Выгрызая путь

Чужой горький опыт наглядно доказывал, как легко совершить в самом начале пути отчаянно глупую ошибку. За годы своего «заточения» Гвендолин в полной мере постигла удушливую педантичность эпохи, привыкшей клеймить все, до чего дотягивались ее щупальца. Любого наивного беглеца, рискнувшего сунуться в город в сиротской одежде, неизбежно хоронила мелкая бюрократическая подлость — несмываемая чернильная печать на изнанке воротника. Внимательный прищур случайной старушки, тихий треск телефонного диска — и свобода заканчивалась, не успев начаться. Гвендолин просчитала это задолго до побега: от тряпья следовало избавляться немедленно, пока ночь еще кутает их в свой милосердный, слепой саван. Приют остался позади, но впереди ощетинилась бетонными клыками враждебная окраина Лондона. Это гетто скалилось силуэтами муниципальных многоэтажек, взирало слепыми бельмами разбитых фонарей и ржавыми ребрами заброшенных промзон. Хватятся беглянок уже к утру, и идти сквозь эти выстуженные улицы в одинаковых мышиных платьях означало добровольно сунуть шею в петлю. Оставалась, конечно, призрачная надежда на слепой случай — единственное божество всех отверженных. Как-то раз Гвендолин довелось стать невольной слушательницей прелюбопытного разговора: директор раздраженно выговаривал надзирательнице, что объявлять в официальный розыск сбежавшего накануне мальчишку не следует. Лишние проверки их заведению ни к чему. Логика мерзавца была предельно ясна. Да, у него водились прикормленные шавки в полиции, готовые закрыть глаза на определенные «шероховатости», но их влияние имело пределы. Управленец предпочитал не выносить сор из избы: поймают констебли паршивца — отлично, будет повод преподать остальным наглядный урок. Сгинет в подворотнях — туда и дорога. Но вверять свою судьбу чужой трусости Гвендолин не собиралась. Им срочно требовалась новая шкура. Они брели по глухим задворкам, от одной смердящей помойки к другой, крадучись за спинами спящих пабов и облупленными фасадами домов. Это был изнурительный, выворачивающий наизнанку рейд. Гвендолин по локоть вязла в размокшем картоне и склизкой гнили, оставаясь глухой к возмущенному писку потревоженных крыс. Крысы тоже хотели выжить. Здесь каждый цеплялся за жизнь как умел. Софи позади нее тихо хныкала. Слезы малышки давно смешались с колючей изморосью, стертые в кровь пятки пульсировали жаром, а подошвы разъезжались в чавкающем месиве. Девочка то и дело оступалась, готовая рухнуть в ледяную жижу и больше не подниматься, но Гвендолин упрямо волокла ее от бака к баку. Безжалостно. Жалость сейчас прикончила бы их вернее пули. Фортуна соизволила обратить на них взор лишь на шестой свалке, притаившейся за кирпичной кладкой закрытой благотворительной лавки. На самом дне переполненного стального контейнера пальцы Гвендолин нащупали туго перетянутый мешок. Разорвав полиэтилен, она выудила комья ткани — чье-то выброшенное за ненадобностью прошлое: растянутые шерстяные свитера, потертые вельветовые брюки, выцветшие куртки. Вещи густо разили затхлостью, но, что самое главное, это была абсолютно гражданская одежда. Обычные, ничем не примечательные тряпки. Скрутив добычу в тугой узел и сунув под мышку, Гвендолин настороженно огляделась. Теперь требовалось укрытие, чтобы переодеться и скоротать остаток ночи. Иначе рассвет обнаружит на блестящем от дождя асфальте лишь два окоченевших, жалких комка, до которых никому не будет дела. Подходящий дом нашелся в конце слепого тупика, за изувеченной сеткой-рабицей и непролазным бурьяном. Зажатый в тиски между складскими ангарами, коттедж казался таким же неприкаянным подранком, как и они сами. С проваленной крышей и забитыми фанерой глазницами окон, этот дом давно испустил дух, покорно дожидаясь ковша экскаватора. Но сегодня ночью его мертвым стенам предстояло спасти живых. Ко входу они пробирались почти на ощупь. Дверь не поддалась. Что, впрочем, ожидаемо, но проверить стоило. Зато фанерный щит на кухонном окне давно прогнил, цепляясь за раму лишь трухой да парой ржавых гвоздей. Навалившись всем своим тощим, угловатым телом, Гвендолин с влажным хрустом выломала доску, протиснулась в образовавшуюся брешь и, ухватив Софи за локоть, втащила ее внутрь. Дом встретил их густым, спертым духом мышиного помета и многолетнего забытья. В бледных косых полосах лунного света отсыревшие обои свисали со стен струпьями, а под подошвами хищно похрустывало битое стекло. Зато здесь не завывал ледяной ветер и не сёк лицо мелкий дождь. Слепые кирпичные стены отсекали их от полицейских патрулей и беспощадности внешнего мира. Грязь и разруха были поистине ничтожной ценой за иллюзию безопасности. Наверху, в бывшей спальне, нашлись только голые доски да свалявшийся, проеденный молью ковер. Первым делом Гвендолин стянула с Софи насквозь промерзшую приютскую одежду и утопила худенькое, бьющееся в крупной дрожи тельце в безразмерном колючем свитере, а рукава и штанины найденных вельветовых брюк пришлось подворачивать в три слоя. Следом лихорадочно переоделась сама и, соорудив из остатков вонючего тряпья подобие гнезда, уложила Софи. Малышка свернулась тугим калачиком и провалилась в сон мгновенно, так и не заикнувшись о еде. Усталость оказалась куда милосерднее голода, подарив ребенку спасительное забытье. Как только дыхание малышки выровнялось, превратившись в мерный шелест, Гвендолин спустилась по жалобно стонущим ступеням обратно в кухню. Глаза окончательно свыклись с вязкой темнотой. Скользя бесшумно и расчетливо, словно мародер, зачищающий