Выгрызая путь

Утро под сводами Ватерлоо обрушилось на них многократно возросшим, давящим на барабанные перепонки ревом. Первые пригородные поезда с яростным лязгом проносились над головой, сотрясая оплывшие бетонные опоры и стряхивая вниз многолетнюю пыль вперемешку с ледяными каплями конденсата. Естественный свет сюда почти не проникал, уступая место промозглой, сизой хмари. Бочка давно прогорела, оставив после себя лишь горстку седого пепла. Старик Артур спал, тяжело привалившись спиной к сырой свае. Его дыхание срывалось на хриплый, надсадный свист — чахоточную симфонию гниющих легких, помноженную на беспощадную лондонскую сырость. Гвендолин осторожно потрясла Софи за плечо. Девочка жалобно застонала, отказываясь выныривать из спасительного забытья. — Поднимайся, — шепнула она, торопливо растирая озябшие плечи малышки. — Нам пора. Будить старика Гвендолин не стала, лишь беззвучно оставила на перевернутом пластиковом ведре половину вчерашнего хлебного ломтя — скудную плату за ночное тепло. Намертво стиснув ладошку Софи, девочка вывела ее из картонного лабиринта обратно на враждебные улицы. Так начались их бесконечные, слившиеся в один серый, изнурительный ком три недели на лондонском дне. Каждый вечер, стоило лишь спасительному мраку затопить улицы, они неизменно спускались в зловонное чрево Ватерлоо, к ржавому алтарю старика Артура. За это время опустившийся докер стал их единственным якорем в бетонном водовороте. Он не задавал лишних вопросов, не лез под кожу и упрямо продолжал величать их Джоном и Сэмом — хотя его тертый портовый глаз еще в первый же вечер безошибочно распознал под обкромсанными волосами и мешковатыми лохмотьями двух изможденных беглых девчонок. Артур благородно подыгрывал этой спасительной лжи, ни единым жестом не выдав своего знания. Он щедро делился уличной навигацией и преподавал им жестокую науку выживания, но Гвендолин продолжала упрямо приносить редкие подношения — чудом уцелевшая пачка галет или горсть табака, кропотливо выпотрошенная из окурков, — что было попыткой ее колючей гордости не оставаться в долгу. Старый докер принимал эти жалкие дары с суровым кивком, прекрасно понимая чужой гонор, но натаскивал их по единственной причине: он так и не разучился быть отцом. От него Гвендолин узнала, какие кварталы прочесывают патрули с овчарками, а где безраздельно правят молодежные банды. Он учил их, как прослаивать картон газетами, чтобы сырой бетон не высасывал тепло из почек. Как сушить ткань над раскаленной бочкой, не позволяя ей вспыхнуть факелом. Как по едва уловимому запаху отличать пригодную еду от отравы. Как отводить взгляд при встрече со шпаной, если не уверен, что сможешь подкрепить зрительный контакт заточкой. Когда же помоечной гнили стало катастрофически не хватать, Гвендолин вынудила старика перевести уроки на иной, куда более опасный уровень, безжалостно припирая бывшего докера к стенке. Тот упирался до последнего: одно дело — учить сирот копаться в мусоре, и совсем другое — своими руками лепить из них уголовников. Но Гвендолин не оставила ему пространства для маневра. — Мы так сдохнем от голода, Артур, — ледяным тоном отрезала она тогда, не сводя с него стылых, немигающих глаз. — Я все равно пойду чистить чужие карманы. Вопрос лишь в том, поймают ли меня на первой же попытке. Выбирайте. Она била наверняка. Гвендолин прекрасно осознавала, что за столь ничтожный срок сломленный докер успел прикипеть к ним всем своим израненным нутром. И теперь она хладнокровно, виртуозно использовала эту привязанность как рычаг давления, шантажируя старика его же собственным страхом за их жизни. Скрепя сердце и глухо проклиная этот мир, старик сдался. Он открыл ей азы уличного воровства: показал, как толпа на рынках слепнет, если создать правильную суматоху. Как использовать Софи в качестве безупречной ширмы: стоило чумазому ребенку споткнуться и жалобно расплакаться под ногами зазевавшегося клерка — внимание жертвы мгновенно рассеивалось. Артур учил Гвендолин работать исключительно указательным и средним пальцами, словно хирургическим пинцетом, извлекая бумажники из чужих пальто под прикрытием сложенной газеты. К мрачному изумлению бывшего докера, Гвендолин овладела этой грязной наукой с пугающей гениальностью. — У тебя руки концертного пианиста, Джон, — сипло хмыкал Артур, наблюдая, как она неуловимым, текучим движением выуживает его