Нэко. Там, где пахнет тобой.

Токийский техникум магии, ноябрь. Ваэми 18 лет. Дождь барабанил по крыше с самого утра — монотонно, убаюкивающе, превращая мир за окном в размытую акварель. В такие дни Техникум казался особенно уютным: старые стены пахли деревом и чаем, где-то в глубине коридоров гудел нагреватель, а из общей гостиной тянуло чем-то вкусным. — Сёко-нэ, ты печенье печёшь? — Ваэми всунула голову в дверь кухни, всё ещё в пижаме, с растрёпанными после сна волосами. — Я? Печенье? — Сёко даже не обернулась, помешивая что-то в миске. — Ты меня с кем-то путаешь. Я просто кофе варю. — Допустим. Ваэми ухмыльнулась и прошлёпала босыми ногами к столу, плюхнулась на стул и поджала под себя ноги. За окном потоки воды стекали по стеклу, искажая очертания деревьев. Через час гостиная наполнилась народом. Сатору приполз последним — в мятой футболке, с волосами, торчащими во все стороны, и выражением лица «я не спал, я медитировал». Сугуру сидел в углу дивана с книгой, но не читал — просто держал её в руках и смотрел на дождь за окном. Нанами, как ни странно, всё-таки пришёл — в идеально выглаженной рубашке, с зонтом, который он аккуратно поставил сушиться у входа. — Ты похож на мокрого кота, — заметила Сёко, протягивая ему кружку. — Благодарю. Весьма точное наблюдение. Ваэми сидела на стуле, обхватив колени руками, и смотрела на них всех. На свою странную, разношёрстную, неидеальную семью. Сатору, который сейчас пытался стащить печенье у Сугуру, пока тот делает вид, что не замечает. Сёко, закурившую у окна и пускающую дым в приоткрытую створку. Нанами, который с каменным лицом пил кофе и явно жалел, что пришёл, но всё равно был здесь. И Сугуру. Сугуру, который улыбался краешком губ, глядя на возню Сатору, но в его глазах — она заметила — была какая-то тихая, глубокая грусть. — О! — Сёко вдруг оживилась, затушила сигарету и вышла из комнаты. — Я сейчас. Вернулась она через минуту, держа в руках что-то тяжёлое, завёрнутое в старую ткань. — Что это? — спросила Ваэми, вытягивая шею. — Семейный архив, — объявила Сёко и с драматическим вздохом водрузила на стол толстый фотоальбом в потёртой кожаной обложке. — Я его тайно вела все эти годы. Думаю, пора показать. — ПОКАЖИ! — Сатору мгновенно забыл про печенье и подскочил к столу. Сёко открыла первую страницу, и все невольно подались вперёд. Фотография первая. Ваэми — крошечная, тощая, с огромными испуганными глазами — сидит на больничной койке в лазарете. Волосы спутаны, на плечах — огромная чёрная куртка Сатору. Рядом стоит сам Годжо, без куртки, в одной водолазке, и смотрит на неё сверху вниз с каким-то странным, непривычно мягким выражением лица. — Это в первый день, — тихо сказала Сёко. — Когда вы её притащили. Я тогда подумала: «Господи, кого эти двое нашли на этот раз». А потом посмотрела на неё и поняла — она наша. Ваэми прикусила губу. Она помнила тот день смутно, обрывками: холод, страх, а потом — тепло. Огромная куртка, пахнущая мужскими духами и чем-то ещё. Руки, которые держали её крепко, но осторожно. — Я тогда подумал, что ты — самая странная находка в моей жизни, — хмыкнул Сатору. — Но решил оставить. — Как котёнка, — фыркнула Ваэми. — Именно. Только котёнок оказался с характером. Фотография вторая. Ваэми лет семь, она сидит на ступеньках перед входом в Техникум. Рядом Сугуру. Перед ними на земле разложены листы бумаги, кисточки, чернильница. Ваэми сосредоточенно выводит иероглифы, высунув кончик языка. Сугуру смотрит на неё с тёплой улыбкой, придерживая лист, чтобы не улетел. — Это когда я учил тебя писать, — сказал Сугуру. Его голос звучал мягко, почти ностальгически. — Ты всегда дорисовывала кривую кошку рядом с иероглифами. — Я помню! — Ваэми рассмеялась. — Ты говорил что-то вроде: «Ну, кошка она и есть кошка». Сатору перегнулся через стол и ткнул пальцем в фотографию: — А меня почему нет? Я тоже хотел учить её писать! — Ты хотел учить её теории относительности, — напомнил Сугуру. — Ей было семь. — И что? Никогда не рано для науки! Фотография третья. Ваэми и Сёко в одинаковых футболках с надписью «Токийский мед». Ваэми — мелкая, футболка висит мешком, доходит