Ещё раз

- Тогда поехали ко мне. Изуку замер. В его расширившихся глазах мелькнуло что-то - надежда, страх, сомнение. - Сейчас? - спросил он. - У тебя здесь какие-то дела? - Кацуки приподнял бровь, но в его голосе не было насмешки. Просто усталое, почти домашнее «ну чего ты тянешь». Изуку обвёл взглядом кабинет: разбросанные контрольные, потухший экран ноутбука, пустая кружка на полу, которую он так и не вымыл. Ничего важного. Ничего, что не могло подождать до завтра. - Нет, - ответил он. - Никаких. Кацуки кивнул. Протянул руку. Изуку посмотрел на его ладонь - широкую, с длинными пальцами, с бледными шрамами от старых взрывов. Он столько раз представлял себе этот момент и никогда не верил, что он настанет. Изуку поднял голову, посмотрел Кацуки в глаза. В них был только один вопрос - «пойдёшь?». Изуку вложил свою ладонь в его. Пальцы Каччана крепко сомкнулись, будто он боялся, что Изуку передумает и выдернет руку. Сборы заняли минуту. Изуку накинул куртку, сунул в карман телефон, ключи, взял портфель. На контрольные даже не взглянул. Кацуки уже стоял у двери, придерживая её плечом. И когда Изуку подошёл ближе, он снова протянул руку. Ладонью вверх. Как одолжение. Как обещание. Изуку взял её, не раздумывая. Пальцы сплелись крепко, привычно, будто делали это тысячи раз. Они вышли из кабинета не оглядываясь. В коридоре было темно. Только аварийные лампы тускло освещали путь. Кацуки шёл чуть впереди. Изуку смотрел на его спину - широкую, напряжённую, на мокрую футболку, облепившую лопатки и думал о том, как часто в детстве он смотрел на эту спину. Тогда она казалась неприступной стеной, за которой прятался весь мир. Каччан всегда уходил вперёд, а Изуку догонял, спотыкался, падал, но всё равно бежал. Сейчас Кацуки не убегал. Он просто шёл, держа его за руку. Изуку заметил, как тот замедлил шаг, почти неуловимо, чтобы поравняться. Их плечи коснулись друг друга. Изуку улыбнулся. Внутри разливалось тепло, но не то, от которого кружится голова. Другое. Ровное, глубокое, надёжное. То, что всегда было где-то внутри, просто он боялся его признать. Они спустились по лестнице, прошли мимо поста охраны. Сонный охранник проводил их удивлённым взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул, приветствуя знаменитого героя. Кацуки кивнул ему и потянул Изуку к выходу. Они вышли на крыльцо. На улице моросил мелкий дождь, почти туман, сырая взвесь, которая окутывала лицо, волосы, плечи. Кацуки остановился. Посмотрел на небо, потом на Изуку. Протянул руку, чтобы поправить воротник его куртки. Задержал взгляд на губах. Не сдержавшись, наклонился, поцеловал - легко, почти невесомо, в уголок губ. Будто пробуя. Будто проверяя, не исчезло ли волшебство. - Твоя машина далеко? - смущённо спросил Изуку. - Нет, почти у входа. - А если бы эвакуировали? - В такое время? - фыркнул Кацуки. - Только ты мог бы вызвать эвакуатор. Изуку мягко улыбнулся. - Побежали? - спросил Кацуки. Изуку кивнул. Они сорвались с места, не разжимая рук. По мокрому асфальту, мимо редких фонарей, оставляя за спиной тени. Машина Кацуки моргнула огнями. Он открыл пассажирскую дверь, и Изуку нырнул внутрь. Следом Кацуки упал на водительское сиденье и захлопнул за собой дверь. Тишина. Только капли барабанили по крыше и дыхание двоих - сбитое, тяжелое, живое. Кацуки повернул ключ, двигатель ожил, печка зашумела, дворники заскрежетали по стеклу, разгоняя водяную пыль. Он положил руку на рычаг коробки передач, но не тронулся. Посмотрел на Изуку. И вдруг щелчок. Что-то внутри него встало на место. Он вдруг понял - это не сон. Не очередная иллюзия. Не мир, из которого его выкинет через минуту. Изуку сидел рядом - бледный, исхудавший, с синяками под глазами, настоящий. Дышал, пах дождём и каким-то цветочным кондиционером для белья. Наверное, Очко выбирала. И от этой мысли перехватило дыхание. Очако. Очако. Очако. - Очако, - выдохнул Кацуки. Слово вырвалось прежде, чем он успел подумать. Изуку замер. Улыбка, только начавшая появляться, исчезла, как не бывало. - Что? - спросил он тихо. Кацуки смотрел на него, и в голове крутилось одно: как я мог забыть? Легко. Эта радость, это облегчение, этот долбанный покой, который накрыл его, когда