он вам почти поверил. — Почти? — Профессионалы никому не верят полностью. Это их ремесло. Но сомнений у него меньше, чем должно быть. — Шико остановился у угла, огляделся с привычной быстротой человека, который делает это автоматически. — Четырнадцатое число. Фламандский счёт. Имя партнёра я записал. Нам нужно ещё две встречи и доступ к его корреспонденции. — Как ты собираешься получить доступ к корреспонденции? — Пока не знаю, — сказал Шико спокойно. — Но у меня есть два дня. Этого достаточно. Они пошли дальше по лионской улице. Генрих молчал какое-то время. — Шико, — сказал он наконец. — Да? — Эта тётка с чулками. Мне кажется, я её немного придумал, но теперь она кажется мне почти настоящей. Шико посмотрел на него сбоку. — Анрио, — сказал он, — вы только что сыграли вдовца так убедительно, что сами в него поверили. Это либо признак большого таланта, либо начало чего-то, что лекари называют опасным словом. Я пока не решил, какого именно. — Она вязала хорошие чулки, — повторил Генрих задумчиво. Шико решил не отвечать. Они вернулись в таверну, где их ждали две комнаты, ужин и десять дней до четырнадцатого числа. Неприятности начались на следующее утро и пришли в образе человека, которого Шико меньше всего ожидал увидеть в Лионе. Он спустился в общий зал таверны раньше Генриха — привычка, выработанная годами, когда утренняя разведка местности стоит дороже завтрака. Огляделся. Оценил. Два купца из Марселя, судя по говору. Монах с постным лицом и жирными пальцами. Местный нотариус, судя по чернильному пятну на правом манжете. Всё спокойно. Потом дверь открылась, и вошёл граф де Монсоро. Шико успел развернуться к окну прежде, чем тот поднял взгляд от порога. Это было нехорошо. Монсоро был человеком Гиза. Монсоро в Лионе в эти конкретные дни означал либо совпадение настолько невероятное, что в него не поверил бы даже искренне верующий человек, либо то, что кто-то из окружения Рудольфи уже отправил в Париж письмо с вопросом о некоем господине Валуа из Блуа. Шико сидел к нему спиной и очень спокойно, очень методично ел хлеб. Думал. Монсоро его не знал лично — они пересекались при дворе, но мельком, и Шико тогда был в своём обычном шутовском облачении, которого сейчас на нём не было. Это давало преимущество. Небольшое, но реальное. Генрих его знал прекрасно. Шико поднялся, взял кувшин с вином и направился наверх с таким видом, словно просто решил позавтракать в комнате. На лестнице остановился, прислушался — Монсоро сел у камина, заказал что-то у слуги, развернул письмо. Читает. Не смотрит по сторонам. Шико поднялся на второй этаж, постучал в дверь Генриха три раза — условный сигнал, который они договорились не использовать, если всё хорошо, и использовать немедленно, если всё не очень. Генрих открыл через несколько секунд. Ещё не одетый, но уже совершенно проснувшийся — эта способность переходить от сна к полной готовности была у него с юности. — Что? — Монсоро, — сказал Шико тихо, входя и закрывая дверь. — Внизу. У камина. Генрих изменился в лице ровно на одну секунду. Потом снова стал спокойным. — Случайность? — В эту случайность я поверю, когда река Сена потечёт вверх по склону. — Шико поставил кувшин на стол. — Кто-то проверяет рекомендацию Шамбора. Это значит, что у Рудольфи есть человек в Париже, который работает быстро. Или Монсоро уже был в дороге по другому делу и просто остановился здесь по пути. Второе немного лучше, но не намного. — Он меня узнает. — Вот именно. — Что делаем? Шико налил два кубка. Один поставил перед Генрихом, второй взял сам, отпил и посмотрел в окно на лионскую улицу, где уже начиналось утреннее движение. — Нам нужно войти в образ раньше, чем он вас увидит, — сказал он медленно. — Если он