руины, она принялась потрошить рассохшиеся шкафчики. В одном из ящиков, среди гнутых шурупов и мусора, тускло и многообещающе блеснули тяжелые портновские ножницы. Их лезвия тронула рыжая сыпь коррозии, но кованая сталь оставалась смертоносно-крепкой. Гвендолин тут же сунула их в карман. В самом дальнем, перекошенном буфете пальцы наткнулись на плотно скрученный целлофан. Внутри покоился окаменелый ломоть хлеба, густо поросший сизой пушистой плесенью. Гвендолин лишь равнодушно хмыкнула и забрала находку с собой. Обычного, домашнего ребенка от одного вида этой споровой колонии вывернуло бы наизнанку, но крайняя нужда быстро стирает любые границы брезгливости. А вот на нижней полке ее ждал поистине королевский трофей: увесистая, покрытая слоем липкой пыли жестянка. Бумажная этикетка выцвела от времени, но характерная трапециевидная форма безошибочно выдавала дешевую армейскую солонину. Там же обнаружился и погнутый консервный нож с потрескавшейся пластиковой рукоятью. Вернувшись в спальню, Гвендолин опустилась на ковер подле Софи. С глухим, рваным металлическим хрустом — стараясь приглушить звук рукавом — она вскрыла банку. В нос немедленно шибанул резкий, плотный запах застывшего желтого жира и прессованного мяса. Сейчас он казался ей ароматом самого изысканного в мире пиршества. Найденным затупившимся ножом она миллиметр за миллиметром соскребла с хлеба сизую поросль, оставив лишь твердый, как дубовая щепа, мякиш. Будить Софи не стала — сон сейчас врачевал надежнее любой пищи, а калории понадобятся им обеим утром. Отколупнув крошечный кусок хлеба, зачерпнула им немного солоноватого мясного желе из банки и принялась медленно, вдумчиво жевать, не сводя бдительного взгляда с черного дверного проема. Вкус был отвратительным, волокна скрипели на зубах, но это была энергия. Это была жизнь. Челюсти ритмично перемалывали пищу, в то время как разум продолжал холодно просчитывать партию. Это лишь перевалочный пункт. Им нужно нормальное будущее, документы, образование. Осесть на дне, вечно кочевать по заброшенным домам, спать на грязных коврах и питаться объедками нельзя. Гвендолин не для того вырвала их из одной клетки, чтобы навсегда запереть в другой. В ее родном столетии выжить было бы на порядок проще. Та эпоха относилась к человеческой жизни с жестокой прагматичностью. Достаточно было поскрестись в черную дверь любого зажиточного лондонского дома или нырнуть в чадную таверну, напросившись в поломойки за миску мутной похлебки и вшивый соломенный тюфяк. Одной живой душой меньше в сточной канаве, одной больше у кухонного очага — никого не заботило, откуда ты взялся, если у тебя были руки, способные драить котлы и выгребать золу. Но этот кичливый, насквозь фальшивый «гуманный» век наглухо отрезал ей путь к спасению собственным горбом. Гвендолин уяснила это еще в приютской библиотеке, вгрызаясь в строчки книг. Никакой легальной работы до тринадцати лет, обязательное посещение школы, неусыпный надзор социальных стервятников. Последнее, впрочем, вызывало лишь кривую ухмылку: ни один инспектор так ни разу и не переступил порог их «тюрьмы», предпочитая верить вылизанным отчетам директора — если, конечно, они изначально не кормились с ним из одного корыта. И все же на бумаге закон фанатично требовал, чтобы дети оставались детьми. Вот только государственная машина почему-то «забыла» снабдить их инструкцией, как им при этом не издохнуть от голода на улице без единого пенса, если эта самая улица порой оказывалась милосерднее казенных стен. Без бумаг, справок и законных опекунов они были нулями — бесправными призраками. Ни один хозяин в здравом уме не пустил бы на порог девятилетнюю девчонку, трепеща от ужаса перед штрафами и вездесущей полицией. Значит, выход оставался один: раствориться на самом дне лондонской клоаки, переждать возможные недели розыска, а затем… добровольно сдаться властям. Риск, конечно, был колоссальным. Новое место могло оказаться куда изощреннее прежнего, или же бездушная бюрократическая мясорубка распознает беглянок и выплюнет обратно. Впрочем, для этого полиции придется изрядно попотеть. В голове Гвендолин уже созрели их новые личности и безупречная, трагически-банальная легенда, пробить которую с наскока не выйдет. Иного пути попросту не существовало. Надежда на лучшее место была. От одной из воспитанниц, которую приемные семьи дважды возвращали обратно, Гвендолин украдкой слышала, что до «Святого Иеронима» та находилась в государственном доме на севере Лондона. Там сирот хотя бы кормили горячим, а за малейшую провинность не швыряли в выстуженный подвал к крысам. Да и разбирали детей оттуда куда бойче — в тех стенах никто не задерживался надолго. Прошлый же ад был местом исключительным. Гвендолин давно раскусила его гнилую изнанку. Скудное финансирование, выделяемое на содержание никому не нужных сирот, беззастенчиво оседало в бездонных карманах управляющих. Слишком уж лоснилась сытая физиономия директора, слишком добротно сидел на нем твид, и слишком откровенно несло от него коллекционным выдержанным скотчем в те дни, когда дети кутались в полуистлевшее тряпье и давились водянистой овсянкой. Тем временем ночь неохотно сдавала позиции. Рассвет не принес ни золотых лучей, ни ложного утешения — он просто вполз в мертвую комнату унылым, грязно-серым саваном, сочась сквозь щели в фанере. Дождь наконец иссяк, оставив после себя лишь промозглый туман и всепроникающую сырость. Софи заворочалась в тряпичном коконе. Жалобно заскулив во сне, она сжалась в комок и