Ещё раз

Он открыл глаза. Кацуки был на крыше. Там же где курил. Там же где плакал. - Не может быть… -выдохнул он. Кацуки прислушался к себе. К тем уголкам сознания, где обычно шептались чужие голоса, сопротивлялись, ненавидели, боялись. Тишина. Абсолютная, полная тишина. Никто больше не жил в его голове. Не рычал. Не просил. Не боялся. Только его собственные мысли. Только его собственная боль. Только его собственная любовь. Я вернулся. Рассвет только начинался. Небо на востоке розовело, город просыпался, где-то внизу заурчал первый грузовик, ветер трепал волосы, пахло дождём. Всё было как обычно. Как будто он не уходил. Как будто не прожил несколько недель в чужих телах, не держал в руках мёртвого Деку, не учил дышать напуганного мальчишку, не прощался с ним на крыше под закатом. Как будто это был просто сон. Но это был не сон. Кацуки чувствовал это каждой клеткой. Чувствовал, как внутри него пульсирует чужой опыт. Как знания, полученные в других мирах, въелись в него, стали с ним единым целым. Теперь он знал, каким может быть Деку. Сломленным, но живым. Мёртвым. Напуганным, но верящим. Он знал, какой может быть их любовь - та, что в другой вселенной, возможно, уже расцвела, или та, что так и не случилась. И он знал, что больше не хочет ждать. Он встал. Ноги дрожали. Не от слабости - от нетерпения. От желания, которое он сдерживал годами, которое подавлял, закапывал, прятал за злостью и презрением. Кацуки взял телефон. Экран загорелся. Сообщения. Пропущенные звонки. Киришима спрашивал, где он пропадал вчера после работы. Мать прислала напоминание о семейном ужине. Рейтинговое агентство интересовалось, почему они потеряли с ним связь на несколько часов. Кацуки пролистал всё это не глядя. Открыл контакты. Нашёл нужное имя. Деку. Палец завис над кнопкой вызова. Он смотрел на имя. На чёрные буквы на белом фоне. Вспоминал, как поклялся больше не ждать. - Чёрт, - выдохнул он. И нажал. Гудки. Один. Два. Три. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что скажет. Не знал, как начнёт. Знал только, что должен. Четвёртый гудок. - Алло? - голос сонный, с хрипотцой. Такой родной. Такой живой. - Бакуго-кун? Кацуки не мог говорить. Горло сжалось. Он слышал его голос - живой, настоящий, здесь. Не в другой вселенной. Не в воспоминаниях. Здесь. Рядом. - Бакуго-кун? - в голосе появилось беспокойство. - Ты там? Что-то случилось? Кацуки закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. - Деку, - сказал он. Голос был хриплым, чужим. - Ты… ты дома? - Э… да, я дома, - Изуку явно растерялся. - У нас же сегодня выходной. Ты забыл? - Я знаю, - Кацуки помолчал. - Я сейчас буду. - Что? - Я сейчас буду, - повторил он и сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Он спустился с крыши. Побежал. Не к машине, не к такси - просто побежал, потому что не мог ждать ни секунды. Ветер свистел в ушах, лёгкие горели, но он не останавливался. Только вперёд. К нему. Знакомый дом. Знакомая дверь. Знакомый почтовый ящик. Всё как в той вселенной, где дом был пуст, а на ручке - букетик цветов. Но здесь ставни были открыты. Здесь за окнами горел свет. Здесь пахло утренним кофе и свежим хлебом. Кацуки нетерпеливо постучал. Дверь открылась. Изуку стоял на пороге. Живой. Настоящий. В старой футболке. С шрамом на щеке, оставшимся после той битвы, в которой он погиб в другой вселенной. С веснушками, которые стали заметнее за лето, с той самой родинкой у глаза, которую Кацуки не замечал. С растрёпанными зелёными волосами, в глупых тапочках с мордой собаки, которые Бакуго никогда не видел. Кацуки столького о нём не знал, и его распирало от желания узнать всё. Стать частью его жизни. Быть с ним. Быть его. Глаза Изуку были сонными, но живыми, готовыми к новому дню. - Бакуго-кун, - сказал он, в голосе было удивление. - Что случилось? Ты сказал, что скоро будешь, но я не думал, что так скоро… Ты в порядке? Выглядишь уставшим. Ты… ты плакал? Кацуки не знал, плакал ли он. Возможно. В той вселенной, на могиле. Или сейчас, на бегу. Он не помнил. Он помнил только, что должен сказать что-то важное. Но вместо этого он выдохнул: - Я хотел тебя увидеть. Изуку моргнул. - Что? - Я хотел тебя увидеть, - повторил