увидит сначала короля Генриха III, всё кончено. Если он увидит растерянного вдовца из Блуа, у нас есть шанс. Люди видят то, что ожидают увидеть. Монсоро ждёт увидеть здесь купцов, путешественников и, возможно, агентов Гиза. Не короля. Это наша защита. — Ты говоришь, что мне нужно спуститься вниз. — Я говорю, что нам обоим нужно спуститься вниз и позавтракать, — поправил Шико. — Спокойно. Провинциально. С интересом к чужой еде и без интереса к чужим лицам. Анри Валуа из Блуа не знает графа де Монсоро. Анри Валуа из Блуа первый раз в Лионе и думает о тётке и чулках. Генрих смотрел на него. — Шико, — сказал он, — если это не сработает... — Если это не сработает, — перебил Шико, — у меня есть запасной план. — Какой? — Я ещё не придумал, но к тому моменту придумаю. — Он поднялся. — Одевайтесь. И помните: вы не видели этого человека в жизни. Он для вас никто. Незнакомый человек у чужого камина. Генрих оделся. Они спустились вместе. Монсоро сидел всё там же, письмо убрал, ел молча с видом человека, привыкшего к одиночным завтракам в чужих городах. Он был в дорожном платье, без гербов, без лишних знаков — тоже под прикрытием, как отметил про себя Шико, что само по себе говорило достаточно. Шико выбрал стол у окна, подальше, но не подозрительно далеко. Усадил Генриха спиной к Монсоро — естественно, как будто просто хотел сам видеть улицу. Заказали завтрак. Шико начал говорить — негромко, деловито, о ценах на шерсть в Блуа, о дороге, о том, что лионские мостовые лучше, чем он ожидал. Генрих отвечал. Коротко, рассеянно, с видом человека, которому эти разговоры привычны и немного скучны. Это было хорошо. Через несколько минут Монсоро поднял взгляд от тарелки и скользнул им по залу — быстро, профессионально, без остановки. Шико это увидел краем зрения. Взгляд прошёл по ним и ушёл дальше. Шико продолжал говорить о шерсти. Потом случилось неожиданное. Хозяин таверны, круглый человек с красным лицом, которого они видели вчера, вышел из-за стойки и направился к их столу с кувшином и выражением человека, желающего угодить постояльцам. — Господа, не желаете ещё вина? Я хотел спросить вчера, когда вы вернулись, но не успел. Вы были у Рудольфи? Шико почувствовал, как воздух в зале как будто слегка изменился. Монсоро не двинулся. Но Шико был готов поспорить на значительную сумму, что тот перестал жевать. — Были, — сказал Шико ровно. — Дела, ничего интересного. Долго ли ещё мест в таверне? Мы планируем остаться на несколько дней. — Сколько угодно, — сказал хозяин, наливая вино. — Народу немного. Вот господин, — он кивнул в сторону Монсоро с провинциальной непосредственностью, которая в данный момент была совершенно лишней, — тоже остановился. Путешествуете по делам, господа? — По делам покойной тётки, — сообщил Генрих. Хозяин кивнул с соболезнующим видом. Монсоро снова поднял взгляд. На этот раз он остановился на Генрихе на полсекунды дольше, чем раньше. Шико взял кубок и с совершенно естественным движением слегка подался вперёд, закрывая Генриха от прямого взгляда, одновременно поворачиваясь к хозяину. — Скажите, а где здесь можно купить хорошего сукна? Мой хозяин хочет привезти подарок соседям. Провинциальная обязанность, вы понимаете. Хозяин немедленно погрузился в подробный рассказ о лионских суконщиках. Шико слушал с видом живого интереса, задавал уточняющие вопросы и краем зрения наблюдал, как Монсоро допивает вино, поднимается и уходит наверх — к себе в комнату. Хозяин ушёл. Шико и Генрих остались вдвоём. Долгая пауза. — Полсекунды, — сказал Генрих тихо. — Я видел, — сказал Шико так же тихо. — Он что-то почувствовал. Не узнал, но почувствовал. Есть люди, которые реагируют не на лица, а на осанку. На то, как человек держит