вдруг резко, с паническим судорожным вдохом распахнула глаза. Несколько долгих секунд девочка затравленно озиралась, скользя диким, невидящим взглядом по гнилым обоям и облупившемуся потолку, пока не наткнулась на Гвендолин. Та сидела в точно такой же позе, что и ночью — словно застывшая каменная горгулья, охраняющая вход в склеп. — Гвен?.. — сипло выдохнула Софи. — Ты не ложилась? — Ложилась, — она потянулась к жестянке с солониной и куску хлеба. — Садись. Тебе нужно поесть. Софи послушно приняла вертикальное положение, зябко натягивая ворот свитера до самого подбородка — погода резко испортилась, на смену теплу пришёл холод. Когда в ее ладошки впихнули импровизированный паек, девочка недоверчиво принюхалась. — Оно пахнет… старым, — робко пробормотала она, разглядывая мутноватый желтый жир. — Это мясо. Да, согласна, на вкус как старая подошва, но другой еды у нас пока нет, а силы тебе понадобятся. Ешь. И Софи вцепилась озябшими пальцами в черствый кусок. В первую секунду она отчаянно сморщила нос, почувствовав на языке омерзительный привкус прогорклого сала, но затем первобытный, выкручивающий внутренности голод взял верх. Она начала есть — жадно, давясь, отхватывая большие куски и торопливо работая челюстями. Гвендолин бесстрастно наблюдала, как младшая глотает сухомятку, и вовремя всучила ей стеклянную молочную тару — еще ночью она нацедила в нее дождевой воды из пробитого водостока. — Нам придется срезать волосы, — сообщила Гвендолин, пока Софи с жадностью припадала к горлышку бутылки. — Это чтобы нас не узнали так скоро. И еще кое-что… Запомни правила. Первое: ты держишь меня за руку так крепко, будто от этого зависит твоя жизнь, и ни на шаг не отстаешь. Второе: ты ни с кем не разговариваешь. Вообще. Если кто-то из взрослых к тебе обратится, спросит имя или где родители — опускаешь глаза в землю и молчишь. За нас двоих говорю только я. Отныне ты — Сэм, а я — Джон. Поняла? Софи сглотнула и прерывисто кивнула, торопливо утирая перепачканные жиром губы тыльной стороной ладони. — Вот и славно, — Гвендолин хищно лязгнула тяжелыми стальными лезвиями ножниц. — А теперь поворачивайся ко мне спиной. Девочка послушно развернулась, втянув голову в худенькие плечи. Гвендолин сгребла ее тонкие, спутанные колтунами волосы в один тугой кулак. В приюте девочек стригли небрежно, по плечи, а иной раз оставляя неровное каре, вечно лезущее в глаза. Сейчас же лезвия безжалостно вгрызались под самый корень. С противным, хрустящим звуком тугие ножницы отсекали прядь за прядью. Светлые локоны мертвым грузом падали на пол. Софи тихонько шмыгнула носом — инстинктивно, по-девичьи оплакивая потерю, но пискнуть или отстраниться не посмела. Через пару минут с прической было покончено. Затылок малышки теперь ощетинился рваными, обкромсанными клочьями, превратив ее то ли в уличного беспризорника, то ли в жертву тифозного барака. — Теперь я, — Гвендолин перехватила ножницы. Кромсать собственную голову вслепую оказалось сущим адом. Она просто хватала пальцами пряди на макушке и резала наугад, ориентируясь исключительно на осязание. Затупившийся инструмент рвал и тянул корни, за шиворот сыпалась колючая труха, саднило кожу, но на каменном лице Гвендолин не дрогнул ни единый мускул. Когда последняя темная прядь скользнула по плечу, она отряхнулась и пружинисто поднялась. — Гвен… Ой! То есть, Джон… — сбиваясь, пролепетала малышка, нервно теребя рукав свитера. — А мы разве не можем остаться здесь? — Нет. Слишком опасно. Они действительно не могли остаться. Одно дело — переждать в руинах ночь, и совершенно другое — пытаться обустроить здесь постоянное убежище. Если уязвленная гордость директора все же капитулирует перед страхом грядущих инспекций и он спустит с цепи полицию, те первым делом примутся ворошить именно такое дно: дома под снос, гнилые подвалы и теплотрассы. К тому же, пустота этого коттеджа была иллюзией. Рано или поздно сюда забрели бы местные бродяги или уличные отморозки, и рандеву с ними обернулось бы кошмаром, по сравнению с которым директорские розги показались бы благодеянием. Защитить Софи от взрослых мужчин Гвендолин пока не могла. Им следовало как можно скорее затеряться в толпе. Стать пылью на сапогах этого города. — Поднимайся, — скомандовала она, пряча ножницы глубоко в карман вельветовых штанов. — Выдвигаемся. Они покинули ночлежку тем же мышиным лазом, протиснувшись сквозь кухонное окно. Окраина ударила в лицо промозглым, колючим холодом. Лондон нехотя продирал глаза, засасывая беглянок в свое необъятное чрево равнодушным, механическим гулом. Для Гвендолин эта какофония все еще оставалась болезненной, режущей слух аномалией. В ее памяти столица звучала совершенно иначе: дробным цокотом подков по брусчатке, надсадным скрипом тележных осей, гортанными воплями зазывал и мычанием скота, загоняемого на бойни Смитфилда. Нынешний же город рычал железом. Где-то вдалеке утробно ревели моторы грузовиков, с тяжелым лязгом взлетали гофрированные жалюзи складских ворот. Они брели вдоль бесконечных монотонных рядов кирпичных террасных домов, вступая в Ист-Энд, и Гвендолин с сосущей тоской сканировала геометрию улиц. Сквозь панцирь потрескавшегося асфальта ее сознание упрямо прорисовывало грязную кладку и открытые зловонные желоба Уайтчепела. Изгиб этого переулка был ей знаком. Вон там, где сейчас громоздилась чудовищная бетонная башня муниципального жилья, изгаженная агрессивной аэрозольной вязью, двести лет назад стрекотала шелковая мануфактура в кольце яблоневых садов. А этот угрюмый паб