до колен. Сёко стоит рядом, скрестив руки, с сигаретой в зубах, и смотрит в камеру с видом «я не фотогеничная, отстаньте». — Это я помню, — Нанами неожиданно подал голос. — Вы тогда устроили «день парных нарядов». Я зашёл в лазарет за бинтами, а вы сидели там и красили друг другу ногти. — И ты сбежал через три секунды, — добавила Сёко. — Я не сбежал. Я … стратегически отступил. Ваэми прыснула. Она помнила тот день: Сёко впервые разрешила ей накрасить ногти — ярко-розовым лаком, который потом пришлось сдирать ацетоном, но это было неважно. Важно было то, что Сёко сидела с ней, учила, как держать кисточку, и ворчала, что «розовый — это слишком, но тебе идёт». Фотография четвёртая. Море. Солнце. Песок. Сатору стоит по колено в воде и орёт на чаек. Сугуру сидит на песке и смеётся, запрокинув голову. А между ними — Ваэми, лет двенадцать, в смешной панамке, держит в одной руке мороженое, а второй машет фотографу. — Последнее лето перед средней школой, — сказала Сёко. — Я тогда не поехала, у меня было дежурство. Это Нанами снимал. — Я помню тот день, — Сугуру улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Было так жарко, что асфальт плавился. Сатору хотел научить Ваэми плавать, но она боялась воды. — Я не боялась! — возмутилась Ваэми. — Просто вода была холодная! — Холодная, в тридцать градусов жары, конечно. — Это было хорошее лето, — тихо сказал Сугуру. — Наверное, лучшее. Все замолчали. Что-то в его голосе — какая-то щемящая, глубокая нота — заставило даже Сатору перестать улыбаться. — Эй, — Ваэми тронула Сугуру за рукав. — У нас ещё будет много хороших лет. Вот увидишь. Он посмотрел на неё. В его глазах промелькнуло что-то, чего она не смогла разобрать. — Конечно, — сказал он. — Обязательно. Фотография пятая. Нанами Кенто, молодой, с ещё более усталым лицом, чем сейчас, держит на руках спящую Ваэми. Ей лет восемь. Она в школьной форме, с красным рюкзаком за спиной. Голова уткнулась в плечо Нанами. Он стоит с абсолютно каменным выражением лица, но его руки держат её осторожно, почти нежно. — О БОЖЕ! — Сатору заржал в голос. — НАНАМИ! ТЫ ПОСМОТРИ НА СЕБЯ! — Я помню этот день, — Нанами смотрел на фото с непроницаемым лицом, но кончики ушей покраснели. — Яга-сенсей попросил встретить её из школы. Она засыпала прямо на ходу. Я не знал, что делать, и просто взял на руки... и нёс. — Ты шёл через весь город со спящим ребёнком на руках, — уточнила Сёко, наслаждаясь моментом. — И даже не разбудил. — Она выглядела уставшей, я не хотел её беспокоить. Ваэми прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать смех: — Нанами-сан... ты правда нёс меня через весь город. — Ты — сокровище, — заключила Сёко. — Я всегда это знала. Нанами ничего не ответил, но его уши стали ещё краснее. Фотография шестая. Ваэми, Сатору и Сугуру на балконе. Всем троим смешно — они хохочут, глядя в камеру. Сатору без очков, Сугуру с растрёпанными волосами, Ваэми между ними, смеющаяся, юная, счастливая. — Это сняла я, — сказала Сёко. — В тот вечер, когда вы впервые сидели на балконе втроём. Помните? Ваэми помнила. Сатору рассказывал какую-то дурацкую историю про миссию, Сугуру закатывал глаза, а она смеялась так, что живот болел. Они сидели там до глубокой ночи, пока звёзды не стали блёкнуть от рассвета. — Это моя любимая, — сказала она тихо. — И моя, — кивнул Сатору. Сугуру молчал. Он смотрел на фотографию, и его лицо было спокойным, но в глазах — снова эта тень. Будто он уже прощался. Будто он знал что-то, чего не знали остальные. Альбом закрыли, но никто не расходился. Сёко пошла за добавкой кофе, Нанами помогал ей на кухне. Сугуру отошёл к окну, глядя на дождь. Ваэми осталась за столом, всё ещё перебирая фотографии, разложенные веером. Сатору сидел рядом. Близко. Так близко, что она чувствовала тепло его тела. Сначала она не поняла, что происходит. Все были заняты — Сёко с Нанами на кухне, Сугуру у окна, спиной к столу. Никто не смотрел на них. Обычный шум, обычная суета. А потом она почувствовала прикосновение. Под столом, где их руки лежали на коленях, его пальцы коснулись её. Легко, почти невесомо — будто случайно. Мизинец задел мизинец. Она