Изуку ответил взаимностью - он затмил всё. Кацуки не думал о том, что между ними есть ещё кто-то. Не думал о том, что у Изуку есть жизнь, в которой он, Кацуки, не участвовал. Он просто… обрадовался. Как ребёнок. Как идиот. И забыл. Но этот запах... этот долбаный цветочный кондиционер лез в ноздри, напоминал, что у Изуку была другая жизнь. Какого хуя ты не спросил? Куда ты собрался везти его, не выяснив ничего? - Я забыл о ней, - сказал Кацуки. Голос прозвучал глухо, виновато. Кацуки смотрел на него. Вопрос крутился на языке, тяжёлый, вязкий, пугающий. Он боялся услышать ответ. - Деку, - сказал он. - Вы вместе? Изуку молчал. Теребил край куртки - нервная привычка, которую он ненавидел. - Мы расстались, - ответил он наконец. - Неделю назад. Кацуки тяжело выдохнул , будто из него вынули старую занозу. Провёл ладонью по лицу. Он не понимал, что испытывает. Внутри всё смешалось - облегчение, вина, страх, надежда. - Тебе поэтому было так хуёво? - спросил он хрипло. Изуку не поднял глаз. Только кивнул. - После твоих слов, - сказал он тихо. - Я думал, что схожу с ума. Я не мог есть, не мог спать, не мог работать. Всё время думал о тебе. О том, что ты сказал. О том, что ушёл. А потом смотрел на Очако и чувствовал себя… предателем. Кацуки сжал руль. В груди заскребло знакомое чувство - вина. Такая тяжёлая, что не выдохнуть. - Блять... прости, - сказал он. - Я сам виноват, - признался Изуку. Его пальцы уже нервно гоняли собачку от молнии вверх-вниз. - Ты всего лишь сказал правду. Всё остальное сделал я сам, - Изуку поднял голову, посмотрел на Каччана. - Поэтому не вини себя. Не знаю, расстались бы мы, если бы ты не появился, но я не жалею, что всё так вышло. Жалею, что сделал ей больно. Жалею, что не поступил иначе, не сказал ей сразу... но не жалею, что выбрал тебя. А ты... ты не боишься, что пожалеешь, Каччан? - В смысле? - Ну… - Изуку замялся, кусая губы изнутри. - Что если ты узнаешь меня ближе, увидишь, какой я на самом деле слабый, неуверенный, никчёмный… - он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от сухости. - и отвернёшься. Как тогда, в детстве. Как в школе. Кацуки резко выдохнул. - Ты, блять, серьёзно? Изуку поджал губы. Внутри всё сжалось - от стыда, от осознания, что его вопрос мог выглядеть оскорбительным для Каччана. Но страх оказался сильнее. Он всегда был сильнее. Изуку опустил голову, вцепился пальцами в край сиденья. Ждал. Зная, что Каччан, скорее всего, сейчас взорвётся, нагрубит, заставит замолчать. Кацуки сжал челюсть. В груди, действительно, клокотала злость, но не на Деку. На себя. Он хотел крикнуть: «Да как ты можешь так думать после всего, что было?!». Но понимал: Изуку может. Потому что он сам, собственными руками, выстроил эту стену недоверия. Потому что Кацуки сам своими руками, своими словами, своим многолетним «отойди, ничтожество» вбил в голову Изуку эту проклятую мысль: «Я недостаточно хорош». И теперь, спустя двадцать лет, Изуку сидел рядом, и боялся, что его снова отвергнут. Боялся, что его «слабость» станет причиной для ухода. Боялся, что Кацуки увидит его настоящего и разочаруется. - Пиздец, - прошептал он. И в этом коротком слове было всё: вся ненависть к себе за каждое «ничтожество», за каждый взрыв, обжёгший Изуку, за каждое презрительное «Деку» вместо «Изуку», за то, что не пришел раньше, за то, что не сказал раньше, за то, что позволил Очако занять место, которое принадлежало ему. И за то, что сейчас, когда Деку наконец рядом, он не находит нужных слов. Пауза затянулась. Изуку, не дождавшись ответа, нервно улыбнулся - той самой улыбкой, которую Кацуки ненавидел больше всего, потому что знал: она означает «я сдаюсь, бей, я готов». - Забудь. - голос был пустым, будто из него выкачали все эмоции. Пальцы замерли, перестали перебирать друг друга - лишь безжизненно упали на колени. Изуку отвернулся к окну. Вжался плечом в дверцу. Сделал вид, что смотрит на мокрую улицу, на размытые огни, на бесконечную ленту дождя. Будто не ждёт ответа. Будто его слова не имеют значения - лишь бы Кацуки не вспылил, не обиделся, не сказал что-то резкое, от чего внутри всё перевернётся. - Не обращай внимания. Я не то хотел сказать. Просто… нервы. Всё нормально. Кацуки посмотрел на свои руки, сжимающие руль. Пальцы дрожали. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел себя за то, что не мог просто взять и сказать. А это долбанное поведение Изуку - уйти в себя, спрятаться за стеной, сделать вид, что ничего не случилось, - только подливало масла в огонь. Кацуки чувствовал, как в кончиках пальцев начинают покалывать знакомые искры. Причуда откликалась на его состояние - на злость, на бессилие, на эту проклятую любовь, которую он не умел облечь в слова, так, чтобы Изуку поверил. Он сжал руль крепче, пытаясь подавить вспышку. Блять, успокойся. Не сейчас. Не рядом с ним. Приди в себя. Кацуки глубоко вдохнул. Шумно, протяжно, как делал всегда, когда пытался взять себя в руки перед боем. Только сейчас врагом был он сам. Он заставил себя отвести взгляд от дрожащих пальцев. Посмотрел в сторону на пустую парковку. Не помогало. Искры на кончиках пальцев пульсировали в такт бешеному сердцу. Тогда он перевёл взгляд на Изуку. На его профиль - острый, усталый, такой родной, что хотелось выть. На зелёные волосы, что завились в упругие кудри из-за высокой влажности. На веснушки, что казались темнее обычного, наверное, из-за бледности. И на ту самую родинку под глазом. И почему-то эта крошечная деталь - родинка, веснушки, то, как кудрявая прядь волос падала на лоб - начала успокаивать. Искры погасли. Пальцы перестали дрожать. Дыхание выровнялось. Кацуки выдохнул. Теперь тихо, спокойно. Откинулся на сидение, руки безвольно упали на бёдра - мокрые от пота, уставшие, тяжёлые. Он заговорил - негромко, почти отстранённо, как будто размышлял вслух, обращаясь не столько к Изуку, сколько к себе самому. - У тебя есть родинка, - сказал Кацуки. - Слева. Под глазом. Её почти не видно из-за веснушек. Но я увидел. Когда мы сидели на крыше. Я тогда подумал: как я мог не замечать её раньше? Кацуки замолчал, подбирая слова. Изуку осторожно обернулся. Его глаза - огромные, зелёные, с длинными ресницами - обратились к Кацуки с надеждой, которая боролась со страхом. С надеждой, которую он, Кацуки, столько лет топтал, взрывал, уничтожал. И которая всё равно не погасла. Она теплилась там, внутри, как маленький огонёк, который никак не могли задуть все его «отойди», «ничтожество», «прыгни с крыши». Кацуки смотрел и не мог надышаться. Он вдруг понял - в этом взгляде, в этой открытости, в этой уязвимости был весь смысл того, через что он прошёл. Всех миров. Всех вселенных, где он видел Изуку мёртвым, сломленным, чужим. Всех бесконечных слёз, боли, могилы, крови на траве. Всё это было не зря. Он узнал себя. Узнал Изуку. Узнал, как хрупко и бесценно то, что они имеют сейчас. - Я всю жизнь смотрел на тебя и не видел. Потому что не хотел. Потому что ты был врагом. Ничтожеством. Тем, кто мешает мне быть первым. Я так боялся посмотреть на тебя по-настоящему, что запретил себе замечать что-то, кроме твоей «слабости». Потому что если бы я начал смотреть - я бы увидел, какой ты настоящий. Не соперник, не ничтожество, не «Деку», который бесит. А просто - Изуку. Красивый. Добрый. Слишком добрый для такого мудака, как я. - Каччан… - прошептал он. - Я… - Подожди, - перебил Кацуки. - Я не силён в таких разговорах. Если остановлюсь - не смогу продолжить. Изуку кивнул. Вжался в сиденье, глядя на собственные руки, сложенные на коленях. Ждал. Боялся дышать, чтобы не спугнуть слова, которые Каччан с таким трудом произносил. И вдруг почувствовал тепло. Кацуки протянул руку. Накрыл ладонью пальцы Изуку. Сжал. Провёл большим пальцем по костяшкам, по шрамам, по тонкой голубоватой вене - медленно, изучающе. Изуку не дышал. Всё его тело замерло в этой точке - там, где их руки встретились. Пальцы Каччана были тёплыми, чуть шершавыми, и эта обыденность, эта грубая, живая теплота вдруг оказалась важнее всех признаний, всех слов, всех «я люблю тебя», которые они не говорили годами. - Я не знаю, как это сказать, - выдохнул Кацуки. - Чтобы ты поверил. Чтобы ты понял. Но я хочу сказать. Хоть как-то Он сжал руку Изуку крепче, собираясь с мыслями. - Я видел тебя в других мирах, - продолжил Кацуки, и голос его сел, стал почти неслышным. - Я имею в виду... я знаю, как ты выглядишь, когда