Ещё раз

Мир дёрнулся. Как плёнка в проекторе, как картинка, которую кто-то резко переключил. Цвета поплыли, звуки растянулись в низкий гул, и Кацуки почувствовал, как его выворачивает наизнанку - без боли, но с ощущением, что всё внутри перестраивается, ломается, собирается заново. Он открыл глаза. Потолок. Классная доска. Парты. Запах мела, пота, дешёвых духов. В уши ударили звуки - крип стульев, шепотки, смешки. Он сидел за партой. Тело было больше - не взрослое, но уже не детское. Подростковое. Неуклюжее. И в голове, помимо его собственных мыслей, пульсировало что-то чужое. Воспоминания. Не его. Но такие яркие, такие реальные, что он не мог их отличить от своих. «Средняя школа. Альдера. Второй год. Этот придурок Деку всё ещё таскается со своим блокнотом. Достал уже. Сегодня он опять пялился на меня на перемене. Надо проучить его, чтобы знал своё место». Кацуки сжал зубы. Это были не его мысли. Это были мысли того Кацуки, чьё тело он сейчас занимал. И они текли сквозь него, как грязная вода, оставляя после себя отвращение. «Нет, - подумал он. – Ты не сделаешь это!» Но он опоздал. Тело двигалось само. Или он двигал его, подчиняясь инерции, привычке, той чужой памяти, которая была сильнее его воли. Он встал. Он повернулся. Он увидел Деку. Зелёные волосы. Огромные глаза. Блокнот в руках - тот самый, в который он записывал героев, их причуды, их слабости. Тот самый, который Кацуки столько раз вырывал и топтал. Деку смотрел на него. В его глазах не было страха. Был вопрос. Была надежда - та же самая, что в детстве, у реки. - Каччан? - тихо спросил он. И Кацуки почувствовал, как чужая память накрывает его с головой. Злость. Презрение. Желание унизить, поставить на место, напомнить этому ничтожеству, что он никто. Желание, которое было таким сильным, таким родным, что на секунду Кацуки не понял - это он или не он. Рука поднялась сама. Кулак вспыхнул. Маленькие взрывы заплясали на пальцах, освещая лицо Изуку оранжевым светом. - Ты опять за своё, Деку? - голос сорвался с губ, хриплый, подростковый, полный яда. - Вечно ты под ногами путаешься. Что у тебя там? Опять записываешь, кто как срать ходит? Смешки. Шёпот. Одноклассники наблюдали, кто с интересом, кто со страхом. А Деку… Деку смотрел на него. И в его глазах, в этих огромных зелёных глазах, Кацуки увидел то, что помнил слишком хорошо. Не страх. Не ненависть. Предательство. Он снова сделал это. Он снова поднял руку. Он снова стал тем монстром. - Каччан, - тихо сказал Изуку, и в его голосе не было злости. Была усталость. - Я просто проходил мимо. - Проходил мимо? - чужая злость пульсировала в висках. - Ты везде, куда я ни пойду! Следишь за мной, придурок? Думаешь, станешь героем, если будешь подсматривать за тем, как я тренируюсь? Кулак поднялся выше. Взрывы стали громче. Кацуки пытался остановиться. Изо всех сил, всей своей волей, всем тем, что он понял на крыше, всем отчаянием, которое разрывало его там, в будущем, где Деку говорил «люблю тебя» в трубку не ему. «Остановись. Пожалуйста. Остановись. Не делай этого. Не снова». Но тело не слушалось. Потому что это тело принадлежало Кацуки, который ещё не знал. Который ещё не плакал на крыше. Который ещё не видел зеркало из слезы. Который всё ещё думал, что сила - это всё, а слабость - презирается. - Я… - начал Изуку, и в его голосе мелькнуло что-то - может быть, попытка защититься, может быть, просто желание исчезнуть. Кулак опустился. Взрыв был несильным - ровно настолько, чтобы обжечь, напугать, оставить красный след на щеке, но не покалечить. Кацуки знал этот взрыв. Он помнил его. Он делал это сотни раз. Изуку отшатнулся, закрывая лицо руками. Блокнот выпал, упал на пол, раскрывшись на странице с заметками о героях. - Идиот, - услышал Кацуки свой голос, чужой и родной одновременно. - Мечтаешь стать героем? У тебя даже причуды нет. Ты никто. Ты всегда будешь никем. Слова вылетали сами. Каждое как пощёчина. Каждое как удар ножом в то самое место, которое он так хотел защитить. Он видел, как лицо Изуку становится белым. Как дрожат губы. Как в глазах появляется что-то новое - не боль, не страх, а что-то более страшное. Ненависть. Тихая. Холодная. Ненависть человека, который понял, что надеяться не на что. - Ты прав, - тихо сказал Изуку. - Наверное, я