с заколоченными окнами стоял ровно на том клочке земли, где прежде кипел жизнью почтовый постоялый двор. Она помнила запах лошадей, которых здесь меняли дилижансы; теперь же у запертых дверей ржавел обгоревший скелет брошенной малолитражки. Привычный ей букет из дровяного дыма, кислого конского навоза, печеного хлеба и нечистот сменился едким привкусом бензина, смешанным с запахами машинного масла, прогорклым вчерашним фритюром и застарелым пивным суслом, просачивающимся из-под запертых дверей пабов. Мимо с агрессивным шипением резины проносились угловатые железные повозки и громоздкие красные даблдекеры, щедро окатывая узкие тротуары грязной жижей. На перекрестках бились в эпилептических припадках неоновые вывески ломбардов, похожие на нездоровый, токсичный ведьмин огонь. Улицы стремительно наливались людской массой. Угрюмые мужчины в потертых куртках брели на смены, изможденные женщины волокли набитые сумки. У стен кучковались подростки с дикими начесами, обутые в громоздкие ботинки, подбитые железом; они курили и зло сплевывали на асфальт. Гвендолин вглядывалась в их серые лица, и сквозь историческую тоску в ней вдруг проснулось леденящее узнавание. Сменились декорации. Пластик и сталь вытеснили дерево. Но Ист-Энд остался прежним. Эти звериные, настороженные взгляды, эти иссушенные лица людей, запертых в бесконечном цикле выживания, — она видела их двести лет назад в чумных трущобах Спиталфилдса. Нищета не поменяла свой оскал. Она лишь переоделась. К полудню желудок Софи взбунтовался и начал издавать жалобные, громкие звуки, игнорировать которые было уже невозможно. Девочка начала спотыкаться чаще обычного, повисая на руке своего проводника безвольным грузом. На одной мерзкой солонине они долго не протянут; истощенным детским организмам срочно требовалась нормальная пища. Нырнув в спасительную полутень узкого переулка, Гвендолин почти сразу приметила бакалейную лавку, ютившуюся на первом этаже углового здания. Над входом болталась выцветшая табачная вывеска, а мутную витрину наполовину скрывали стойки с утренней прессой. Надтреснутый дверной колокольчик харкнул старческим, дребезжащим звоном. После промозглой уличной слякоти внутри их накрыло густым теплом, насквозь пропитанным терпкими ароматами гарам масалы, дешевого стирального порошка и приторной лакрицы. За кассой, меланхолично вперив взгляд в мерцающий экран пузатого телевизора, находился в состоянии глубокой летаргии пожилой пакистанец в потертой вязаной жилетке. Крепко сжимая ледяную ладошку, Гвендолин увлекла Софи в тесный лабиринт стеллажей. Выбор был прост: булка хлеба, увесистый брусок чеддера, палка колбасы и стеклянная пинта молока. Однако, поравнявшись с полками, пестрящими кислотными обертками сладостей, она неожиданно притормозила. — Выбери что-нибудь, — Гвендолин кивнула на кондитерское великолепие. — Что хочешь? Малышка вскинула на нее огромные, ввалившиеся глаза, словно ей только что предложили достать луну с неба. В стенах приюта подобные вещи казались недостижимыми. Перепачканным пальцем она робко указала на заветный шоколадный батончик, который Гвендолин тут же сняла с полки. У прилавка она выложила их скромный паек и извлекла из глубокого кармана смятую, синюю пятифунтовую банкноту. Хозяин лавки нехотя оторвался от экрана, его темные, влажные глаза с легким недоумением ощупали странных покупателей: изможденные лица, обкромсанные под корень волосы, мешковатые, явно с чужого плеча обноски. — Доброе утро, сэр. Будьте так любезны, дайте сдачу мелкими монетами. Нам с братом еще предстоит звонить из таксофона. Легенда сработала вхолостую. Лондон давно выдрессировал своих обитателей не совать нос в чужие дела, покуда на прилавок ложатся настоящие фунты с водяными знаками. Продавец лишь философски пожал плечами, пробил чек и отсчитал горсть тяжелых медно-никелевых монет, которые тотчас с глухим звоном исчезнули в кармане Гвендолин. Надежное укрытие они отыскали в ближайшей подворотне, где, спрятавшись от равнодушного потока спешащей толпы, Гвендолин проткнула ногтем фольгу и всучила бутылку Софи вместе с сыром, колбасой, ломтем хлеба и вожделенным шоколадом. Малышка вцепилась в еду трясущимися руками; хлебала молоко судорожными, рваными глотками, то и дело давясь и роняя белые капли на воротник свитера. Сама же Гвендолин поглощала свою порцию размеренно, наслаждаясь вкусом и ни на секунду не переставая сканировать взглядом просвет улицы. Настоящая пища быстро сделала свое дело: затравленный, стеклянный блеск в глазах малышки угас, а на мертвенно-бледных скулах робко проступили пятна румянца. — Готова? — Гвендолин смахнула крошки с вельветовых коленей. — Нам предстоит кое-что найти. Прошлое до сих пор держало ее за горло мертвой хваткой. В приютской библиотеке — этом кладбище кастрированных учебников и пресных сказок — не было и намека на то, что ей требовалось. Она помнила лица родных, горьковатый запах отцовской табакерки и тяжелое шуршание материнских шелковых юбок… Ей было жизненно, физически необходимо узнать: что произошло с ее семьей после того, как она сама провалилась в небытие? Когда их забрала земля? Уцелели ли в анналах этого чужого, чудовищного столетия следы тех, чью кровь она носила? Викторианское здание, увенчанное покрытой зеленой патиной табличкой «Общественная библиотека», выросло перед ними на соседней улице. Стоило им толкнуть тяжелые двери, как шум города мгновенно отсекся. Внутри царила та абсолютная, застывшая тишина, которую время обретает лишь в окружении тысяч спящих