голову. Вы держите голову как король, Анрио. Даже когда стараетесь этого не делать. — Что значит как король? — Это значит, — сказал Шико терпеливо, — что вы смотрите на мир так, как будто мир должен подстраиваться под ваш взгляд, а не наоборот. Это воспитание. Это рефлекс. И это нельзя полностью убрать за четыре дня. Генрих помолчал. — Значит? — Значит, нам нужно закончить быстрее, чем Монсоро поймёт, что именно его беспокоит. — Шико сложил руки на столе и посмотрел на них с сосредоточенным видом человека, который составляет план прямо сейчас. — Вторая встреча с Рудольфи завтра. Мне нужен доступ к его корреспонденции сегодня ночью. — Каким образом? — В доме Рудольфи есть слуга, — сказал Шико. — Молодой клерк, который нас принимал. Я видел, как он смотрел на бумаги в моей папке. Профессиональный взгляд, но не финансовый. Слишком быстрый для человека, который считает деньги. Он читает. — Ты думаешь, он агент? — Я думаю, что он молодой человек с амбициями в доме богатого хозяина, — сказал Шико. — Это иногда лучше, чем агент. С агентом нужно торговаться. С молодым человеком с амбициями достаточно поговорить правильно. — А если ты ошибаешься? Шико допил вино и встал. — Тогда запасной план, который я ещё не придумал, придётся придумать раньше, — сказал он невозмутимо. — Пойдёмте покупать сукно, ваше величество. Нам нужно появиться на улице как двое людей, у которых нет никаких забот, кроме подарков для провинциальных соседей. — Ненавижу сукно, — сказал Генрих. — Анри Валуа из Блуа его любит, — напомнил Шико. — Он в нём разбирается. Возможно, даже лучше, чем в политике. Они вышли на лионскую улицу. Солнце было уже высоко, город шумел, и где-то позади, в окне таверны, Шико почти физически чувствовал взгляд Монсоро им вслед. Не уверенный. Пока только беспокойный. Пока. Клерка звали Жюль, ему было лет двадцать три, и он был из Дижона, что Шико определил по первым двум фразам разговора ещё во время визита к Рудольфи. Дижон — это значит не Лион, не свой, не в полном доверии у хозяина, и при этом достаточно умный, чтобы оказаться в таком доме, но пока недостаточно нужный, чтобы оказаться в нём навсегда. Шико нашёл его в обеденный час у лавки букиниста на улице Меркьер. Это само по себе было хорошим знаком. Люди, которые тратят обеденный час на книги, а не на еду, либо очень бедны, либо очень одержимы. Жюль выглядел достаточно прилично, чтобы не быть бедным. Значит, одержим. Ещё лучше. Шико остановился рядом, взял с лотка книгу — что-то юридическое, скучное донельзя — и с видом человека, случайно оказавшегося рядом, сказал: — Комментарии к Юстиниану. Хорошее издание, но автор в третьей части себе противоречит. Жюль поднял взгляд. — В четвёртой тоже, — сказал он после короткой паузы. Шико посмотрел на него с уважением, которое не было полностью притворным. — Вы читали? — Я переписывал часть для господина Рудольфи, — сказал Жюль с осторожностью человека, который не понимает, куда ведёт разговор, но разговор пока не кажется опасным. — Тогда вы страдали больше, чем читатель, — сказал Шико. — Читатель может пропустить. Переписчик обязан воспроизводить каждое противоречие в точности. Жюль почти улыбнулся. Почти — это было достаточно. Шико поставил книгу обратно и повернулся к нему без всякого перехода, тем же ровным тоном. — Жюль, я приходил сегодня утром к вашему хозяину. Господин Бернар, управляющий господина Валуа. Вы нас принимали. Жюль мгновенно закрылся. Не внешне — внешне он остался спокойным. Но что-то в нём сдвинулось. — Да, — сказал он ровно. — Я не собираюсь создавать вам неприятности, — сказал Шико тем же тоном, которым говорил о Юстиниане. — И не собираюсь предлагать вам предать хозяина. Это было бы неуважительно с моей