собственную пачку сигарет из глубокого внутреннего кармана в качестве тренировки. Он и помыслить не мог, в чем кроется секрет этой противоестественной ловкости. И хотя нынешняя плоть принадлежала изможденной девятилетней сироте, ее разум бережно пронес сквозь смерть безупречную память движений. Нейронные связи, годами дрессированные на костяных клавишах дорогого спинета и в тончайшем вышивании шелком, требовали лишь короткой калибровки. Этому новому, угловатому телу понадобилась всего пара дней жесткой практики, чтобы старые рефлексы проснулись и полностью подчинили себе чужие руки. Иронично, но вышколенная аристократическая моторика, некогда призванная восхищать лордов в светских салонах, превратила Гвендолин в идеального щипача. Вооружившись этими уроками, с наступлением дня беглянки превращались в бесплотные тени. Они сторонились широких авеню, где фланировали клерки в безупречных макинтошах, предпочитая жаться к глухим техническим переулкам за спинами ресторанов и рынков. Гвендолин досконально вызубрила расписание черных ходов: она знала, в каком часу пекарь на углу выставляет баки с зачерствевшим тестом, а когда зеленщики Боро-маркета безжалостно сметают с лотков некондицию. Просить милостыню она отказывалась — гордость не позволяла протягивать руку. Вместо этого бывшая графиня стала стервятником. Незаметным, быстрым и точным. Растворяясь в бурлящей толпе вокзалов, она применяла грязную науку старика на практике. Пока Софи послушно разыгрывала свою партию, изображая испуганного, путающегося под ногами оборвыша, Гвендолин скользила сквозь давку с плавной грацией бальной танцовщицы. Холодный рассудок полностью блокировал страх. Мимолетный контакт у газетной стойки, выверенный толчок плечом на выходе из подземки — и чужое кожаное портмоне бесшумно перетекало в ее рукав. Иной раз Фортуна бросала им кость: на рассвете удавалось стянуть с чужого крыльца оставленную молочником пинту или выудить из таксофона застрявшую монету. Но Гвендолин понимала: воровать каждый день — значит неизбежно нарваться на полицию. Поэтому украденные, пропахшие чужим потом купюры прятались глубоко в подкладку куртки на самый черный день, а их суточным рационом чаще всего становились жалкие, унизительные крохи. Половина размокшего сэндвича, выуженная из урны у станции метро. Пакет картофельных очистков, из которых еще можно было вырезать белую, не тронутую гнилью сердцевину. Мятая груша с единственным уцелевшим боком. Однажды Гвендолин, давя в себе ледяной приступ омерзения, извлекла из мусорного бака у забегаловки почти нетронутую куриную ножку, завернутую в замасленную салфетку. В тот день они с Софи сидели в закутке за кирпичной стеной, разделяя мясо по волокнам с такой сосредоточенной бережностью, точно речь шла о драгоценном фазане на званом ужине. С водой дела обстояли проще и невыносимее одновременно. Каждый глоток приходилось вырывать у обстоятельств с боем. В удачные дни им удавалось проскользнуть в вокзальную умывальню и наскоро привести себя в порядок — умыться, прополоскать рот, пригладить клочья волос. В такие минуты Софи расцветала, вновь становясь похожей на страшно истощенного ребенка, а не на дикого подземного зверька. Самой же Гвендолин приходилось учиться быть не девочкой, не леди и даже не беглянкой, а чем-то иным — мимикрирующим существом, способным выживать в щелях между законами, взглядами и стенами. Она безжалостно вытравливала из себя привычку держать спину прямо, а подбородок — высоко; эта врожденная порода была сродни мишени на лбу. Теперь она сутулилась, вжимала голову в плечи, двигалась дергано и угловато, в точности копируя повадки беспризорников. Пришлось приучить себя жадно жевать на ходу, игнорируя привкус грязи, не вздрагивать от грубых окриков, не оборачиваться на сальный свист и площадной мат. Порой сквозь броню враждебного мегаполиса пробивались крохи чужой, почти абсурдной доброты. Полная чернокожая работница из прачечной однажды молча втиснула Софи в руки горячую булочку с изюмом, даже не удостоив их взглядом. Старый газетчик у станции метро не гонял их по вечерам, позволяя собирать нераспроданные, отсыревшие тиражи — вряд ли из милосердия, просто мокрая макулатура все равно летела в мусор. Гвендолин сгребала эту прессу с жадностью, далеко превосходящей физический голод. Газеты служили им и ковром, и одеялом, и бесценным окном в современность. Ночами, под