Ещё раз

Кацуки сидел на холодном бетоне, сжимая в кулаке окурок, который давно потух. Перед глазами всё плыло - то ли от дыма, то ли от чего-то другого, чего он себе не позволял так долго, что мышцы лица забыли, как это делать. - Ёбаный нытик! Идиот… слабак... ничтожество! Раньше эти слова летели в Деку. Теперь они жгли его самого. Он чувствовал, как по щеке скатывается капля. Горячая. Солёная. Последнее унижение - плакать, как ребёнок, на крыше, как какой-то дешёвый герой из мыльной оперы. - Блять! - выдохнул он, и голос сорвался, превратившись в хрип. Капля упала. Он услышал, как она ударилась о бетон. Странно. Обычно слёзы падают бесшумно. А эта звякнула, как стеклянный шарик. Кацуки опустил взгляд. Капля не растекалась. Она лежала на сером бетоне, переливаясь в свете уличных фонарей, круглая и идеальная, как хрустальный шарик. И внутри неё что-то двигалось. Кацуки замер. В груди ёкнуло. Капля росла. Она пульсировала мягким золотистым светом, расширяясь, поднимаясь, превращаясь в вертикальную поверхность. Овальную, неровную по краям, но гладкую, как вода в безветренный день. Она была размером с дверь. И в ней отражалось нечто, что Кацуки никак не мог объяснить. Там была река. Маленькая, извилистая, с мутной водой после дождя. Там было небо, серое, низкое, каким оно бывает в конце весны. Он знал это место, этот день, этот момент. Кацуки успел только сделать судорожный вдох, как мир вкруг закружился и его затянуло прямо в стекло. Он обнаружил себя по пояс в ледяной воде. Посмотрел на маленькие, ладони - мягкие, без мозолей, без шрамов. Вокруг пахло тиной, мокрыми камнями и весной. Той самой - тихой, спокойной, без героев, без злодеев. - Каччан! - голос был высоким, испуганным, таким родным, что у Кацуки перехватило дыхание. Он поднял глаза. На берегу, весь в грязи, запыханный, с разбитой коленкой, стоял Изуку. Маленький. Худой. С огромными зелёными глазами, в которых плескался страх за него, за Каччана, который только что упал с большой высоты прямо в реку. - Держись, Каччан! Он протянул ладонь. Маленькую. Дрожащую. Отчаянную. Кацуки смотрел на эту руку. В его голове всё ещё гудело от только что пережитого: от слёз на крыше, от зеркала, которое поглотило его целиком. Он не знал, как здесь оказался. Не знал, надолго ли. Не знал, проснётся ли завтра в своей постели или навсегда останется в этом маленьком теле. Но он знал одно. В этот раз он не оттолкнёт. Медленно, очень медленно, словно боясь спугнуть мираж, Кацуки протянул руку в ответ. Пальцы сомкнулись на запястье Изуку - таком тонком, таком хрупком, таком чистом, без шрамов и боли. Кацуки как загипнотизированный смотрел на эту руку. На эти глаза, которые смотрели на него с надеждой, даже после всего, что он сделал. Даже после того, что он сделает... -Каччан? - голос Изуку дрогнул. - Ты в порядке? Ты… ты плачешь? Кацуки поднёс руку к лицу. Пальцы коснулись мокрых щёк. Он не знал, откуда слёзы - от холода, от осознания или от того, что он снова видит этого мальчика. - Изуку, - сказал он. Голос прозвучал чужим - детским, высоким, но интонации были взрослыми, слишком взрослыми для пятилетнего ребёнка. Изуку моргнул, не понимая. - Спасибо, - сказал Кацуки. - Что протянул руку. Изуку замер. Его глаза стали огромными, круглыми, как блюдца. Никогда в своей короткой жизни он не слышал от Каччана этих слов. Никогда не видел такого взгляда - не злого, не презрительного, а… сожалеющего? Благодарного? - Каччан? - повторил он тихо, неуверенно. Кацуки отпустил его руку, но не убрал свою. Он положил ладонь на зелёную макушку, чувствуя, как волосы липнут к мокрым пальцам. - Всё будет хорошо, - сказал он. - Я теперь… я всё исправлю. Он не знал, поймёт ли этот маленький Деку его слова. Не знал, запомнит ли. Но он знал, что сейчас, здесь, он сделает всё иначе. Кацуки вытащил себя на берег. Не оттолкнул Изуку, а удержал его ладонь, когда тот поскользнулся на мокрой траве. Не ударил, а сказал: «Ты молодец, что не испугался». Он видел, как меняется лицо Изуку. Как уходит из глаз ожидание удара. Как робкая улыбка касается губ. - Каччан… ты… ты не злишься? - спросил Изуку, и в его голосе было столько недоверия, что у Кацуки сжалось сердце. - Нет, - сказал он. - Не злюсь. Это было так легко. Сказать. Сделать. Стать другим. Быть другим. Он шёл домой рядом с Изуку, чувствуя, как маленькая рука то и дело касается его локтя - проверяет, не исчезло ли волшебство. Кацуки улыбался. Шёл нога в ногу с крошкой Изуку и неперставая думал: «Это мой шанс. Я всё могу исправить. Я буду рядом. Я стану ему другом, напарником, всем, кем он захочет. Я не позволю себе быть тем монстром, который унижал его годами. Я…» Он чувствовал, как внутри разливается тепло. Надежда. Уверенность. «Я люблю тебя, - думал он, глядя на зелёную макушку. - Я так долго не понимал этого. Но теперь я здесь. И я всё сделаю правильно». Они дошли до перекрёстка, где их дороги расходились. Изуку остановился, неуверенно теребя край футболки. - Каччан… мы завтра пойдём в парк? - спросил он, и в голосе была робкая надежда. - Вместе? Кацуки кивнул. — Да. Вместе. Изуку улыбнулся той самой улыбкой, которую Кацуки помнил с детства, но которую так редко видел обращённой к себе. Светлой. Открытой. Доверчивой. - Пока, Каччан! - крикнул Изуку и побежал к своему дому, обернувшись на мгновение, чтобы убедиться, что Каччан смотрит ему вслед. Кацуки смотрел. И чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Хотелось кричать. Прыгать. Счастье переполняло маленькое тело Бакуго. «Я исправлю всё, — думал он, провожая фигурку Изуку глазами. - Я не буду тем, кем был. Я буду…» Он не закончил мысль. Мир дёрнулся.