действительно никто. Он нагнулся, поднял блокнот, отряхнул его от сажи взрыва. И ушёл. Не оглядываясь. Кацуки остался стоять посреди класса, чувствуя, как чужая злость медленно отпускает его, оставляя после себя пустоту. И в этой пустоте его собственное отчаяние разрослось до размеров всей вселенной. «Что я наделал. Что я наделал. Я хотел… я же хотел…» Он опустился на стул. Руки дрожали - не от взрывов, от бессилия. Он прожил этот день. Весь. До конца. Как в тумане. Он видел, как Изуку сидит за своей партой, сжавшись в комок, и не смотрит в его сторону. Он слышал, как одноклассники перешёптываются, обсуждая утреннюю сцену. Он чувствовал, как внутри него борются двое - тот Кацуки, который был здесь всегда, который чувствовал удовлетворение от того, что поставил ничтожество на место, и тот Кацуки, который пришёл из будущего, который хотел разорвать себя на части за каждое сказанное слово. Он не знал, как себя вести. Не знал, что сказать. Он попытался подойти к Изуку после уроков, но тот посмотрел на него так, что слова застряли в горле. -Что, Каччан? - спросил Изуку. Голос был ровным, пустым. - Пришёл добить? - Я… - Кацуки сглотнул. - Я не хотел. - Не хотел? - Изуку усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего от того мягкого, доверчивого мальчика из реки. - Ты всегда хочешь. Ты всегда так делаешь. Зачем притворяться? Он ушёл. А Кацуки остался стоять в коридоре, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не знал, сколько времени у него есть. Не знал, когда его выкинет отсюда. Не знал, сможет ли он вообще что-то изменить. В ту ночь он не спал. Сидел на кровати, сжимая кулаки, и прокручивал в голове всё, что сделал не так, и чувствовал, как внутри него всё ещё пульсирует чужая ярость, остывающая, но не уходящая до конца. Почему? Вопрос бился в висках, не давая сосредоточиться. У реки он всё контролировал. Он протянул руку. Он сказал «спасибо». Он был собой - тем, кем стал после двадцати семи лет боли и осознания. А здесь… здесь он даже не успел ничего понять. Тело двигалось само. Слова вылетали сами. Как будто его настоящая личность была просто пассажиром, который с ужасом наблюдает, как машина несётся в пропасть. Почему? Кацуки закрыл глаза, пытаясь вспомнить ощущения. У реки он очнулся в своём детском теле и сразу почувствовал себя целым. Мысли были его. Чувства были его. Тело слушалось. Он мог управлять каждой мышцей, каждым вздохом. А здесь… Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Подростковые, с обожжёнными пальцами, с мозолями от тренировок. Здесь всё было иначе. С самого начала. Когда он очнулся в этом теле, в голове уже кто-то был. Целая личность. Со своей памятью. Своими привычками. Своей ненавистью к Деку. И эта личность не ушла. Она осталась пульсировать где-то на заднем плане, как грязь под ногтями, которую не вычистить. -Ты сильнее, - понял Кацуки. - В детстве ты ещё не сформировался. Был просто ребёнком. Злым, капризным, но ещё не сформированным. Его можно было «переписать». А здесь… здесь ты уже стал тем, кем я был. Жестоким. Ядовитый. Убеждённым, что Деку - ничтожество. И чем ты старше, тем больше в тебе жалкой злобы, ебаной обиды и конченых убеждений… поэтому тебя так тяжело подавить…. Он сжал пальцы, чувствуя, как под кожей закипают искры. Он пытается бороться. Его мысли путаются с его мыслями. Его ненависть поднимается, когда Кацуки думает о Деку. И он не может понять, где заканчивается он и где начинается тот, другой. - Вот в чём ловушка, - горько усмехнулся Кацуки. - В прошлом я был чистым листом. А здесь… здесь я уже написан. И я не могу просто стереть тебя… себя… Он откинулся на кровать, глядя в потолок. Значит, нужно действовать иначе. Зная себя, Кацуки решил, что бороться было бы бесполезно. А… переубеждать? Доказывать этому идиоту, который живёт в моём теле, что Деку - не враг? Что он… что он достоин уважения? Мысль казалась безумной. Как можно убедить собственную прошлую личность? Это всё равно что спорить с самим собой. Но другого выхода не было. Он не мог контролировать себя полностью - это было ясно. Значит, нужно было работать с тем, что есть. Шаг за шагом. День за днём. Пока этот злой, напуганный подросток, который живёт внутри, не начнёт видеть в Деку не соперника, не