ритмичный грохот проходящих по виадуку составов, она препарировала статьи, кричащие заголовки, рекламные блоки и биржевые сводки, впитывая лексикон этой эпохи, ее оголенный нерв, ее фобии и устройство. Гвендолин изучала этот чужой мир с тем же фанатичным голодом, с каким юная леди Синклер когда-то поглощала трактаты по философии и истории. Поначалу Софи воспринимала их скитания как затянувшийся кошмар, но ко второй неделе малышка уже без напоминаний замолкала при посторонних, сливалась с тенями, ела с проворством уличного щенка, а по ночам сама сворачивалась под боком у Гвендолин, бережно сжимая в кулачке какой-нибудь дневной трофей. Это могла быть треснувшая пуговица, ржавая пивная крышка или выцветшая ленточка, выуженная из грязи. В этом остервенелом коллекционировании уличного мусора было что-то настолько щемящее, настолько отчаянно-детское, что Гвендолин временами приходилось стискивать зубы и отворачиваться, чтобы не позволить своему лицу дрогнуть. Ночи оставались самой хищной частью суток. Стоило солнцу окончательно провалиться за зубчатые хребты кирпичных коробок, как город менял кожу. Из подворотен выползали те, кто днем прятался от людских глаз: пьяные, обдолбанные, изломанные нищетой и бессмысленной яростью маргиналы. Дважды Гвендолин приходилось резко менять маршрут, утаскивая Софи в тень, когда впереди сгущалась слишком агрессивная, гогочущая стая подростков. Однажды заросший мужчина в засаленном армейском бушлате вцепился Софи в рукав, с пьяной ухмылкой протягивая что-то невнятное. Гвендолин не раздумывая шагнула между ними, намертво стиснув в кармане холодные кольца ножниц и готовясь бить в шею. Но пускать кровь не пришлось: в дело вмешался слепой случай. Из-за угла вылетела пьяная шпана, что мгновенно сбила с бродяги пьяную спесь. Он поперхнулся словами, отдернул руки и торопливо растворился в темноте переулка. Спала Гвендолин урывками, не проваливаясь глубже поверхностной дремы. Она приучила Софи ложиться исключительно у стены или втискиваться между бетонной сваей и баррикадой из ящиков, чтобы исключить нападение со спины. Сама же ночевала сидя, привалившись плечом к сырому бетону, не разжимая пальцев на рукояти своего оружия. Чаще по ночам Гвендолин и Артур молча гипнотизировали тлеющие угли. В такие минуты старик порой срывался на глухие воспоминания о своей Лили; его голос предательски дрожал, а девочка воскрешала в памяти звонкий смех Элеоноры. И тогда в ее груди разгоралось холодное, выжигающее кислород пламя. Но время, лондонская сырость и хроническое истощение неумолимо делали свое дело. Начало осени выдалось холодным. Мороз въедался в них с садистской неотвратимостью, пуская корни в суставах и легких. Пальцы Софи почти всегда оставались ледяными, а по утрам ее губы приобретали тот пугающий, синюшный оттенок, от которого у Гвендолин все внутри скручивалось в тугой, болезненный узел. Она ожесточенно растирала девочке ладони, заставляла прыгать до одышки, кутала в найденные смердящие обноски, делала все, что могла, но этого было мало: уже к исходу первой недели Софи начала кашлять — сперва робко, сухо, украдкой, затем все чаще и надрывнее. Однако, по жестокой иронии, малышка держалась. Детский организм цеплялся за жизнь с упрямством придорожного сорняка. К тому же Гвендолин неукоснительно скармливала ей лучшие куски их жалкой добычи: если удача подкидывала пинту молока, ломоть сыра или нетронутый фрукт — трофей без дискуссий отправлялся в рот младшей. Зато сама бывшая графиня начала стремительно, пугающе сдавать. Улица забирала свою плату иначе. Она пожирала саму Гвендолин. Сперва подкралась слабость — вязкая, тяжелая, наливающая икры и предплечья тупой ноющей болью. Затем горло изнутри обмотало колючей проволокой, а в грудной клетке поселился влажный, раздирающий бронхи кашель. Она остервенело душила его в себе, глотая кровь из прикушенной губы, лишь бы не привлекать внимания Артура и хищных соседей по картонному гетто. Чужая куртка больше не держала тепло. Тело сотрясала унизительная лихорадка, по ночам лоб покрывался липким потом, а растертые ступни начали гноиться, отдавая в мозг раскаленными спицами при каждом шаге. И все чаще, поднимаясь на ноги, Гвендолин чувствовала, как земля предательски кренится, а периферию зрения заволакивает кипящая черная рябь. Лежа на куске отсыревшего картона и вслушиваясь в прерывистое дыхание