томов. Пространство пахло мастикой для пола, типографской краской и сладковатым тленом оседающей книжной пыли — точно так же, как когда-то пахло в просторном отцовском кабинете. Сквозь высокие арочные окна сочился немощный, бледный свет, выхватывая из полумрака уходящие под самый потолок стеллажи. Они ломились от корешков, образуя бесконечные, подавляющие своей немотой лабиринты. За массивной деревянной стойкой восседала дама в роговых очках на тонкой цепочке. При виде двух уличных оборванцев, дерзнувших переступить порог читального зала, ее губы брезгливо сжались в бескровную нить. Во взгляде читалось непреодолимое желание вышвырнуть эту рвань обратно в сточную канаву, но муниципальный устав гласил, что право на знание имеет каждый. Не сбавляя шага, Гвендолин уверенно, словно бывала здесь сотни раз, увела Софи вглубь зала и замерла. Это место ошарашило ее своей вульгарной, рыночной хаотичностью. В ее памяти библиотеки оставались сакральными святилищами в частных поместьях, где фолианты в тисненой коже стояли строгими рядами по воле и вкусу владельца. Здесь же тысячи томов в кричащих глянцевых обложках выставлялись напоказ, словно дешевый базарный товар, а на корешках вместо благородных фамилий авторов пестрели бездушные цифровые шифры. Минут десять она бесцельно курсировала между рядами, вытягивая наугад то один, то другой том, но натыкалась лишь на бульварные романы в кричащих обложках. Бессильная, холодная ярость ледяным шилом вонзилась в затылок. Уйти ни с чем, вернуться в неведение она не могла. Придется играть в открытую. Усадив Софи на низкую банкетку в углу и всучив ей первую попавшуюся книжку с нарисованным желтым медведем в красной рубашке, Гвендолин решительно зашагала к стойке. Библиотекарша оторвалась от штамповки карточек. При виде приближающегося оборвыша ее бескровные губы привычно сжались в куриную гузку. Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы отчитать сорванца за грязную обувь, но Гвендолин ударила первой. — Добрый день, мэм. Прошу простить за беспокойство. Я разыскиваю сведения об одном джентльмене из восемнадцатого века — лорде Эдмунде Синклере. Для школьного доклада. Его городская резиденция располагалась в Мейфэре, но семья наезжала в столицу лишь на сезон. Их родовое гнездо, Эшбери-Парк, находилось в Сассексе. Не будете ли вы столь любезны указать мне реестр, где задокументирована судьба поместий тех времен? Женщина растерянно моргнула, захлебнувшись заготовленной нотацией. Этот чумазый мальчишка в мешковатом свитере изъяснялся так, словно сбежал с урока риторики в Итоне. Брезгливость на ее лице сменилась острым профессиональным любопытством. Она поправила съехавшие на кончик носа очки и подалась вперед. — Мейфэр? Хм… Видишь ли, юноша, мы — районный филиал, наш профиль — краеведение Ист-Энда. Впрочем… — она задумчиво постучала тупым концом карандаша по столешнице. — Если поместье старинное, оно могло попасть в архитектурные своды Певснера. Или в перечни утраченного наследия. Выйдя из-за стойки, она подвела Гвендолин к массивному стеллажу в слепом торце зала и с натугой вытащила увесистый фолиант в суперобложке: «Исчезнувшие усадьбы Лондона». — Ищи в алфавитном указателе. Но учти, — дама с угрозой зыркнула на перепачканные пальцы Гвендолин, — оставишь хоть одно пятно на страницах — вызову полицию. Уяснил? Гвендолин лишь коротко дернула подбородком, перехватывая тяжелый том. Бросив его на читальный стол, она принялась лихорадочно листать глоссарий. Уолдгрейв, Уолпол, Уорвик… Уэнтворт-хаус. Сердце пропустило удар. Гвендолин впилась взглядом в сухие строчки под зернистым черно-белым снимком, запечатлевшим парадный фасад ее лондонского дома. «Уэнтворт-хаус, Мейфэр. Столичная резиденция графов Синклер. Великолепный образец палладианской архитектуры. Поместье начало приходить в упадок в начале XX века. В 1942 году здание было реквизировано военным министерством, а в 1953 году — снесено из-за ветхости после попадания фугасного снаряда Люфтваффе и последующего пожара в 1944-м. Ныне на месте исторического фундамента располагается муниципальный жилой комплекс и автомобильная парковка». Воздух в читальном зале внезапно сделался вязким, как кисель. Типографские буквы поползли перед глазами черными муравьями. Снесено. Парковка. Там, где в хрустальных зеркалах бального зала отражались тысячи восковых свечей, теперь гнили под дождем уродливые железные повозки. — Я так и знала, что фамилия на слуху! — библиотекарша выросла рядом, торжествующе потрясая глянцевым туристическим буклетом. — Сассекское имение Синклеров целехонько. Это же золотая жила для туристов на юге. Смотри. «Исторические дома Британии». Как раз открыли осенний сезон. Гвендолин опустила взгляд. С вызывающе пестрой, кричащей обложки на нее безмолвно смотрело поместье, в котором она выросла. Ее величественный, строгий Эшбери-Парк. Тот же слепяще-белый портлендский камень, те же стрельчатые окна парадной столовой. Но мир вокруг был извращен до неузнаваемости. На гравийной подъездной аллее, где отец лично объезжал породистых андалузцев, плотными рядами теснились автомобили. А по изумрудной лужайке, где Гвендолин когда-то пряталась с томиком стихов, теперь бродили стада чужаков в нелепых коротких штанах, жуя сэндвичи прямо на ходу. Она деревянными пальцами раскрыла буклет. «Добро пожаловать в Эшбери-Парк! Родовое гнездо графов Синклер на протяжении пяти столетий. Пройдите по анфиладам, где вершилась история, оцените подлинники Ван Дейка и непременно выпейте чаю в нашем новом кафе "Оранжерея". Сегодня