Глава 7. Сугуру наблюдает
11 апреля 2026 г., 11:21
Токийский техникум магии, декабрь. Сугуру Гето 28 лет.
Он помнил тот день, как вчера.
Заброшенное здание. Дождь хлещет по крыше. Запах плесени, гнили и детского страха. А в темноте — два огромных зелёных глаза. Она смотрела на них не как на спасителей, а как на очередных монстров.
Сугуру тогда опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Сатору просто стоял и улыбался своей дурацкой улыбкой. А он знал: с такими детьми нельзя спешить. Нужно ждать.
Она вцепилась в Сатору так, что ногти до крови оставили следы на его шее.
И Сугуру тогда подумал: «Мы её заберём. Вырастим. Сделаем своей.».
Он не знал, что «своей» обернётся вот этим.
***
Он всё видел. Коридор. Её голос, срывающийся на крик. Сатору, нависший над ней, как тень. И поцелуй — жадный, злой, голодный. Такой, каким целуют, когда больше не могут терпеть. Сугуру стоял в тени лестницы и не мог пошевелиться. Не потому что подглядывал. Просто ноги отказали. Он видел, как её пальцы вцепились в мокрые волосы Сатору. Как его ладони грубо сжали её талию. Как они тёрлись друг о друга, тяжело дыша, словно уже трахались прямо у стены. А внутри Сугуру — ничего. Ни ревности. Ни ярости. Ни даже боли. Просто пустота. Чёрная, холодная, бездонная. Как будто кто-то вынул из него всё, что когда-то там было. Когда они оторвались друг от друга, когда Сатору отступил, а она сползла по стене, прижимая пальцы к распухшим губам, Сугуру молча развернулся и ушёл. Она тогда заметила его. Их взгляды встретились. В её глазах был страх. Не за себя — за него. Ему не было больно. Ему было пусто.***
Ту ночь он провёл лёжа на спине, глядя в потолок. Вспоминал. Как она училась писать своё имя дрожащей рукой. Как рисовала кривых кошек и дарила ему. Как засыпала у него на плече, доверчиво сопя. Как смеялась на том концерте, закрыв глаза и покачиваясь в такт музыке. Он любил её. Не так, как Сатору — не этой бешеной, испепеляющей похотью. Иначе. Тихо. Глубоко. Как любят то, что нельзя потерять. Как любят восход, даже если знаешь, что он всё равно когда-нибудь погаснет. Он никогда не претендовал. Никогда не просил. Просто стоял рядом. Был её тихой гаванью. Но её всегда тянуло в шторм.***
Утром Сёко поймала его у окна. — Выглядишь как труп, — бросила она, прикуривая. — Я видел их вчера. В коридоре. Сёко выдохнула дым. — И? — Они поцеловались. Она только кивнула. Не удивилась. — Ты как? Сугуру долго молчал. — Никак. Вот в чём беда. Сёко затушила сигарету о подоконник. — Ты просто выгорел, Сугуру. Давно. Носил на себе и её, и Сатору, и весь этот грёбаный мир. Он не ответил.***
Дни тянулись. Он наблюдал. Видел, как они теперь избегают друг друга: расходятся по коридорам, прячут взгляды, краснеют и отводят глаза. Видел, как Ваэми выходит ночью на балкон и стоит там одна, кутаясь в его старую кофту. Сатору не выходит. Никогда.***
Однажды вечером он сидел на ступеньках старого храма. Солнце садилось, окрашивая снег в кроваво-оранжевый. Она пришла. Села рядом. Молча. — Ты избегаешь меня, — наконец сказала она. — Нет. — Сугуру-ни… я знаю, что ты видел. Он закрыл глаза. — Я не злюсь. Не обижаюсь. Просто… я понял. Она повернулась к нему. Глаза блестели. — Что понял? — Моё место не там. Не между вами. И, наверное, уже не здесь. Ваэми резко вдохнула. — Не говори так. Ты — мой Сугуру-ни. Навсегда. Он посмотрел на неё. На эти зелёные глаза, которые когда-то горели страхом в том заброшенном здании. Теперь в них было другое. Надежда. И жалость. Он улыбнулся. Грустно. Устало. — Навсегда — опасное слово, Нэко. Она положила голову ему на плечо. Он не отодвинулся. Просто сидел и смотрел, как солнце медленно тонет за