Софи, Гвендолин с леденящей ясностью осознала: плоть ее предает. Улица высасывала из нее жизнь по капле. Стальная воля способна заставить тебя переставлять ноги, даже когда ступни стерты до мяса, но она не властна над пылающей лихорадкой, воспалением в бронхах и той животной слабостью, в которой организм рано или поздно захлебнется. Если она рухнет в беспамятство, если однажды просто не сможет разлепить веки, Софи останется одна. А в одиночку этот ребенок не протянет и суток. С большей вероятностью малышку уволокут на дно подземных нор уличные стервятники… Допустить этого Гвендолин не имела права. Все это время она с параноидальной тщательностью сканировала улицы на предмет поиска пропавших детей. Искала листовки на фонарных столбах, зернистые фотороботы в витринах киосков, полицейских, трясущих местную шваль с ориентировками в руках. Ничего. Абсолютно. Ни единой бумажки с их приметами. Ни одного патрульного, который задержал бы на них взгляд дольше, чем на обычном мусоре. Ни суеты социальных служб, ни объявлений в газетах. Мегаполис продолжал механически переваривать людей, словно две малолетние беглянки просто растворились в его бетонных кишках, и эта пропажа не волновала никого во Вселенной. Впрочем, именно такой реакции и следовало ожидать. Лощеный ублюдок-директор был не из тех, кто рискнет поднять на уши полицию и прессу. Официальный розыск неизбежно потянул бы за собой инспекторские проверки, сверку отчетов, чужие носы в его черной бухгалтерии… Они перестали быть добычей. Острый период, когда их поимка еще имела для кого-то практический вес, миновал. Значит, пришло время сделать следующий ход. Сидя в одно особенно промозглое, колючее утро у остывающего пепла, Гвендолин тяжело, с влажным, булькающим клекотом втянула воздух. В черепе гудело, в виски вбивали невидимые гвозди, а по позвоночнику ледяными многоножками полз озноб, но мысль оставалась по-бритвенному острой. Фаза выживания в грязи подошла к концу. Еще пара суток такого режима — и улица буднично, без всякого театрального драматизма прикончит ее, как прикончила тысячи других. А следом заберет и Софи. Настало время сдаться. Но сдаться — не значило поднять белый флаг. Отдаться в липкие руки государства было не позорной капитуляцией, а хладнокровным, математически выверенным шахматным гамбитом. Гвендолин требовался тот самый муниципальный центр временного содержания, о котором шептались воспитанницы, — транзитная зона социальных служб, где беспризорников хотя бы отмывали, кормили горячим, показывали врачам и лишь потом засасывали глубже в систему опеки. Но чтобы просочиться туда, они должны были стать для бюрократической машины абсолютно чистым листом. Новыми, неучтенными переменными. Никаких беглянок из приюта. Никаких сирот с испорченным досье. Просто дворовый мусор, который улица выплюнула на порог государства. Следовательно, требовалась легенда. Топорно-простая, железобетонно правдоподобная и достаточно размытая, чтобы никто не смог ухватиться за концы. Гвендолин откинулась затылком на бетонную сваю и прикрыла глаза, конструируя ложь с той же ледяной расчетливостью, с какой в прошлой жизни разыгрывала шахматные этюды со своим гувернером. Правда, щедро разбавленная грязью, всегда звучит убедительнее чистой выдумки. В ее голове быстро сложился нужный пасьянс. Мать давно умерла — это удобно и не проверяется с наскока. Отец беспробудно пил, таскал их по клоповникам и дешевым ночлежкам где-то у Ламбета, нигде подолгу не оседая. Документов не показывал, в школу не водил. Неделю назад окончательно пропил остатки разума и ушел, велев ждать. С концами. Они пару дней прятались, боясь его гнева, а потом голод выгнал их на мостовую. Родственников нет. Адресов нет. Только мутные обрывки памяти. Фамилия требовалась нарочито безликая, серая — Картер. А отца пусть зовут Том. Таких спившихся Томов, жонглирующих именами из-за долгов, в Лондоне тысячи. Софи, в сущности, даже не придется ничего изображать — она и без того была идеальной жертвой. Гвендолин требовалось лишь намертво вбить ей в голову одно правило: не открывать рот. Сверлить взглядом собственные ботинки, вжиматься в старшую при любом громком звуке и мычать от испуга на прямые вопросы. Впрочем, девочка и так делала это каждый день. Ее подлинный, животный страх сработает вернее любых постановочных слез. Гвендолин не строила наивных иллюзий насчет того, что им