Ещё раз

Сначала была темнота. Потом - звуки. Гул города, далёкие сирены, шум машин. И запах - железо, бетон, что-то ещё. Что-то, что он узнал бы из тысячи. Кровь. Кацуки лежал на чём-то твёрдом. Холод пробирался сквозь одежду, сквозь кожу, в самое нутро. Он попытался пошевелиться - тело слушалось плохо. Взрослое тело. Не подростковое. Его тело. Но не его. Чужая память ударила, как поезд. «Двадцать лет. Герой. Рейтинг - четвёртый. Лига злодеев уничтожена. Война закончена. Всё кончено. Всё…» Кацуки открыл глаза. Он лежал на крыше. Высоко. Очень высоко. Внизу раскинулся город - знакомый и чужой одновременно. Те же кварталы, те же огни. Но что-то было не так. Что-то отсутствовало. Какая-то важная деталь, которую чужая память не давала, прятала, защищала. Он сел. Тело болело. Не раны… пустота. Как будто внутри вырезали что-то важное, а оставшееся зашили кое-как, чтобы просто не развалилось. Он поднял руку. Пальцы дрожали. На запястье - шрамы. Старые, белые. Не от битв. Другие. Чужая память снова дёрнулась, но Кацуки оттолкнул её. Не сейчас. Сначала он должен понять, где он. Должен найти… Он замер. Найти кого? Мысль пришла сама собой, такая естественная, такая привычная: «Где Деку?» Но память молчала. Не давала ответа. Словно там, где должно было быть имя, лицо, голос - зияла дыра. Кацуки встал. Ноги дрожали. Он подошёл к краю крыши и посмотрел вниз. Город жил своей жизнью. Люди, машины, огни. Где-то вдалеке пролетел герой - чужой силуэт, незнакомая причуда. «Это не мой мир, - подумал Кацуки. - Это очередная вселенная. Я должен найти Деку. Я должен…» Он не договорил. Потому что в этот момент чужая память наконец сдалась. Или перестала защищать. Или просто не могла больше скрывать правду. Она накрыла его с головой. Экзамен в Юэй. Деку спасает Очако от гигантского робота. Все видят. Всемогущий видит. Он выбирает его. Всё идёт по плану. Лето. Камино. Лига злодеев похищает Бакуго. Деку, Шото и Эйджиро приходят спасать. Всё идёт по плану. Шигараки. Война. Финальная битва. Деку дерётся с ним один, чтобы остальные успели эвакуировать город. Кацуки прорывается к нему, но опаздывает. Опаздывает. Кацуки видел это как наяву. Руки Шигараки, тянущиеся к Изуку. Зелёные глаза, расширенные от ужаса. Крик, который он не успел издать. И тишина. Они нашли его под обломками. Тело было… чужая память не давала деталей. Только цвет. Красный. Слишком много красного. Кацуки не помнил, как добил Шигараки. Не помнил, как закончилась война. Он помнил только одно - как стоял на коленях в грязи и держал остывающую руку. Такую маленькую. С разбитыми пальцами, которые когда-то так отчаянно сжимали блокнот с героями. Прошло три года. Три года, как Деку нет. Три года, как Кацуки живёт в мире, где нет солнца. Где каждое утро начинается с того, что он открывает глаза и вспоминает. Где каждое движение - через силу. Где он стал героем, каким его хотели видеть. Спас сотни, тысячи. Но его... Три года. Он больше не кричит. Не взрывается. Не живёт. Просто существует. Ходит на патрули. Убивает злодеев. Возвращается в пустую квартиру. Ложится на кровать и смотрит в потолок. Иногда он приходит сюда. На эту крышу. Туда, где в другой жизни они могли бы стоять рядом. Где Деку мог бы смеяться, говорить о глупостях, смотреть на звёзды. Но Деку не смотрит на звёзды. Потому что Деку мёртв. Кацуки вынырнул из чужой памяти, как из ледяной воды. Лёгкие горели. В груди разрывалось что-то огромное, невыносимое. Это не мой Деку, - сказал он себе. - Это не