горизонтом. Позже, в своей комнате, он достал чистый лист и кисть. Написал одну строчку: «Прости, Нэко. Береги этого идиота за меня». Посмотрел на иероглифы. Ровные, чёткие — рука не дрогнула. Странно, он думал, будет труднее. Оставил записку на столе. Сумку собрал за пять минут. Вещи, документы, немного денег. У двери остановился. Обернулся, окинул взглядом комнату, в которой прожил больше десяти лет. Ничего не ёкнуло. Пусто. Он вышел в коридор и тихо закрыл за собой дверь. На выходе из общежития он столкнулся с Сёко. Она стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и курила. Будто ждала. — Решился всё-таки. Это был не вопрос. — Решился. Они помолчали. Сёко затянулась, глядя в темноту. — Она будет спрашивать. — Знаю. — Сатору будет искать. — Знаю. — А ты всё равно уходишь. — Да. Сёко кивнула, потом отлепилась от косяка, подошла и обняла его — коротко, крепко. — Ты идиот. Но я тебя понимаю. От неё пахло сигаретами и антисептиком — запах дома. Иди. Пока я не передумала и не заперла тебя в лазарете. Он слабо улыбнулся: — Спасибо, Сёко. — Не за что. И знаешь что? Если решишь вернуться — дверь открыта. Он кивнул, хотя оба знали: он не вернётся. Сугуру Гето вышел в зимнюю ночь и растворился в темноте. Снег, начавшийся час назад, уже припорошил его следы. К утру от них не останется ничего.***
Утром Ваэми проснулась от того, что внутри всё оборвалось. Ещё до того, как открыла глаза, она почувствовала пустоту. Холодную, гулкую, как после смерти. Коридор встретил её мёртвой тишиной. Дверь в комнату Сугуру была приоткрыта, словно приглашала зайти и убедиться. Она заглянула — и ноги подкосились. Комната была пуста. Футон идеально застелен. На столе — одинокий белый лист. Ваэми подошла, будто по битому стеклу. Дрожащими пальцами взяла записку. «Прости, Нэко. Береги этого идиота за меня». Мир взорвался беззвучно. Она стояла посреди чужой, мёртвой комнаты, сжимая бумагу так сильно, что та начала рваться. В груди образовалась дыра — огромная, чёрная, жадно глотающая воздух. Сугуру ушёл. Её Сугуру-ни. Тот, кто всегда был рядом. Кто первым опустился на корточки в том проклятом здании. Кто держал её, когда она плакала по ночам. Кто молча любил её все эти годы. Из горла вырвался не крик, а хриплый, животный вой. Она не помнила, как оказалась в коридоре. Не помнила, как начала звать его по имени, снова и снова, будто он мог услышать и вернуться. Дверь комнаты Сатору распахнулась. Он вылетел — взъерошенный, босой, с совершенно ничего непонимающими глазами. — Ваэми? Что? Что случилось? Она сунула ему записку дрожащей рукой, голос сорвался в надрыв: — Он ушёл… Сугуру ушёл, Сатору! Он бросил нас! Сатору прочитал. Лицо его стало белее снега за окном, глаза потухли. — Когда… — хрипло выдавил он. — Я не знаю! Я проснулась — а его нет… — слёзы хлынули горячими, неудержимыми потоками. — Ты знал?! Ты знал, что он собирается уйти, и ничего мне не сказал?! Она ударила его кулаком в грудь. Раз. Второй. Третий. Сильнее. Злее. — Почему ты молчал?! Почему ты всегда всё решаешь за нас?! Почему ты его не остановил?! Сатору стоял неподвижно, принимая каждый удар. Только челюсть сжалась так, что побелели скулы. — Я не знал… — глухо сказал он. — Думал, у нас ещё есть время… Ваэми выдохлась. Кулаки бессильно упали. Ноги перестали держать. Сатору шагнул вперёд и сжал её в объятиях — крепко, отчаянно, почти до хруста костей. Она уткнулась лицом в его грудь и зарыдала по-настоящему — громко, навзрыд, с надрывом, как будто внутри что-то окончательно разорвалось. Он молчал. Только крепче прижимал её к себе, а его руки мелко дрожали. В этот момент оба поняли: мир, который они знали, только что треснул пополам.