удастся растрогать черствые сердца казенных крыс. Расчет строился на другом: на бюрократической лени. Полицейским не нужны сложные детали, требующие дополнительных проверок. Им нужна понятная, стандартная жертва, идеально вписывающаяся в затертый шаблон. Увидев дрожащую Софи, инспекторы с облегчением дорисуют трагедию по своей методичке, поставят нужную галочку и пустят их на следующий этап конвейера. Взрослые обожают клише — они экономят им время. Оставался последний, ювелирный вопрос: где именно вынырнуть из небытия. Полицейский участок. Обыватели боятся легавых, но Гвендолин понимала их суть: они мыслят параграфами и протоколами. Столкнувшись с двумя забитыми, грязными потеряшками, дежурные констебли не станут разворачивать полномасштабное расследование с ищейками — у них и без того хватает работы. Они просто зафиксируют факт безнадзорности, заполнят бланки и, строго по инструкции, сбагрят проблемных детей с рук на руки дежурному инспектору социальной службы. Она разомкнула тяжелые веки и скосила взгляд на Софи. Малышка спала, подтянув острые коленки к самому подбородку и утопив нос в жестком вороте свитера. Ее лицо в тусклом утреннем свете казалось пугающе крошечным, почти полупрозрачным, словно вылепленным из пергамента. — Софи, — тихо позвала Гвендолин. Малышка завозилась, распахнула воспаленные глаза и мгновенно сфокусировала на ней тревожный взгляд. — Сегодня ты должна слушать меня так внимательно, как никогда в жизни. И ничего не перепутать. Софи приподнялась на локтях. Даже после трех недель помоечного ада в ее глазах все еще плескалось это собачье, безоговорочное доверие, от которого у Гвендолин сводило челюсти и ныло за грудиной. — Мы идем туда, где дадут еду, тепло и кровать, — отчеканила старшая. — Но для этого ты должна заучить новую правду. Отныне тебя зовут Сара Картер. Мама давно в могиле. Мы жили с отцом. Он беспробудно пил и бил нас. Неделю назад он ушел, велел ждать и с концами сгинул. Родни не существует. Запомнила? Софи испуганно захлопала ресницами. — А если… если они станут спрашивать про приют? — Выжги это слово из памяти, — голос Гвендолин лязгнул металлом. — Никакого приюта не было. Никогда. Ни единого звука о Марте, о розгах или воспитательницах. Если не знаешь, что ответить — мычи или молчи. Если станет страшно — реви навзрыд. Но ничего лишнего. За нас обеих, как и всегда, говорю я. Малышка судорожно сглотнула и медленно кивнула. — А если нас все равно вернут? — Не вернут, — отрезала Гвендолин. — Я этого не допущу. Это обещание было чистым безумием. Самоубийственной клятвой. Но сейчас дрожащему ребенку нужна была монолитная стена, за которую можно спрятаться. Гвендолин поднялась, преодолевая накатившую слабость, и на мгновение была вынуждена ухватиться рукой за бетонную сваю: мир вокруг опасно качнулся. Софи испуганно пискнула и рванулась к ней, но старшая остановила этот порыв резким жестом свободной руки. — Все в порядке. Она пригладила ладонью торчащие на затылке клочья, запахнула куртку, пытаясь удержать остатки тепла, и в последний раз прогнала в уме мизансцену. Джоан и Сара Картер. Две малолетние бродяжки, выдавленные на мостовую отцом-алкоголиком. Старшая — диковатая и скупая на слова. Младшая — испуганная тень, вцепившаяся в сестру мертвой хваткой. Оставалось лишь дождаться Артура. Бывший докер вынырнул из сизой хмари ближе к полудню, когда под сводами виадука стало условно светлее. Он приближался своей привычной шаркающей походкой — изломанный, продрогший до костей, насквозь провонявший сигаретным дымом, дешевым сидром и мокрой шерстью. В узловатых пальцах старик бережно сжимал два помятых картонных стаканчика. Подойдя к их укрытию, он натужно крякнул, заметил, что дети уже на ногах, и подозрительно прищурился. — Ишь, спозаранку засуетились, — прохрипел Артур, протягивая Софи исходящий скудным парком стакан. — Раздобыл вам чаю. Ну, или той бурды, которую они теперь чаем кличут. Пей, малец. Софи обхватила грязный картон обеими ладошками, словно это был Святой Грааль. Гвендолин коротко кивнула в знак признательности, но к своей порции не притронулась. Артур слишком хорошо изучил их за эти недели, чтобы не почуять повисшее в воздухе напряжение. Старик медленно опустил второй стакан на деревянный ящик, тяжело оперся обеими руками на сучковатую палку и, склонив голову набок, уставился на нее выцветшими, слезящимися глазами. — Что-то