ничтожество, а… -А кого? - спросил он себя. - Кем он должен стать для меня? Другом? Напарником? Тем, кого я… Он не договорил. В груди снова заныло то самое чувство, которое он носил в себе столько лет, но так и не смог назвать. - Я люблю его, - просто сказал он себе. – Мне похуй, что ты там думаешь. Ты нихуя не знаешь. И я не уйду отсюда, пока не сделаю так, чтобы ты, ебаный мудак, перестал делать ему больно. Он закрыл глаза. Утром он пойдёт в школу. Утром он попробует снова. Медленно. Осторожно. Не ломая себя-прошлого, а меняя его изнутри. Он не знал, сколько времени у него есть. Не знал, когда его выкинет в следующую вселенную. Но пока он здесь - он будет пытаться. «Завтра, - думал он. - Завтра я начну. Не резко. Постепенно. Я перестану кричать. Перестану взрываться. Может быть, если я буду просто… молчать. Не трогать его. Не замечать. А потом, когда он привыкнет, я…» Он не закончил мысль. Усталость взяла своё. Утром он пришёл в школу. Сел за парту. Ждал. Изуку вошёл в класс с опущенной головой. Прошёл к своему месту. Даже не посмотрел в сторону Кацуки. Это было больно, но ожидаемо. Кацуки сидел, сжимая ручку, и думал. План был - выждать. Не давить. Позволить Изуку самому сделать шаг, если он захочет. Может быть, через день, через два, через неделю. У него было время. У него была возможность. Так проходил урок за уроком. Перемена за переменой. Изуку опаздывал. -Где же ты? – шепнул одними губами Кацуки. Если честно, он чувствовал себя немного озабоченным: минуты не проходило, чтобы Кацуки не сверлил взглядом зеленую макушку, чтобы не ловил усталый взгляд изумрудных глаз, чтобы не сжимал ручку так сильно, что она грозила треснуть. Вся эта ситуация кипятила его кровь. Он не понимал, что именно происходит, но он получил шанс и не собирается просто так его проебать. Он поднял глаза к окну. Тень. Что-то промелькнуло за стеклом - быстрое, тёмное, слишком большое для птицы. Кацуки нахмурился. Сердце ёкнуло откуда-то из глубины, из того места, где жил опыт двадцатисемилетнего героя, который знал, как выглядит падающее тело. Он вскочил так резко, что стул упал. Одноклассники обернулись, кто-то охнул, кто-то засмеялся. - Бакуго, в чём дело? - рявкнул учитель. Но Кацуки уже не слышал. Он рванул к окну, распахнул его, перемахнул через подоконник, затем вниз, на школьный двор, активируя причуду на полпути, чтобы смягчить падение. Он бежал туда, где тень коснулась земли. И увидел. Трава была зелёной, свежей, утренней. На ней, неестественно вывернувшись, лежало тело. Маленькое. Худое. В школьной форме, которую Кацуки знал слишком хорошо. Зелёные волосы разметались по газону. Глаза были открыты. Большие. Зелёные. Пустые. Изуку смотрел в небо. Его лицо было спокойным. На губах застыло что-то. Может быть, удивление, может быть, сожаление. Из-под головы медленно растекалась кровь, тёмная, густая, впитываясь в землю. - Нет, - сказал Кацуки. Голос сорвался, превратился в хрип. - Нет, нет, нет… Он упал на колени. Руки тряслись. Он протянул их к лицу Изуку - и отдёрнул, потому что боялся коснуться, боялся, что это правда. - Деку, - прошептал он. - Деку, вставай. Это шутка, да? Ты… ты решил напугать меня? Вставай, ну же! Я… я больше не буду. Я обещаю. Я всё сделаю. Я… я стану другим. Только встань. Пожалуйста. Пожалуйста, Деку… Ответа не было. Кацуки схватил его за плечи, приподнял, прижал к себе. Тело было тёплым. Ещё тёплым. Но неживым. - Нет! - закричал он. - Нет, не смей! Что за хуйня?! Ты не можешь! Ты не… ты же должен был стать героем! Ты же… ты… ты должен был жить! Слёзы текли по лицу, падая на зелёные волосы, на бледную щёку, на приоткрытые губы, которые никогда больше не скажут «Каччан». В груди что-то разрывалось. Не сердце - нечто большее. Вся вселенная, которую он выстроил вокруг этого человека, рушилась, давила его, заставляла задыхаться. «Это ты убил его, - пронеслось в голове. - Это ты... Вчера. Своими словами. Кулаком. Добил его так, что он не выдержал…» Где-то за спиной кричали. Учителя. Ученики. Кто-то вызывал скорую. Кто-то пытался оттащить его. Но Кацуки ничего не слышал. Он сжимал в руках тело Изуку, чувствуя, как оно становится всё холоднее, и понимал, что это его вина. Вся. Полностью. Без остатка. «Я должен был всё исправить! Я должен был…»