стороны, и вы бы отказались, потому что вы умный человек и понимаете, что такие предложения в Лионе обычно плохо заканчиваются для всех сторон. Жюль смотрел на него и молчал. — Я хочу задать вам один вопрос, — продолжил Шико. — Только один. Мне нужно знать, пришёл ли к господину Рудольфи запрос из Парижа относительно нашего с господином Валуа визита. Вы можете не отвечать. Я не буду настаивать. Молчание. Жюль смотрел на него. За этим взглядом происходило что-то, что Шико не мог полностью прочитать, что было само по себе интересно, потому что Шико умел читать почти всё. — Зачем вам это знать? — спросил Жюль наконец. — Потому что если запрос пришёл, мне нужно изменить некоторые планы, — сказал Шико просто. — А если не пришёл, я продолжу как прежде и не буду вас беспокоить. — А если пришёл? — Тогда мне нужно уехать из Лиона раньше, чем я планировал, и господин Рудольфи потеряет вкладчика. Это плохо для вашего хозяина. Может быть, немного плохо и для вас. Жюль опустил взгляд на книгу в своих руках. Подержал. Поставил на место. — Запрос пришёл вчера вечером, — сказал он тихо и ровно, не глядя на Шико. — Из Парижа. Господин Рудольфи ждёт ответа. — Когда? — Курьер быстрый. Дня три, может быть четыре. Шико кивнул. — Благодарю вас, — сказал он. — Я ничего вам не говорил, — сказал Жюль так же ровно. — Разумеется. — Шико уже поворачивался уходить. — Кстати. Противоречие в третьей части Юстиниана. Если вас интересует, есть венецианское издание комментариев, где этот вопрос разбирается подробно. Называется... — Я знаю, — перебил Жюль. — Конечно знаете, — сказал Шико без всякой иронии. — Удачи вам в Лионе. Он ушёл, не оглядываясь. Три дня. Может быть четыре. Значит, у них было три дня до того, как Рудольфи получит ответ из Парижа о том, что никакого Анри Валуа из Блуа не существует, а его управляющий господин Бернар существует ещё меньше. И при этом в той же таверне сидит Монсоро, который уже сегодня утром смотрел на Генриха на полсекунды дольше, чем следует. Три дня. Шико вернулся в таверну, поднялся к Генриху и изложил всё это коротко, без лишних слов. Генрих слушал стоя, у окна. На улицу не смотрел. — Значит, завтрашняя встреча с Рудольфи последняя, — сказал он, когда Шико закончил. — Да. — Ты успеешь получить то, что нужно, за одну встречу? — Мне нужно меньше, чем я думал, — сказал Шико. — Имя фламандского партнёра у меня уже есть. Счёт я записал. Если завтра Рудольфи подтвердит дату четырнадцатого числа в разговоре о переводе капитала в Антверпен, у меня будет достаточно. — А если не подтвердит? — Тогда я найду способ увидеть документы. — Шико сказал это спокойно, потому что один способ у него уже был, хотя и неудобный. — Это решаемо. Генрих кивнул. Потом сказал, неожиданно: — Жюль. Этот клерк. Почему он ответил? Шико подумал секунду. — Потому что я не предлагал ему денег, — сказал он. — И не угрожал. Я разговаривал с ним как с умным человеком, которому предлагают выбор. Люди в таком положении — молодые, амбициозные, немного чужие в чужом городе — часто отвечают просто потому, что с ними нечасто разговаривают всерьёз. — Ты умеешь находить таких людей. — Я сам долго был таким человеком, — сказал Шико. — Это помогает. Генрих посмотрел на него. Шико этот взгляд выдержал с невозмутимостью и сразу перешёл к делу. — Монсоро. Нам нужно понять, он здесь по дороге или за нами. Если по дороге, он уедет сегодня или завтра. Если нет, значит, ждёт чего-то. Я хочу знать, получил ли он сегодня письма. — Как ты это узнаешь? — У хозяина таверны очень разговорчивая жена, — сказал Шико. — Я заметил её ещё вчера. Таких женщин не нужно спрашивать. Нужно только оказаться рядом и немного подождать. Он оказался прав. Разговорчивая жена хозяина