надумал, старшой. Не отпирайся, по глазам вижу. Гвендолин с усилием подняла на него потемневший, блестящий от лихорадки взгляд. — Да, сэр. — И что же? Она выдержала паузу. Очередной приступ кашля яростно царапнул бронхи, но она титаническим усилием воли задавила его, проглотив вместе с солоноватым металлическим привкусом крови. — Мы уходим. Лицо Артура не дрогнуло. Только челюсть под седой щетиной сжалась так сильно, что хрустнули суставы, а пальцы на рукояти палки побелели от напряжения. — Куда? — К полицейским. Докер тяжело, словно подрубленное дерево, осел на перевернутое ведро и надолго замолчал. Над головой с яростным ревом пронеслась электричка, осыпав их мелкой бетонной крошкой, и лишь когда вибрация в опорах стихла, старик глухо, с болью выдохнул: — Значит, все-таки в пасть к этим чистеньким сукам с папочками. — Это единственный рациональный выход, — ровно ответила Гвендолин. — Я… мне… — Да вижу я, вижу… — хрипло оборвал ее старик. Его дрожащие, узловатые пальцы нырнули в недра засаленного пальто и извлекли на свет небольшой бумажный пакет с выцветшим логотипом аптеки. Внутри оказались два нетронутых блистера: мощное жаропонижающее и антибиотик. Гвендолин оцепенела. Ради нее старик потащился за таблетками, покорно глотал брезгливые взгляды провизора, выгребая на прилавок жалкие, выклянченные или виртуозно украденные медяки — деньги, на которые он мог бы неделю есть досыта или купить пару бутылок алкоголя с блоком сигарет. Но вместо этого Артур молча выдавил две таблетки на ладонь и протянул ей. — Глотай. Гвендолин посмотрела на таблетки, затем перевела блестящий от жара взгляд на изрезанное глубокими морщинами лицо старика. В этот момент ее железобетонная броня дала микроскопическую, но болезненную трещину. Она сгребла таблетки и закинула их в рот, с трудом протолкнув по воспаленному, саднящему горлу, а затем протянула руки и бережно накрыла жесткую, изуродованную артритом кисть старика. — Большое спасибо, Артур. Старик судорожно сглотнул, его выцветшие глаза вдруг подозрительно заблестели. Он накрыл ее ладони второй рукой и сжал так крепко, что у Гвендолин хрустнули костяшки. — Берегите себя, шпана, — прошептал он с отчаянной мукой. Софи вдруг выступила из-за спины Гвендолин. Зашуршала тканью свитера и вытащила из кармана тусклую медную пуговицу с якорем — единственную уличную находку, с которой не расставалась ни на день. Малышка шагнула ближе и вложила ее в широкую, грубую ладонь докера. — Это вам, дедушка Артур, — тоненьким, дрожащим голоском сказала она. — Чтобы вам было не так одиноко. Артур замер. Морщины вокруг его глаз дрогнули, собираясь в глубокие складки. Он резко отвернулся к остывающей бочке, пряча лицо в поднятом воротнике пальто, и махнул рукой: — Идите уже, — бросил он через плечо. — Идите, не передумал и не надрал вам обоим уши. Гвендолин крепче перехватила ладонь притихшей Софи, и они шагнули в стылую мглу. Зловонный лабиринт коробок и гнилых матрасов оставался позади, уступая место ревущему лондонскому утру. У самого выхода из-под виадука Гвендолин позволила себе минутную слабость — оглянулась. Но картонный город уже забрал старика обратно. Твидовое пальто окончательно слилось с серым бетоном и блеклыми тенями. Дорога заняла почти два часа. Они двигались медленно. Не потому, что Гвендолин колебалась или не знала, куда направляется, — маршрут был выбран еще ночью, — а потому, что тело все настойчивее требовало остановки. Слабость липла к ногам мокрой глиной, кашель рвался наружу сухими, раздирающими толчками, и дважды ей приходилось сворачивать в пустые подворотни, чтобы Софи не видела, как ее выворачивает болезненным, лающим спазмом. После этого во рту подолгу держался солоноватый привкус, а в висках гудело так, будто прямо за глазами кто-то ковал железо. Они миновали Ламбет, пересекли несколько улиц, где уже рычали автобусы и грузовики, обогнули рынок, над которым стоял тяжелый дух лежалой рыбы, и вышли к участку. Приземистое здание из грязного желтого кирпича встретило их облупившейся синей вывеской и мертвенным люминесцентным светом, дрожащим в окнах. На крыльце, пряча сигарету от измороси в пригоршню, курил грузный констебль с рыжими усами и красными от недосыпа глазами. Его взгляд, привыкший скользить по уличной швали как по элементам пейзажа, на секунду споткнулся о девочек. Софи вцепилась в руку Гвендолин с такой силой, будто