Кацуки. - Просто… хотел убедиться, что ты здесь. Что ты жив. Тишина. Изуку смотрел на него широко открытыми глазами. - Бакуго-кун… - начал он, но Кацуки перебил. - Не называй меня так. Изуку замер. - Как? - Бакуго-кун. Зови меня… как раньше. Секунда. Две. Три. - Каччан? - голос Изуку дрогнул. - Ты… ты же не любил, когда я тебя так называл. Сказал, что это по-детски. Что мы выросли. - Я был идиотом, - сказал Кацуки. – Придурком. Уродом. Я много кем был. Но теперь… теперь я просто хочу, чтобы ты называл меня так. Изуку смотрел на него. В его глазах было удивление. - Каччан, - тихо сказал Изуку. - Что случилось? Ты… ты другой. Не такой, как вчера. Не такой, как все эти… годы. Что-то произошло? Кацуки сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он стоял так близко, что мог разглядеть каждую веснушку на лице Изуку. Каждый шрам. Каждый блик в глазах. Он жив. Он здесь. Он дышит. А в другой вселенной он мёртв... Хватит ждать. Хватит бояться. В горле билась фраза. Скажи. Скажи сейчас. Ты же поклялся. Ты прошёл через вселенные ради этого момента. Не молчи. Кацуки сжал кулаки. Пальцы дрожали. - Я люблю тебя, - выдохнул он и замолчал. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его удары слышны на всю улицу. Изуку замер. - Что? - Я люблю тебя, - повторил Кацуки. Громче. Твёрже. - С детства. С реки. С того момента, как ты протянул мне руку. Я просто был слишком глуп, чтобы понять. Слишком горд, чтобы признать. Слишком труслив, чтобы сказать. Изуку смотрел на него. Он не знал, как реагировать - Каччан… ты… ты с ума сошёл? Ты попал под какую-то причуду, которая лишает рассудка? Кацуки уже было не остановить. Плотину, которую он строил годами, прорвало. Слова вырвались. Потекли, как вода, такие же свободные и лёгкие. - Я ненавидел тебя. Думал, что ты слабый. Думал, что ты ничтожество. Думал, что ты смеёшься надо мной. А потом я понял, что на самом деле ненавидел себя. За то, что не мог быть как ты. За то, что ты был сильнее. Не телом. Душой. Ты никогда не сдавался. Никогда не становился злым. Ты просто продолжал верить. Даже в меня. Изуку не дышал. Его лицо побледнело. - Я причинил тебе столько боли, - продолжал Кацуки. - Наговорил столько ужасных вещей. Смеялся над твоей мечтой. Бил тебя. Каждый день. Каждый год. Я был идиотом. И я знаю, что не заслуживаю прощения. Не заслуживаю даже права стоять здесь и говорить это. Но я не могу больше молчать. Я не могу притворяться, что мне всё равно. Я не могу смотреть, как ты с ней… и делать вид, что это не разрывает меня на части. Изуку смотрел на него. В его глазах заблестели слёзы. - Что…что я, по-твоему, должен чувствовать сейчас? Что мне делать со всем этим?! -Прости. Я знаю, что опоздал. Знаю, что ты счастлив с ней. Я не прошу тебя уходить. Не прошу выбирать. Я просто… я должен был сказать. Если бы я не сказал сейчас, то никогда бы не сказал. И жалел бы об этом всю свою жизнь. Как жалел все эти годы. Изуку отвернулся. Провёл рукой по лицу. Кацуки видел, как дрожат его плечи. - Ты эгоист, Кацуки - сказал Изуку глухо. - Ты всегда был эгоистом. Думал только о себе. О своих чувствах. О своей боли. А как же я? Как же Очако? Как же всё, что мы построили? - Я знаю. - Ты ничего не знаешь! - голос Изуку сорвался. - Ты не знаешь, как я ждал. Как я надеялся. Как я думал, что если буду верить, если буду рядом, если буду тянуть руку снова и снова - то однажды ты возьмёшь её. А ты не брал. Ты отталкивал. Каждый раз. Каждый день. Каждый год. А потом появилась Очако. И я подумал: хватит. Хватит ждать. Хватит надеяться. Хватит делать больно себе. Я выбрал её. Потому что она была рядом. Потому что она верила в меня. Потому что она никогда не делала больно. Изуку замолчал. Слёзы текли по его щекам. Кацуки не сразу понял его слова. Они повисли в воздухе - тяжёлые, хрустальные, разбивающиеся о тишину утра. Изуку ждал. Он смотрел на Кацуки, и в его глазах была боль, и гнев, и надежда, которую он пытался задавить, и страх, который он не мог скрыть. А Кацуки стоял и переваривал. «Как я ждал. Как я надеялся. Как я думал, что если буду верить, если буду рядом, если буду тянуть руку снова и снова - то однажды ты возьмёшь её». - Ты… - голос Кацуки сорвался. - Ты ждал? Изуку усмехнулся. Горько. Сквозь слёзы. - Ждал. – коротко ответил он. Кацуки не мог дышать. Грудь сдавило. Изуку молчал. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. - А теперь ты приходишь, - прошептал он. - Через столько лет. И говоришь, что любишь. Что мне с этим делать? Что мне теперь делать? Кацуки смотрел на него. На зелёные волосы, на веснушки, на слёзы, на дрожащие губы. На человека, которого он любил всю жизнь. Которого он потерял по собственной глупости. Который ждал его. Годами. А он не пришёл. - Я не знаю, - сказал Кацуки. Голос был чужим, хриплым, сломанным. - Я не знаю, что тебе делать. Если бы я знал, что ты ждёшь… если бы я не был таким слепым… - Но ты не знал, - перебил Изуку. - Или не хотел знать. Какая разница? Результат один. Ты выбрал свою гордость. Свою злость. Свою ненависть. А я выбрал жизнь. Без ожидания. Без надежды. Без боли. Он замолчал. Отвернулся. Провёл рукой по лицу, вытирая слёзы. - Уходи, Каччан, - сказал он глухо. - Пожалуйста. Я не могу сейчас. Я не могу… мне нужно подумать. Просто уйди. Кацуки хотел сказать что-то ещё. Хотел взять его за руку. Хотел упасть на колени. Хотел объяснить, но не мог. Он понимал, что любые слова будут бессмысленными сейчас. - Прости, - сказал Кацуки. - Я… прости. Он развернулся. Сделал шаг. Потом ещё один. - Каччан, - голос Изуку остановил его. Кацуки замер, но не обернулся. - Ты… - Изуку запнулся. - Ты правда меня любишь? - Правда, - сказал Кацуки. Не оборачиваясь. Потому что если бы он обернулся, то не смог бы уйти. - Всегда любил. Даже когда ненавидел. Даже когда делал больно. Даже когда думал, что это не так. Ты был единственным. Всегда. Тишина. Долгая, тягучая, полная всего, что они не сказали за двадцать лет. - Уходи, - наконец сказал Изуку. Кацуки пошёл. Не оглядываясь. Потому что если бы он оглянулся, то увидел бы, как Изуку стоит на пороге, сжимая футболку, и плачет. И не смог бы уйти. А ему нужно было уйти. Потому что он причинил уже достаточно боли и не хотел делать ещё хуже. В грудь сдавило так, что невозможно было дышать. Я думал, что признание принесёт облегчение. Думал, что станет легче. Думал, что если скажу, то хотя бы перестану сожалеть. Но нет. Стало только хуже. В других вселенных мы были свободны. Там не было Очако. Не было обязательств. Там я мог рассчитывать хоть на что-то. А здесь… здесь я никто. Здесь я только испортил всё, что мог. Он вышел на набережную. Остановился у перил. Уставился на воду - мутную, серую, утреннюю. Зачем я это сделал? Зачем я сказал? Он прав. Я эгоист. Я думаю только о себе. О своей боли. О своей любви. А он теперь будет мучиться. Будет думать. Будет сомневаться. Будет винить себя. Зачем? Зачем я это сделал? Он закрыл глаза. Ветер трепал волосы. Где-то кричали чайки. Мир жил своей жизнью. А Кацуки стоял и чувствовал, как внутри него всё рушится. Та надежда, которую он нёс через четыре вселенные. Та уверенность, что он всё исправит. Та вера, что любовь победит. Ничего я не исправил. Только всё разрушил. Он был счастлив. У него была Очако. У него была нормальная жизнь. А я пришёл и перевернул всё. Зачем? Почему я не могу просто оставить его в покое? Он сжал перила так, что побелели пальцы. Потому что я люблю его. Потому что без него мир становится серым. Потому что я уже знаю, каково это - жить в мире, где его нет. И я не хочу больше никогда этого чувствовать. Но какая разница, что я чувствую? Какая разница, что я хочу? Он не мой. Он никогда не был моим. Я сам его потерял. Ещё тогда. В детстве. Когда оттолкнул его руку. Кацуки открыл глаза. Посмотрел на воду. На своё отражение - бледное, разбитое, с красными глазами. - Идиот, - сказал он себе. - Ты всегда был идиотом. Навсегда им и останешься. Он развернулся. Сделал шаг. И вдруг почувствовал. Мир дёрнулся. Сначала слабо, будто земля под ногами качнулась. Потом сильнее. Цвета поплыли, звуки растянулись в низкий, тягучий гул. Набережная, вода, чайки - всё начало расплываться, терять чёткость. - Что за? - прошептал Кацуки. – Опять? Он попытался удержаться. Вцепился в перила. Но пальцы проходили сквозь металл, как сквозь воду. - Нет! - крикнул он. - Я не хочу! Я не могу больше… Мир исчез.