поместьем рачительно управляет 12-й граф Синклер, Ричард. Входной билет — £3.50». Гвендолин читала, намертво сжав челюсти. Двенадцатый граф Ричард. Если небеса так и не послали ее родителям долгожданного сына, титул неизбежно уплыл к младшей ветви. К выродкам дяди Хьюго — запойного картежника и банкрота, которого отец приказывал гнать со ступеней палками. И теперь потомки этого ничтожества спят в ее покоях, продавая право поглазеть на ее детство по три с половиной фунта за билет. — Чудесное место, не находишь? — добродушно проворковала женщина. — Моя сестра ездила туда на выходные. Говорит, в бывших конюшнях теперь пекарня, они подают восхитительные сконы с джемом. Буклет можешь оставить себе, у меня их навалом. Сконы. В конюшнях. Гвендолин медленно подняла голову. Радужки ее глаз потемнели, превратившись в два ледяных, бездонных колодца. — Вы безмерно добры, мэм, — ее голос прозвучал как натянутая струна клавесина, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу. — Это весьма познавательно. Но смею ли я просить о еще одном одолжении? Лорд Артур Вэнс. Его поместье, Милфилд-Парк, также располагалось в Сассексе, близ Брайтона. Библиотекарша задумчиво потерла переносицу. — Вэнс? Милфилд-Парк? Подожди-ка… кажется, я видела это название в старом «Справочнике дворянских гнезд южных графств». Она скрылась в недрах подсобки и через минуту вернулась, сдувая серую пыль с массивного тома в выцветшем зеленом коленкоре. Послюнявив палец, пролистала желтоватые, ломкие страницы и удовлетворенно хмыкнула. — Нашла. Занятно… этот дом не пускает к себе зевак, в отличие от Эшбери. До сих пор закрытое частное владение. Читай сам. Гвендолин придвинула том. Буквы плясали, сливаясь в грязные кляксы, но она заставила себя сфокусироваться на равнодушном типографском шрифте. «Милфилд-Парк, Сассекс. Историческая резиденция семьи Вэнс. В первой трети XVIII века поместье пережило мрачные времена. В 1731 году при трагических обстоятельствах погибла молодая хозяйка, леди Гвендолин. Менее чем через год, в 1732-м, скоропостижно скончался ее супруг, лорд Артур Вэнс. Опекунство над опустевшим поместьем и трехлетней наследницей, леди Элеонорой Вэнс, приняли на себя родители покойной леди Гвендолин — граф и графиня Синклер…» Гвендолин замерла. Читать о собственной гибели оказалось дико, до мороза по коже сюрреалистично. Вся ее оборванная жизнь, весь пережитый ужас сжались до пары типографских строчек. Но этот леденящий диссонанс продлился лишь долю секунды, прежде чем его накрыло куда более страшным ударом. В ушах лопнул оглушительный вакуум, сквозь который с чудовищной четкостью прорвался сухой, хлесткий треск ружейного выстрела; кровь с силой застучала в висках. Трехлетней наследницей, леди Элеонорой. Стеклянный купол, под которым Гвендолин прятала свой рассудок с момента пробуждения в этом веке, пошел паутиной трещин и со звоном осыпался внутрь черепа. Она запрещала себе вспоминать. Она выжигала мысли о дочери каленым железом, потому что боль этой потери была несовместима с выживанием. Но плотина рухнула, погребая ее под лавиной памяти. Она до одури ясно вспомнила запах теплого молока и лаванды. Фантомная тяжесть маленького, пухлого тельца легла на ее пустые руки. Светлые, как лен, кудряшки, щекочущие щеку. Заливистый смех, эхом разлетающийся по коридорам Милфилда. Элеонора. Ей было всего три года. Три крошечных зимы, когда она осталась круглой сиротой. Менее чем через год после ее собственной гибели Артур отправился следом. Но… девочка не досталась алчным стервятникам. Гвендолин перечитала строчку, и ее воспаленные глаза обожгло непролитыми слезами. Граф и графиня Синклер. Артур успел. Ее муж, предчувствуя свой скорый конец или, возможно, всерьез опасаясь козней Чарльза, который, вероятно, оправданный за «прискорбную случайностью на охоте», наверняка уже потирал руки, успел составить завещание. Он железной хваткой отрезал мужскую линию Вэнсов от своего ребенка. Гвендолин судорожно выдохнула, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. Артур потерял собственных родителей еще в ранней юности. Для него лорд и леди Синклер давно перестали быть просто родственниками жены — они заменили ему семью, приняв зятя с таким теплом, словно он был их родным сыном. И там, на пороге небытия, вдовец ответил им абсолютным, безграничным доверием. Он передал свое единственное, самое хрупкое сокровище в их руки. Горло сдавило горькой, пронзительной и рвущей сердце благодарностью. Ее девочка выросла в Эшбери-Парке. В абсолютной безопасности. Окруженная любовью дедушки и бабушки. Сглотнув вязкий ком, Гвендолин заставила себя перевести взгляд ниже. Сухой типографский текст теперь казался ей самым прекрасным и утешительным посланием на свете: «…Леди Элеонора благополучно достигла совершеннолетия и вступила в права наследования. Поместье Милфилд-Парк по сей день принадлежит ее прямым потомкам, которые свято чтут семейные традиции и отказываются превращать усадьбу в музей». — Господи, с тобой все в порядке? — библиотекарша обеспокоенно подалась вперед, заметив, как судорожно вздымается грудь странного оборванца и какой трупной бледностью покрылось его лицо. — На тебе лица нет! Воды принести? Медленно, дюйм за дюймом, Гвендолин распрямила спину. — Со мной все прекрасно.