рассказала ему за ужином, совершенно без всякого специального намерения, что господин путешественник у камина — хмурый такой, приятный, хотя и неразговорчивый — получил письмо после обеда и после этого заказал ужин в комнату, а не в зале, и велел сказать, если появятся новые постояльцы. Шико дослушал, поблагодарил и вернулся к Генриху с информацией, которая была одновременно хуже и лучше, чем он ожидал. Хуже: Монсоро ждёт. Он не случайно здесь. Лучше: он следит за новыми постояльцами, а не за ними. Значит, они пока не цель. Пока он ждёт кого-то другого или чего-то другого. — Нам повезло, — сказал Шико. — Пока, — сказал Генрих. — Именно пока. Поэтому завтра встреча с Рудольфи, после неё мы собираемся и уезжаем. Не вечером, а сразу. Дорога на Орлеан. — А не на Париж? — На Орлеан, — повторил Шико твёрдо. — Монсоро знает, что агенты возвращаются в Париж. Анри Валуа из Блуа возвращается в Блуа через Орлеан. Потом разберёмся. Генрих помолчал. — Шико, — сказал он. — Да? — Если завтра что-то пойдёт не так. — Не пойдёт. — Но если пойдёт. — Тогда, — сказал Шико терпеливо, — ваше величество громко объявит своё настоящее имя, и Монсоро будет стоять перед крайне неприятным выбором: арестовать короля Франции в Лионе или сделать вид, что ничего не заметил. Я лично ставлю на второе, потому что даже люди Гиза понимают, чем заканчивается арест помазанника в публичном месте. — Это твой запасной план? — Это мой самый последний запасной план, — уточнил Шико. — Предпоследний значительно лучше, но о нём я расскажу только если понадобится. Спите, Анрио. Завтра длинный день. Генрих лёг. Шико остался у окна ещё на час, смотрел на ночную лионскую улицу и думал о Монсоро, о Жюле, о четырнадцатом числе и о предпоследнем запасном плане, который на самом деле существовал ровно настолько, насколько завтрашнее утро было ещё не наступившим. Этого пока хватало. Встреча с Рудольфи прошла хорошо. Слишком хорошо, как показала вторая её половина. Рудольфи оказался в превосходном расположении духа, лично разлил вино, лично провёл их в кабинет и лично, без всякого давления с чьей-либо стороны, начал рассказывать о переводе капитала в Антверпен четырнадцатого числа, о фламандском партнёре, о надёжности схемы и о том, что в делах главное — доверие между людьми. Шико сидел, кивал, запоминал и думал, что иногда самая сложная часть работы делается сама. Жюль принёс бумаги, поставил на стол и ушёл, не глядя на Шико. Шико смотрел в бумаги и краем глаза увидел, что Жюль, выходя, оставил одну страницу немного выдвинутой из стопки. Именно ту страницу, которая нужна была для полноты картины. Молодой человек с амбициями из Дижона сделал свой выбор. Шико мысленно пожелал ему венецианское издание комментариев к Юстиниану и очень хорошей карьеры в другом городе. Потом встреча закончилась, они попрощались с Рудольфи, вышли на улицу, и Шико сказал: — Всё. Едем. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Они вернулись в таверну, собрали вещи за четверть часа. Генрих двигался быстро и без лишних вопросов — эта способность тоже была у него с юности, и в данный момент она была значительно ценнее королевской осанки. Шико спустился расплатиться. У стойки стояла разговорчивая жена хозяина и рассказывала своему мужу что-то длинное про соседского кузнеца. Монсоро сидел у камина со второй чашкой вина, смотрел в огонь и выглядел как человек, которому скучно ждать и который уже немного об этом сожалеет. Шико расплатился. Хозяин сказал с сожалением: — Уже уезжаете, господа? Так скоро? — Тётушкины дела, — сказал Шико со вздохом. — Нотариус не ждёт. Вы же знаете, как это бывает. — Знаю, знаю, — сказал хозяин, принимая деньги. — А что, господин Валуа нашёл нужное