мой мир. Это не мой… Но боль была его. Она пропитала это тело, эту душу, этот мир. Три года чужой боли обрушились на него, и он не мог дышать. Он упал на колени. Руки вцепились в бетон, царапая пальцы до крови. - Нет, - прошептал он. - Нет, нет, нет… Но это было правдой. Он чувствовал это каждой клеткой. Каждым воспоминанием, которое не принадлежало ему, но стало его. Он видел похороны. Толпу героев. Урараку, которая не могла стоять. Всемогущего, который выглядел ещё старше своих лет. И себя - стоящего в стороне, с каменным лицом, с пустыми глазами. Он не плакал. Он не мог. Слёзы застряли где-то внутри, превратившись в ледяной ком, который не таял три года. Он видел квартиру. Свою. В ней не было ничего личного. Ни фотографий, ни вещей, ни… ничего. Только форма на стуле, да пустой холодильник. Иногда заходил Киришима. Пытался вытащить куда-то. Пытался поговорить. Кацуки слушал, кивал, но не слышал. Потому что без Деку мир потерял звук. Он видел, как каждый день проходит мимо дома Изуку. Не заходит. Не может. Просто стоит напротив, смотрит на закрытые ставни и вспоминает. Как тот улыбался. Как морщил нос, когда волновался. Как говорил «Каччан» - так, будто это имя было самым важным в мире. И каждый раз, стоя там, он хотел закричать. Хотел взорвать всё вокруг. Хотел разрушить этот мир, который посмел забрать у него Деку. Но он не кричал. Он стоял молча. А потом уходил. Потому что кричать было некому. Потому что Деку всё равно не услышит. Кацуки сидел на холодной крыше, сжимая кулаки, и чувствовал, как чужая боль разрывает его на части. Как ты живёшь? Как можно жить с этим? Как можно просыпаться каждый день и знать, что его нет? Что никогда больше не будет? Кацуки поднял голову к небу. Звёзд не было видно - городские огни забивали их свет. Или, может, их просто не было. Может, в этом мире звёзды погасли вместе с Деку. - Что мне делать? - спросил он вслух. Никого. Тело, в котором он находился, не отвечало. Оно просто… ждало. Как ждало всё это время. Чего-то. Может быть, конца. Кацуки встал. Ноги слушались плохо, но он заставил себя двигаться. Он не знал, зачем идёт. Не знал, куда. Но он должен был увидеть. Должен был понять. Он шёл по городу, и каждый шаг отдавался в висках чужой памятью. Вот здесь Деку спас кошку. Здесь они вместе ели мороженое после тяжёлого патруля. Здесь Деку улыбнулся ему впервые после того, как они помирились. А здесь - здесь ничего не было. Потому что после войны Изуку не стало. Кацуки остановился у знакомого дома. Ставни закрыты. Краска на двери потрескана. На почтовом ящике - табличка «Мидория». И маленький букетик цветов, привязанный к ручке. Свежий. Кто-то был здесь сегодня. Кацуки стоял и смотрел. В чужой памяти не было воспоминаний о том, что было внутри этого дома после… после того дня. Мать Изуку переехала. Не смогла жить там, где каждая стена помнила его шаги. Дом опустел. Но Кацуки приходил сюда каждую неделю. Просто стоял. Просто смотрел. Почему? - спросил он себя. - Зачем ты мучаешь себя? Но он знал ответ. Потому что если перестать приходить, если перестать помнить, то Деку исчезнет окончательно. А пока есть это место, пока есть цветы на двери, пока есть тот, кто помнит - он всё ещё здесь. Немножко. Совсем чуть-чуть. Но здесь. Кацуки протянул руку и коснулся дверной ручки. Холодный металл обжёг пальцы. - Я не знаю, что делать, - прошептал он. - Я не знаю, как это исправить. Он не знал, к кому обращается. К Деку? К себе? К той пустоте, которая жила внутри этого