***

Они покинули библиотеку, когда свинцовое брюхо лондонского неба начало стремительно опускаться на крыши, наливаясь густыми, чернильными сумерками. Уличные фонари вспыхивали один за другим болезненным желтым светом, выхватывая танцующие нити ледяной измороси. Погруженная в свои мрачные мысли, Гвендолин вела Софи все дальше от освещенных авеню. Сами того не заметив, девочки оказались в Ватерлоо и нырнули под массивные, сочащиеся сыростью склепы железнодорожного виадука. Грохот проносящихся над головой электричек бил по барабанным перепонкам физически больно, перемалывая в труху все остальные звуки. Здесь, в вечной промозглой полутьме, пульсировало настоящее лондонское дно — так называемый «картонный город». Вдоль оплывших бетонных опор жались друг к другу уродливые наросты импровизированных лачуг, слепленных из гнилых деревянных поддонов, продавленных матрасов и рваных кусков полиэтилена. Воздух здесь можно было резать ножом: он смердел едкой гарью плавящегося в железных бочках пластика, немытой плотью, прокисшим дешевым сидром и застарелым аммиаком. Вокруг чадящих костров грели скрюченные пальцы изломанные жизнью тени — человеческий мусор, безжалостно выплюнутый на обочину экономическими реформами Тэтчер. Софи задавленно пискнула и намертво вцепилась в куртку Гвендолин, пытаясь раствориться за ее спиной. Для пятилетнего ребенка этот пейзаж казался Дантовым адом. Но сама Гвендолин оставалась пугающе, нечеловечески спокойной. Ее пульс даже не дрогнул. В восемнадцатом столетии трущобы Сент-Джайлса скалились куда страшнее: там бесчинствовала холера, за гнутый фартинг перерезали глотки, а раздутые трупы могли неделями гнить в открытых сточных желобах. Эти же бродяги казались ей просто сломленными, беззубыми неудачниками. И все же она рефлекторно опустила свободную руку в карман вельветовых брюк, намертво сжав ледяные кольца портновских ножниц. Расслабляться было нельзя. Колючая изморось и пронизывающий сквозняк с Темзы делали свое дело — сырой холод забирался под самую кожу, вымораживая остатки сил. Софи дрожала в такой крупной лихорадке, что ее зубы выбивали непрерывную, громкую дробь, а пальцы, комкающие свитер, посинели, как у мертвеца. От ближайшей полыхающей бочки, тяжело опираясь на сучковатый дрын, отделилась сгорбленная фигура. Это был старик в безразмерном, лоснящемся от грязи твидовом пальто, перехваченном на впалой талии куском обтрепанной бечевки. Его лицо, заросшее сивой клочковатой щетиной, походило на сморщенное печеное яблоко, но в выцветших, слезящихся от едкого дыма глазах не было ни хищной агрессии, ни пьяного безумия. Лишь внезапное, совершенно абсурдное для этого места старческое сочувствие. Он смерил детей долгим взглядом, затем крякнул и немного сдвинулся в сторону, освобождая пятачок спасительного тепла. — Эй, мальцы, — проскрипел он. — Подгребайте ближе, пока не окоченели насмерть. За тепло в этом проклятом городе денег пока не берут. Давай-давай, старшой, тащи брата к огню. Гвендолин коротко кивнула в знак благодарности и подтолкнула Софи к огню. Малышка с жадностью протянула крошечные, посиневшие ладошки к спасительному гудящему жару. Старик подкинул в бочку кусок картона. В сизое небо с шипением взметнулся сноп рыжих искр. — Суровые нынче времена пошли, а? — философски протянул дед, не отрывая слезящихся глаз от пламени. — Раньше хоть доки гудели, фабрики коптили. А теперь? «Железная леди» закрутила гайки так, что честному работяге петлю на шею впору надевать. Половину моих товарищей на мостовую вышвырнули. А вы-то как здесь оказались, воробьи? Он не требовал ответа, скорее рассуждал вслух, желая разбавить могильный холод вечера звуком человеческого голоса. — Ищем работу, сэр. Старик сочувственно покачал головой и поцокал языком: — Работа — это хорошо. Это правильно. Труд из обезьяны человека сделал. Только не найдете вы ее здесь, малышня. Без профсоюзной карточки вас даже на стройке кирпичи таскать не подпустят. Свиньи в синем нынче лютуют, за эксплуатацию детского труда штрафы такие, что подрядчику проще самому цемент месить. Он пошарил в бездонных недрах своего засаленного пальто и выудил подгнившее с одного бока, сморщенное яблоко. Тщательно обтерев его о грязный рукав, он протянул фрукт Софи. — Держи, малец. Вижу, совсем отощал. Софи затравленно вскинула глаза на Гвендолин. Та едва заметно дернула подбородком, разрешая. Девочка вцепилась в угощение и, наполовину спрятав лицо в ворот свитера, принялась осторожно, но жадно грызть мякоть. Гвендолин исподтишка изучала профиль старика, и в ее груди шевелилось странное, давно атрофировавшееся чувство. Здесь, на гниющем дне этого кичливо-гуманного двадцатого века, бездомный, у которого не осталось ничего, кроме вшивого тряпья и болячек, делился с чужими детьми драгоценным теплом и последней пищей. Какой тошнотворный, разительный контраст с лощеным директором их приюта, который в теплом кабинете набивал брюхо и карманы, прикрываясь заботой о сиротах. — Спасибо вам. — Оставь, сынок, — старик надсадно, лающим кашлем зашелся в кулак. Пламя утробно гудело в ржавой бочке, пожирая картон. От огня исходили густые, почти осязаемые волны жара, которые медленно, дюйм за дюймом, выгоняли из костей беглянок въевшийся холод мостовых. Старик, кряхтя и держась за поясницу, опустился на перевернутое пластиковое ведро из-под краски. Он долго молчал, лишь искоса поглядывая на своих странных гостей. — Вы не похожи на обычных уличных крысят, — наконец нарушил он тишину, задумчиво шамкая губами. — Те обычно дерганые, злые, только и зыркают, чего бы стянуть. А у тебя, старшой, взгляд тяжелый. Ледяной. Будто ты пожил и повидал поболе моего. — Жизнь заставляет быстро взрослеть, сэр, — уклончиво ответила Гвендолин, глядя на танцующие языки пламени. — Это