пыталась удержаться на краю пропасти. — Гвен… Ой… Дж… — едва слышно пискнула она. — Молчи, — одними губами оборвала ее та. — Все хорошо. Они поднялись по ступеням. Полицейский щелчком отправил окурок в лужу и расправил плечи. — Потерялись, малые? — в его голосе не было ни угрозы, ни сочувствия. Лишь бесконечная усталость человека, которому до конца смены оставались еще долге часы. — Или из дома сбежали? Гвендолин не ответила сразу. Она заставила себя смотреть на потускневшую латунную пуговицу его форменной куртки, намеренно затягивая паузу — пускай этот человек сам достроит очевидное. — Как звать-то? — тон констебля стал чуть мягче, приобретя ту специфическую интонацию, с какой подзывают бродячую собаку. Она сглотнула. Облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы и сипло, с заминкой выдавила из себя слова: — Джоан. — Джоан, — эхом отозвался полицейский. — А малого? — Сара. — Ага… Обе девчонки, — мужчина достал из нагрудного кармана блокнот и щелкнул кнопкой шариковой ручки. — Фамилия, Джоан? И где родители? Гвендолин опустила глаза к носкам своих растоптанных ботинок. — Картер. Папа… он велел ждать. Там, на улице. А сам ушел. — Давно? — Не знаю. Несколько дней назад. Сара очень замерзла, мы есть хотим… — она замолчала, словно у нее перехватило горло. Софи вовремя всхлипнула, еще сильнее вцепившись в ее куртку. — Ладно, Картеры, — мужчина тяжело вздохнул, закрывая блокнот. — Пойдемте, — он открыл дверь и махнул рукой. — Посидите в тепле. Миссис Доусон сообразит вам чаю, а я звякну в социальную службу. Пусть присылают инспектора, это по их ведомству. Тяжелая дверь отсекла лондонский гул, и Гвендолин вдруг показалось, что она шагнула внутрь огромного, работающего на износ часового механизма. Пространство участка вибрировало от нервной энергии: безжалостно трещали каретки пишущих машинок, надрывались дисковые аппараты, где-то в глубине коридора басил дежурный. Искусственное, спертое тепло обрушилось на девочку тяжелой волной. Воспаленные сосуды мгновенно расширились, кровь болезненными толчками ударила в виски, а к горлу подкатила дурнота. Она едва устояла на ногах, пока констебль вел их мимо барьера в небольшой закуток со скамейками. За конторкой перебирала бланки полная, седовласая женщина в мягком кардигане ручной вязки — та самая миссис Доусон. Услышав скупой рапорт констебля о найденышах, которых бросил отец, она подняла голову, и ее лицо вдруг дрогнуло, искривившись в гримасе совершенно искренней, материнской боли. К такой открытой, незащищенной жалости Гвендолин оказалась совершенно не готова. — Ох, Господи милосердный, — ахнула женщина, тяжело выбираясь из-за стола. — Да что ж за месяц-то такой проклятый… Идите сюда, крохи. Она засуетилась у крошечного буфета, загремела фаянсом, и уже через минуту перед беглянками опустились две массивные кружки с горячим чаем, а следом — целая стеклянная вазочка, до краев наполненная песочным печеньем. — Пейте, маленькие. Согревайтесь, — миссис Доусон осторожно, словно боясь спугнуть, погладила вздрагивающую Софи по плечу. Ее теплая, пухлая ладонь пахла лавандовым мылом. — Все хорошо. Никто вас здесь больше не обидит. Софи жадно схватила печенье обеими ручонками и принялась откусывать большие куски, почти не жуя. Крошки сыпались на ее свитер, пока девочка торопливо запивала сухую сладость обжигающим чаем. — Спасибо, мэм, — сипло произнесла Гвендолин, беря свою кружку. Она сделала крошечный глоток. Сладкий, обжигающий чай медленно потек по пищеводу, усмиряя раздирающий грудь кашель. Искренняя забота этой женщины обволакивала уютом, но бывшая графиня слишком хорошо знала цену подобным иллюзиям. Доброта миссис Доусон не имела юридической силы. Решать их судьбу будет не она. Время потянулось густой патокой. За окном изморось окончательно превратилась в плотный серый туман, скрывший фасады Ламбета. В коридоре хлопали двери, позвякивали ключи. Гвендолин прикрыла глаза, позволяя жаропонижающему вести свою изматывающую тайную войну с лихорадкой. Шаги раздались спустя долгий час. Они резко выделялись на фоне тяжелой поступи полицейских — быстрая, сухая походка на невысоких каблуках. Дверь в закуток приоткрылась, и на пороге появилась высокая сухощавая дама в строгом бежевом макинтоше, с массивной кожаной папкой под мышкой. Из-под фетровой шляпы выбивались аккуратно уложенные пепельные пряди. Ее узкое лицо выражало ту