тела? Но ответа не было. Только ветер шумел в листве, да где-то далеко выла сирена. Кацуки отступил от дома. Развернулся и пошёл прочь. Не потому, что хотел уйти. А потому, что не мог больше стоять там, где когда-то был дом, а теперь - памятник. Он бродил по городу до самого утра. Не мог остановиться. Не мог найти покоя. Всё, что он видел, всё, к чему прикасался, было пропитано чужой болью. Он зашёл в парк, где они тренировались. Пусто. Качели скрипели на ветру. Он зашёл в кафе, где они пили чай после миссий. Официантка грустно посмотрела на него. Она принесла зелёный чай, хотя он не заказывал. Просто поставила перед ним и тихо сказала: «Мы всё ещё помним его. Он любил этот чай». Кацуки сидел, сжимая в руках горячую кружку, и чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Он не пил. Не мог. Просто смотрел на зелёную жидкость и вспоминал, как Деку дул на чай, потому что всегда обжигался. Как смеялся над собой. Как говорил: «Каччан, как ты можешь пить такой горячий чай?». Он оставил чай нетронутым. Вышел из кафе и больше не оглядывался. К утру он оказался на кладбище. Он не помнил, как сюда пришёл. Просто вдруг понял, что стоит перед знакомой могилой. Камень был серым, простым. Без излишеств. Только имя, даты и короткая надпись: «Герой, спасший нас всех». Кацуки смотрел на это имя и не мог дышать. Мидория Изуку. Внутри него что-то сломалось. Та плотина, которую чужое тело строило три года, рухнула в один миг. Он упал на колени перед могилой, вцепился пальцами в холодную землю и закричал. Не словами. Просто звуком. Тем, который вырывается из самого дна, из того места, где живёт боль, не имеющая имени. Он кричал, пока не сорвал голос. Пока слёзы не потекли по лицу, смешиваясь с грязью. Пока внутри не осталось ничего, кроме пустоты. - Прости, - прошептал он, когда голос окончательно сел. - Прости, что не успел. Прости, что не спас. Прости, что живу, а ты… Он не мог закончить. Он сидел на коленях перед могилой Изуку, сжимая в руках холодную землю, и чувствовал, как чужая боль становится полностью его. Как три года чужого молчаливого отчаяния разрывают его на части. Он понимал, что это не его Деку, не его мир, не его боль, но какая разница, когда ты держишь в руках землю с могилы человека, которого любишь? Какая разница, в какой вселенной он умер? Я любил его, - голос был тихим, ровным, как будто говорил о чём-то, что случилось не с ним. - Я понял это слишком поздно. В день, когда он ушёл. Когда я стоял на коленях и держал его руку. Тогда я понял. Что всё это время - злость, ненависть, презрение - всё это было просто страхом. Страхом, что он станет сильнее меня. Страхом, что он не нуждается во мне. Страхом, что он… что он никогда не посмотрит на меня так, как я хотел. Кацуки не мог дышать. Он чувствовал это. Каждое слово отдавалось в его собственном сердце, потому что он сам прошёл через это. В другой вселенной. В другой жизни. Но боль была та же. А теперь его нет, - продолжил голос. - Три года. Я прихожу сюда каждую неделю. Стою у его дома. Сижу на этой крыше. И думаю. О том, что мог бы сказать. Что мог бы сделать. Что мог бы… быть другим. Он замолчал. Кацуки чувствовал, как внутри него пульсирует чужая боль. Такая же, как его собственная. Такая же глубокая. Такая же безнадёжная. Он жив, - вдруг сказал внутренний голос. - В твоём мире. Это был не вопрос. Да, - ответил Кацуки. - Он жив. Он герой. Он счастлив. Счастлив? - в голосе появилось что-то - тоска? Надежда? - С кем? Кацуки помолчал. С