верно. Жизнь — она как Темза в ноябре: холодная и не прощает тех, кто не умеет плавать, — старик горько усмехнулся. — Меня Артуром звать. — Джон. А это Сэм. Тепло костра, мерный треск искр и съеденное яблоко сделали свое дело. Софи, продержавшаяся последние сутки исключительно на первобытном страхе и стальной воле Гвендолин, начала стремительно сдавать. Ее веки налились свинцом, голова то и дело бессильно падала на грудь. В конце концов, малышка сдалась: она придвинулась вплотную к старшей, свернулась тугим калачиком прямо на стылом бетоне и уткнулась головой ей в колени. Гвендолин инстинктивно опустила ладонь, мягко поглаживая неровно обкромсанные, колючие клочья на затылке. В этом мимолетном движении было столько нежности, что Артур на мгновение отвел глаза. — Береги его, Джон, — глухо, с надрывом произнес старик. — Семья — это единственное, что имеет смысл в этой проклятой жизни. Я вот свою не уберег. Гвендолин учтиво промолчала. — Я ведь не всегда на картонках спал, — Артур достал из кармана склеенную черной изолентой трубку и просто зажал ее в зубах, даже не пытаясь раскурить. — Двадцать лет отдал Королевским докам. Докером был, потом бригадиром. Спину рвал, зато в дом приносил честные фунты. У нас был кирпичный домик в Пекхэме, жена-красавица… Мэри. И дочка, Лили. Такая же хрупкая кроха, как твой братишка. Смешная, с ямочками на щеках. Он замолчал. Тени от костра изрезали его лицо глубокими бороздами, превратив в трагическую, вылепленную из глины маску. — А потом пришли новые времена, — с ненавистью выплюнул старик, и трубка в его зубах угрожающе скрипнула. — Контейнеры эти железные, реформы. Доки начали закрывать один за другим. Нас тысячами вышвыривали на улицу. Забастовки не помогли — правительству плевать на работяг. Сбережения сожрала инфляция за полгода. Потом Мэри слегла. Сердце у нее барахлило, а тут стресс, холод в доме — за уголь платить было нечем, топили старой мебелью. Она сгорела за месяц от пневмонии. Голос Артура задрожал, узловатые пальцы до хруста впились в деревянную палку. — Когда меня с Лили вышвырнули на улицу за долги, они уже ждали. Социальная служба. Чистенькие такие, с папочками. Заявили, что безработный вдовец без крыши над головой не способен обеспечить ребенку «надлежащие условия». Что государство позаботится о Лили лучше. Я ведь не отдал ее. Господь свидетель, я не стоял столбом! — старик вдруг подался вперед, в его выцветших глазах полыхнуло адское пламя. — Когда эта сука в строгом костюме потянула к моей девочке свои когти, у меня забрало упало. Я вцепился в Лили так, что у самого суставы захрустели. Она кричала, плакала, тянула ко мне ручки… А потом навалились констебли. Трое здоровых лбов. Я дрался как бешеный пес, зубами им форму рвал, кости ломал. Один ударил дубинкой под колени — я рухнул, но Лили не выпустил. Тогда они начали забивать меня. По голове, по почкам, по ребрам. Вдалбливали меня в асфальт, пока я не захлебнулся собственной кровью и не выхаркал выбитые зубы. Помню только хруст своих костей и то, как ее крошечные пальчики выскользнули из моей руки. По морщинистой щеке Артура прочертила дорожку одинокая слеза и бесследно сгинула в седой щетине. — Очнулся я в тюремной больничке. Пришили нападение на офицера. Дали три года. А когда вышел… я был калекой с волчьим билетом. Ни дома. Ни прав. Ни дочери… Я искал ее. Боже, как я искал. Но эта система… Приемная семья, закрытые записи. Я обивал пороги, умолял, угрожал — меня просто вышвыривали на лестницу. Кому нужен сломленный преступник? Я запил. Страшно запил. А теперь я здесь. И не знаю даже, где моя девочка. Может, ей сменили имя. Наверное, уже выросла, забыла отца-неудачника… Старик тяжело, прерывисто вздохнул и посмотрел прямо в немигающие глаза Гвендолин. — Государство не умеет любить, сынок, — с пугающей, выстраданной ясностью отчеканил он. — Оно умеет только инвентаризировать и ставить штампы. Для них мы — просто брак на конвейере. Поэтому, что бы ни случилось, как бы ни было тяжело — никогда не отдавай им брата. Дерись, грызи им глотки, беги, но не разжимай руку. Иначе эта машина сожрет вас обоих и даже не поперхнется. Гвендолин опустила взгляд на спящую Софи. Ровное, теплое дыхание девочки согревало ее ладонь. Артура было безумно, до глухой тоски жаль. И все же его отчаянный, звериный бросок на полицейских был фатальной ошибкой. Самоубийственной глупостью. В открытой схватке с государственной машиной невозможно выстоять грубой силой — ее нужно обманывать, обходить с черного хода, бить исподтишка. Ему следовало быть умнее, хитрее, затаиться, а не лезть напролом под сапоги и кованые ботинки констеблей. Впрочем… Гвендолин мысленно осеклась, горько усмехнувшись собственному циничному прагматизму. Имела ли она хоть малейшее право его судить? Кто знает, как повела бы себя она сама в секунду абсолютного, ослепляющего отчаяния, если бы у нее на глазах забирали ее Элеонору. Или Софи. Загнанный в угол, обезумевший от боли родитель не мыслит шахматными многоходовками. Что ж… Спустя столетия суть этого мира ничуть не изменилась. Законы по-прежнему пишут вовсе не для того, чтобы защищать слабых — их скрупулезно конструируют, чтобы с удобством ими управлять. Это все те же стальные ошейники, просто теперь их лицемерно обернули в бархат и назвали «социальным благом», чтобы нищие и обездоленные сами с благодарностью подставляли шеи. Но тот, кто знает, как работает этот механизм, может с легкостью использовать его шестеренки против его же создателей. Осталось выяснить, как это сделать.