замерла. Перестала дышать. Каждая клеточка тела сосредоточилась на этой точке соприкосновения — крошечной, но обжигающей. Сатору не смотрел на неё. Он смотрел на фотографии, разложенные на столе, и даже что-то говорил — кажется, комментировал снимок с морем. Его голос звучал ровно, обычно, как ни в чём не бывало. Но под столом... Его пальцы скользнули дальше. Медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Накрыли её ладонь — полностью, всей поверхностью. Она чувствовала каждую подушечку, каждую линию его кожи. Сердце бухнуло где-то в горле. Кровь прилила к щекам, к ушам, к кончикам пальцев. Она боялась пошевелиться. Боялась, что он уберёт руку. Боялась, что не уберёт. А потом его большой палец начал двигаться. Медленно, почти лениво, он гладил тыльную сторону её ладони. Вверх-вниз, круговыми движениями, задерживаясь на костяшках и обводя каждую. Это было самое интимное, самое откровенное прикосновение в её жизни — и при этом такое невинное, такое скрытое от посторонних глаз. Она не могла дышать. Не могла думать. Весь мир сузился до этого движения — большого пальца Сатору, гладящего её кожу. Он всё ещё говорил что-то — она слышала его голос как сквозь вату. Смеялся шутке Нанами, доносившейся с кухни. А его палец всё скользил и скользил, выписывая на её коже узоры, которые она будет помнить всю жизнь. Её собственная рука дрожала. Она хотела перевернуть ладонь, переплести их пальцы, сжать его руку в ответ, но не смела. Боялась спугнуть этот момент, разрушить это хрупкое, тайное «между ними». Сатору повернул голову и посмотрел на неё поверх очков, всего на секунду. Его глаза были яркими, голубыми, и в них плескалось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание окончательно. Нежность, желание, страх. Всё сразу. Он ничего не сказал. Просто продолжал гладить её руку под столом, пока остальные не начали возвращаться. Когда Сёко поставила на стол новую порцию кофе, его пальцы исчезли так же внезапно, как появились. Оставив после себя только жар и дрожь. Ваэми сжала руку в кулак под столом, пытаясь сохранить это ощущение. Тепло его пальцев. Движение его большого пальца. Этот момент — только их, тайный, спрятанный от всего мира. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Сугуру. Он стоял у окна и смотрел прямо на неё. И в его тёмных глазах было что-то такое, от чего внутри всё похолодело. Он знал. Не мог знать — никто не видел, — но он знал. Сугуру всегда всё знал. Он отвёл взгляд первым и снова уставился на дождь за окном. Ваэми осталась сидеть, сжимая под столом всё ещё горящую ладонь, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Что-то большое и необратимое. Вечером, когда все разошлись, Сёко догнала Ваэми в коридоре. — Держи, — она протянула небольшой конверт. — Что это? — Копия той фотографии, где вы втроём. Я сделала для тебя. Ваэми открыла конверт дрожащими пальцами. Оттуда на неё смотрели она сама, Сатору и Сугуру — счастливые, смеющиеся, не знающие, что ждёт впереди. — Это твоя семья, — сказала Сёко. — Навсегда. Что бы ни случилось, помни об этом. Ваэми прижала фотографию к груди. К глазам подступили слёзы — горячие, благодарные. — Спасибо, Сёко-нэ. Спасибо за всё. Сёко легонько щёлкнула её по носу: — Не за что. А теперь иди спать. Ваэми ушла в свою комнату. Села на футон, всё ещё прижимая фотографию к сердцу. Потом поднесла правую руку к лицу и посмотрела на тыльную сторону ладони — туда, где всё ещё горело прикосновение его пальцев. Она не знала, что будет дальше. Не знала, что правильно, а что нет. Знала только одно: этот момент под столом изменил всё. И назад дороги нет. В своей комнате Сугуру сидел в темноте, прислонившись спиной к стене. На коленях лежала та же фотография — он тайком сделал копию ещё давно. Он смотрел на три смеющихся лица и видел то, чего не видели другие. Как пальцы Сатору двигались под столом, как рука Ваэми дрожала в ответ, как они оба думали, что никто не замечает. Он всегда всё замечал. — Я не хочу это терять, — прошептал он в пустоту. — Но я не знаю, как удержать. Ответа не было. Только дождь барабанил по крыше, отсчитывая секунды уходящего времени.