степень профессионального сострадания, за которой обычно кроется абсолютная исполнительность. Женщина расстегнула влажный плащ, стряхивая мелкие капли лондонской мороси, опустилась на стул и положила папку на стол. — Доброе утро. Меня зовут мисс Стерлинг, — взгляд ее светло-серых водянистых глаз прошелся по перемазанному крошками лицу Софи, затем поднялся к Гвендолин. — Мне передали общие сведения, но протокол требует, чтобы мы поговорили лично. Гвендолин заставила себя вздрогнуть. Она чуть сильнее стиснула худые плечи Софи и исподлобья, с затравленной настороженностью посмотрела на женщину. — Хорошо, — мисс Стерлинг щелкнула автоматической ручкой. — Расскажи мне, где вы ночевали последние несколько дней. — На улице. В коробках… за рынком. — А до этого? — В комнате. Где-то у реки. Я не знаю названия улицы. Папа никогда не говорил, а выходить одним нам запрещал. Шариковый стержень заскользил по бланку. Гвендолин видела, как легко, без единого сомнения, эта женщина принимает их выдумку за чистую монету. — Как зовут вашего отца? — Том. Том Картер. Мисс Стерлинг перестала писать. Она подняла глаза, задержав взгляд на лице старшей девочки чуть дольше положенного. — Он бьет вас? — Только когда… когда выпьет, — прошептала бывшая графиня, не поднимая взгляда от пола. — А пьет он всегда. — Родственники? Бабушки, тети? — Никого, мэм. Мама умерла, когда Сара была совсем крошечной. Мы были только с папой. — Что ж, Джоан, — мисс Стерлинг захлопнула папку. — Ситуация ясна, — она поднялась, одергивая подол плаща. — Вы не можете оставаться на улице, а ваш отец… если он и появится, полиции придется задать ему много неприятных вопросов. Сейчас я отвезу вас в муниципальный центр. Пойдемте, девочки. Машина ждет на заднем дворе. Гвендолин тяжело поднялась, опираясь ледяной рукой о край стола. Миссис Доусон попыталась было ссыпать им в карманы остатки печенья из вазочки, но мисс Стерлинг остановила ее коротким, непререкаемым жестом: — Не стоит, Эдит. Их покормят в центре согласно утвержденному рациону. Нарушение диеты после длительного голодания чревато осложнениями. Покинув здание через запасной выход, они оказались на тесном, заставленном мусорными баками заднем дворе, где в лицо им сразу же ударил промозглый ветер. У влажной кирпичной стены дожидался неприметный темно-синий «Форд» с тускло поблескивающими, запотевшими стеклами. Мисс Стерлинг распахнула заднюю дверцу, пропуская беглянок в салон. Как только дверь захлопнулась, Софи тут же привалилась к боку Гвендолин и почти мгновенно уснула, убаюканная автомобильным теплом и тяжестью съеденного печенья. — Ехать около сорока минут, — донесся с переднего сиденья женский голос Стерлинг, не отрывающей взгляда от дороги сквозь мерно взмахивающие дворники. — Постарайтесь отдохнуть. В центре вас осмотрит дежурный врач. Ты горишь, Джоан. Я заметила это еще в участке. Гвендолин ничего не ответила, лишь крепче, с отчаянной бережностью прижимая к себе спящую девочку. Лондон за стеклом растекался мутной, непрерывной серой полосой, в которой тонули мокрые витрины, сгорбленные под черными зонтами фигуры прохожих и размытые красные пятна телефонных будок. Огромный, равнодушный мир, которому до двух изломанных судеб не было ровным счетом никакого дела. Когда «Форд», мягко прошуршав шинами по мокрому асфальту, наконец свернул в узкую кленовую аллею и остановился, Гвендолин пришлось приложить нечеловеческое усилие, чтобы просто разлепить налитые свинцом веки. За пеленой дождя возвышалось трехэтажное здание из темного кирпича, обнесенное забором с высокими коваными прутьями. Заглушив мотор, Стерлинг коротко бросила: — Приехали. Буди сестру. Гвендолин осторожно потрясла Софи за плечо. Девочка тонко захныкала спросонья, но почти сразу замолчала, настороженно и испуганно озираясь по сторонам. Выбравшись из прогретого салона и спрятавшись под куполом зонта, они послушно побрели вслед за инспектором по выложенной плиткой дорожке, но внезапно земля под ногами Гвендолин круто накренилась, уходя из-под подошв. Тусклый солнечный свет вдруг вспыхнул ослепительно белым, больно резанув по глазам, а затем со звоном раскололся на сотни острых черных осколков, стремительно сменяясь вязкой темнотой. Последнее, что она успела осознать, прежде чем с размаху удариться коленями об асфальт, — как Софи отчаянно и пронзительно закричала, мертвой хваткой вцепившись в ее рукав.