Нэко. Там, где пахнет тобой.

Токийский техникум магии, октябрь. Ваэми 18 лет. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисовало золотые полосы на полу. Ваэми лежала на футоне, раскинув руки, и смотрела в потолок. Глаза были сухими, но внутри всё дрожало — мелкой, противной дрожью, как после долгой болезни. Она не спала всю ночь. В голове прокручивалась одна и та же сцена: Рё наклоняется к ней у такси, его губы касаются её губ — коротко, почти невесомо, — и её собственная растерянная улыбка. А потом: балкон, Сатору, его голос, глухой и напряжённый: «Он тебя поцеловал». Не вопрос, а утверждение. Она села на футоне, провела пальцами по спутанным волосам. Серебряный кулон скользнул по шее, холодя кожу. Она сжала его в ладони. «Это чтобы ты не забывала, кто ты. Нэко. Наша Нэко!». — Наша, — прошептала она в пустоту. — Но чья именно? Ответа, конечно, не было. В общей гостиной пахло кофе и подгоревшими тостами. Сёко стояла у плиты с видом человека, делающего одолжение всему человечеству. — О, проснулась, — она даже не обернулась. — Кофе будешь? — Буду. Ваэми плюхнулась на стул и подпёрла щёку ладонью. Сёко поставила перед ней кружку и села напротив, прищурившись: — Ты выглядишь как человек, который не спал всю ночь. Знакомое лицо, у меня такое же после ночных дежурств… и после чужих драм. Ваэми слабо улыбнулась и обхватила кружку обеими ладонями: — Сёко-нэ... как понять, что ты чувствуешь что-то к кому-то? Не как к другу и, не как к брату. А... ну в общем, по-другому. Сёко медленно опустила кружку. В её глазах мелькнуло что-то острое, понимающее: — Когда этот кто-то смотрит на тебя, а ты забываешь, как дышать. Когда он прикасается — случайно или нет, — и у тебя горит кожа в этом месте ещё час. Когда ты лежишь ночью и думаешь о нём, даже если злишься, даже если хочешь забыть. Особенно если хочешь забыть. Ваэми смотрела в свою кружку. Кофе был чёрным, горьким, без сахара. — А если это кто-то, к кому нельзя это что-то чувствовать? Сёко долго молчала, потом взяла сигарету из пачки, покрутила в пальцах, но зажигать не стала: — Тогда тебе будет больно. Очень. Но это не значит, что чувства неправильные, Нэко. Это значит, что мир — сложная штука, а люди — идиоты. Дверь с грохотом распахнулась. — ДОБРОЕ УТРО, МОИ ЛЮБИМЫЕ ЖЕНЩИНЫ! Сатору вплыл в комнату, сияя так, будто это он, а не солнце, освещал весь Техникум. Белые волосы влажные после душа, на лице — неизменные тёмные очки, на губах — широкая ухмылка. Он плюхнулся на стул рядом с Ваэми, слишком близко, и потянулся к печенью. Она чувствовала тепло его плеча, и запах — смесь дорогого геля для душа и чего-то неуловимо «Саторовского», от чего у неё всегда сбивалось дыхание. «Когда он прикасается — случайно или нет, — и у тебя горит кожа в этом месте ещё час». Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Что-то ты бледная, — заметил Сатору, поворачиваясь к ней. — Точно всё нормально? — Точно. Он посмотрел на неё поверх очков, пристально, изучающе. Она чувствовала этот взгляд кожей. Сёко переводила взгляд с одного на другого с видом человека, который смотрит мыльную оперу и пытается решить, стоит ли досматривать до конца. Потом встала: — Мне в лазарет. Ваэми, если что — я на связи. Она вышла, прихватив сигареты. В гостиной стало тихо. Сатору доел печенье, отряхнул крошки и повернулся к ней всем корпусом: — Слушай, Нэко. Насчёт вчерашнего... — Не надо, — перебила она. — Правда. Не надо. — Ваэми. Я не хочу, чтобы между нами было... вот это всё. Напряжение, недоговорённость. Ты избегаешь меня взглядом, а я... — он осёкся и провёл рукой по волосам. — Просто скажи, что всё в порядке. И я поверю, даже если это неправда. Она подняла на него глаза. Зелёные встретились с голубыми. Воздух стал густым, вязким, как мёд. — Всё в порядке, — сказала она тихо. — Врёшь. Твои ушки снова тебя выдали. Она инстинктивно схватилась за ухо. Проклятые уши. Проклятый Сатору, который знал её лучше, чем она сама. Он встал, нацепил очки: — Ладно. Что бы там ни было с этим Рё... ты можешь прийти ко мне. С чем угодно. Всегда. И вышел, не оборачиваясь. Разговор с Рё она назначила на следующий день. В кафе пахло корицей и свежей выпечкой. Рё пришёл раскрасневшийся от быстрой ходьбы, счастливый, с улыбкой до ушей. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от вины. — Рё... насчёт того вечера и поцелуя. Он перестал улыбаться, но не напрягся — просто стал слушать внимательнее. — Ты мне очень нравишься, правда. С тобой легко и весело, и я ценю нашу дружбу. Но... я не могу дать тебе большего. Моё сердце занято. Там всё сложно и, честно говоря, безнадёжно. Но это есть и я не могу врать тебе. Рё помолчал. Покрутил кружку в пальцах. Потом посмотрел на неё — без обиды, только с лёгкой грустью и теплотой: — Это кто-то из тех двоих, да? Из твоего дома? Она медленно кивнула. — Тот, что с белыми волосами, — сказал он не вопрос, а утверждение. — Я пару раз видел, как ты на него смотришь. — Это так заметно? — Для меня — да. Но я внимательный. А он, кажется, сам не понимает, что творится у него под носом. Мужчины вообще тупые, если ты не заметила. Она фыркнула, и напряжение лопнуло. — Будь осторожна, — сказал Рё на прощание. — Такие, как они, живут в другом мире. И могут разбить сердце, даже не заметив. Вечером она стояла на балконе. Снег ещё не выпал, но воздух был колким, осенним. Двкрь сзади скрипнула. — Не спится? — голос Сатору. — Не спится. — Я поговорила с Рё, — сказала она. — Всё закончилось. Мы снова просто друзья. Он не ответил. Но его пальцы, лежавшие на перилах, чуть сдвинулись — на сантиметр ближе к её руке. Она сделала вид, что не заметила. Они стояли так долго, глядя на звёзды. Ни слов, ни прикосновений. Только тишина, только осенний холод, только правда, которую оба знали, но не произносили вслух.