Ураракой, - сказал он. - Они вместе. Он… он любит её. Тишина. Такая долгая, что Кацуки подумал, что голос ушёл. Но потом он услышал тихий, почти неслышный смех. Конечно, - сказал тот, другой. - Конечно, с ней. Она всегда была рядом. Всегда верила в него. Всегда была добра. А я… я только делал больно. Я тоже, - сказал Кацуки. - Я тоже делал больно… Но ты изменился, - сказал внутренний голос. - Я чувствую. Ты другой. Не такой, как я. Я был таким, - ответил Кацуки. - Я ненавидел его. За человека не считал. Призирал… но потом… потом я понял, какой он на самом деле. И я изменился. Не сразу. Не легко. Но я изменился. Как? - спросил голос. - Как ты смог? Кацуки посмотрел на могилу. На серый камень. На имя, которое он никогда не сможет забыть. Я держал его мёртвым в руках, - сказал он. - В другой вселенной. Я опоздал. Я не успел. И тогда я понял, что если есть хоть один мир, где он жив, где я могу всё исправить - я должен попробовать. Я должен стать другим. Ради него. Тишина. А потом голос сказал: Я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если не со мной. Даже если с ней. Я просто хочу, чтобы он был жив. Чтобы он улыбался. Чтобы он смеялся. Чтобы он дул на чай. Писал в блокноте. Чтобы он… чтобы он был. Кацуки чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое. Сквозь холод, сквозь боль, сквозь три года пустоты. Он жив, - сказал Кацуки. - В моём мире. Он жив. И я сделаю всё, чтобы он оставался счастливым. Обещаешь? - голос дрогнул. - Ты обещаешь, что он будет счастлив? Обещаю, - сказал Кацуки. - Я не знаю, смогу ли я быть с ним. Не знаю, выберет ли он меня. Но я сделаю всё, чтобы он был счастлив. Даже если это будет не со мной. Он чувствовал, как внутри него что-то меняется. Как чужая боль, которая была такой тяжёлой, такой всепоглощающей, начинает отпускать. Не исчезать, но становиться легче. Спасибо, - прошептал внутренний голос. - Спасибо, что пришёл. Спасибо, что сказал. Спасибо, что… что он жив. Где-то. В какой-то вселенной. Он жив. Кацуки сидел на коленях перед могилой. Земля была холодной. Камень - серым. Но внутри него, там, где только что была только чужая боль, появилось что-то ещё. Тепло. Надежда. И прощание. Я пойду,  сказал Кацуки. - Мне нужно возвращаться. В свой мир. К нему. Иди, - ответил голос. - Иди к нему. Не жди. Не бойся. Скажи ему. Пока не поздно. Пока он рядом. Пока он дышит. Пока он может услышать. А ты? - спросил Кацуки. - Что будет с тобой? Тишина. А потом голос сказал: Я, наверное, пойду домой. В первый раз за три года. Сниму форму. Лягу на кровать. И, может быть, завтра… завтра я проснусь и вспомню, что он жив. Где-то. В какой-то вселенной. Он жив. И этого… этого достаточно. Кацуки почувствовал, как внутри него становится пусто. Не больно. Не страшно. Просто голос ушёл. Или уснул. Или просто перестал быть чужим. Он остался один. С могилой. С именем. С болью, которая больше не была чужой. Он поднялся. Посмотрел на серый камень. Надпись: «Герой, спасший нас всех». - Я не забуду. Я передам ему. Твою любовь. Твою боль. Твоё прощение. Я передам. Он повернулся и пошёл прочь. Шаги были тяжёлыми, но ровными. Он не знал, сколько ещё миров ему предстоит пройти. Не знал, что ждёт его в следующей вселенной. Но знал одно: он вернётся в свой мир. И он скажет. Всё. Не утаивая. Не боясь. Не ждя. Потому что теперь он знал, что такое - не успеть. И он никогда не позволит этому случиться снова. Мир дёрнулся. Но на этот раз Кацуки не сопротивлялся. Он закрыл глаза и позволил себе уйти.