сукно? — Нашёл, — сказал Шико. — Два отреза. Очень доволен. — Это хорошо, — сказал хозяин. — Лионское сукно лучшее во Франции, вот что я вам скажу. — Лучшее в Европе, — согласился Шико с полной серьёзностью. Разговор о сукне мог продолжаться ещё долго, судя по тому, как хозяин набрал воздух для следующей реплики, но тут сверху спустился Генрих с дорожной сумкой, и они двинулись к двери. У двери Шико притормозил. Потому что Монсоро поднял голову. Посмотрел на Генриха. Генрих смотрел в сторону двери с видом человека, думающего о дороге и нотариусе. Шико в эту секунду, без всякого плана и не думая, сделал то единственное, что пришло ему в голову. Споткнулся. Не просто споткнулся, а упал со всем возможным достоинством прямо у порога, уронил дорожный мешок, мешок съехал под ноги хозяину, хозяин отпрыгнул, разговорчивая жена вскрикнула, и следующие полминуты весь зал смотрел на Шико, а не на Генриха. — Простите, простите, — говорил Шико, поднимаясь с пола с видом совершенно искренней неловкости, — камень, я же говорил, что надо поправить порог, вот же... — Вы не ушиблись? — встревожилась жена хозяина. — Пустяки, пустяки. — Шико подобрал мешок. — Ничего. Дорожная суета, не смотрю под ноги. Ещё раз прошу прощения, господа. Он выпрямился. Монсоро смотрел на него с выражением человека, который видит неловкого управляющего провинциального помещика и не видит в этом ничего интересного. Взгляд уже ушёл от Генриха. Они вышли. Лошади ждали во дворе. Генрих уже был в седле, когда Шико подошёл к своей лошади и начал крепить мешок. — Ты споткнулся специально, — сказал Генрих тихо. — Я упал случайно, — сказал Шико, не поднимая взгляда. — Камень у порога. Я, кажется, об этом сказал. — Шико. — Анрио. Молчание. — В любом случае, — сказал Генрих после паузы, — ты упал очень своевременно. — Лионские мостовые, — сказал Шико, залезая в седло, — совершенно безобразны. Я говорил об этом утром, но вы не слушали. Они выехали из двора на улицу. Лион шумел вокруг них, торговый, суетливый, совершенно безразличный к двум всадникам на дороге в сторону Орлеана. Генрих ехал чуть впереди, и Шико видел, как с каждым шагом лошади что-то в его спине понемногу отпускает. Не расслабляется, нет. Просто перестаёт держать то лишнее напряжение, которое накапливается, когда несколько дней подряд нужно быть кем-то другим. За городскими воротами Генрих оглянулся. — Думаешь, Монсоро про нас забудет? — Думаю, он уже забыл, — сказал Шико. — Скучный управляющий с неловкими ногами и провинциальный помещик, которому нужно сукно. Это не то, что нужно помнить. — А Рудольфи? — Рудольфи получит ответ из Парижа через три дня, не найдёт Анри Валуа из Блуа, немного расстроится и найдёт другого вкладчика. У него их достаточно. — А Жюль? Шико подумал. — Жюль, — сказал он, — через полгода будет работать в другом месте. На лучшей должности. У него для этого достаточно ума. Генрих кивнул. Некоторое время они ехали молча. Дорога была хорошей, небо чистым, и Лион оставался позади с каждой минутой всё дальше. Потом Генрих сказал: — Шико, а сукно. — Что сукно? — Ты же купил два отреза. — Купил. — Зачем? Шико посмотрел на него с совершенно невозмутимым видом. — Потому что Анри Валуа из Блуа привёз бы домой сукно, — сказал он. — Для правдоподобия. Детали важны. — И куда ты его денешь? — Подарю кому-нибудь при дворе, — сказал Шико. — Там всегда найдётся человек, которому нужно сукно. При любом дворе. Генрих засмеялся. Это был настоящий смех, короткий и неожиданный, не тот осторожный, который он позволял себе последние несколько дней, оглядываясь на каждый звук. Шико посмотрел на дорогу впереди и подумал, что за это, собственно, и стоило ехать в Лион. За сукном, разумеется. Исключительно за сукном.