сломлен. Как ты выглядишь, когда твоя мечта умерла. Знаю, как ты плачешь. Как смеёшься. И каждый раз, в каждом ёбаном мире, я понимал, что ты единственный, кто мне нужен. Не герой. Не символ. А просто - ты. С твоими веснушками, родинками, дурацкими заметками. С твоей слабостью, которую ты называешь никчёмностью. С твоей силой, которую ты не замечаешь. Он замолчал. Сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. В груди росло что-то огромное - боль, вина, любовь, всё сразу. - Ты… - Кацуки запнулся, подбирая слова. - Ты не никчёмный, Изуку. Ты никогда не был никчёмным. Это я был… мудаком. А может и есть. Изуку не мог дышать. - Я не заслуживаю тебя, - сказал Кацуки. - Я делал тебе больно, унижал, отталкивал. Я - долбоёб. Но я здесь, - добавил он тише. - И я хочу научиться быть тем, кто тебе нужен. Даже если я не умею. Даже если буду выглядеть идиотом. Изуку не выдержал. Рванулся вперёд, обхватил лицо Каччана ладонями и поцеловал в лоб, долго и крепко. - Ты уже тот, кто мне нужен, - сказал он в его волосы. - Просто будь. Таким, какой ты есть. Кацуки замер. На секунду его глаза расширились от неожиданности. Он не знал, что делать с этой нежностью. Но руки двинулись сами - обняли за талию, прижали к себе. Кацки уткнулся лицом в плечо Изуку. Подлокотник между сиденьями впился в рёбра Изуку, острый край больно давил, но он не стал отодвигаться. Не мог. Он чувствовал, как дрожит тело Каччана. Как его пальцы вцепились в ткань куртки, как тяжело и прерывисто он дышал. Колено Кацуки упёрлось в бедро Изуку, локоть - в спинку сиденья. Тесно. Неудобно. Изуку не хотел ничего менять. - Ты тоже нужен мне, Изуку, - продолжил Кацуки, - С твоими страхами, с твоей неуверенностью. Потому что это - ты. Тот самый придурок, который в детстве протянул мне руку. Тот, кто протягивает мне её до сих пор, даже после всех проёбов. Изуку сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он обнял Каччана в ответ, погладил по спине, чувствуя под ладонью горячую кожу. Провёл рукой по позвонкам, вверх, к затылку. Вдохнул запах - дождь, сигареты. - Ты… правда не передумаешь? - спросил Изуку, и голос его дрогнул, как у того мальчишки из детства, который каждый день ждал удара. Кацуки отстранился, выпрямился, посмотрел на Изуку в упор. Красные глаза в тусклом свете приборной панели казались почти чёрными. Я сделал это. Внушил тебе эту хуйню. И теперь ты в неё веришь. И я… я не знаю, как это вытащить. - Не передумаю. - ответил Кацуки. - Не отвернусь. Даже если ты сам захочешь, чтобы я ушёл. Я не уйду. Потому что это… - он запнулся, махнул рукой, будто не мог подобрать слово, - …это не лечится. Я пробовал. Шесть лет пробовал. Не получилось. Он замолчал. Не потому что сказал лишнего, нет, он знал, что говорил. Он заставил себя это сказать. Через силу, через привычное «отойди», через внутреннее сопротивление, которое требовало захлопнуться, спрятаться за грубостью. Но теперь, когда слова повисли в воздухе, он почувствовал себя раздетым от того, как это всё прозвучало. Слишком громко. Слишком отчаянно. Слишком... по-дурацки. Он отвёл глаза. Кашлянул - громко, неестественно, как будто пытался проглотить только что сказанное. Сжал руль так, что побелели костяшки. Закусил губу. В груди колотилось уже не от злости, а от досады. За то, что не удержал эту грань. За то, что позволил себе эту слабость. За то, что Деку теперь знает, как сильно он влип. Как долго. Как безнадёжно. - Всё. Хватит. Поехали уже. Голос сорвался на грубость - защитная привычка. Он резким, почти грубым движением дёрнул ручник вниз. Лязг металла прозвучал в тишине салона как выстрел. Не глядя ни на коробку передач, ни на Изуку, он воткнул первую передачу, вдавил педаль газа - машина дёрнулась, взвизгнула шинами по мокрому асфальту и рванула с места так, будто пыталась убежать от всего, что только что было сказано. Изуку даже не успел ничего сказать, только вцепился в ремень безопасности, пристегнулся. Сердце ёкнуло от неожиданности. Кацуки смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. Пальцы побелели на руле. Всё его тело было напряжено, как струна, движения - отточенные, механические, без единой лишней эмоции. Он переключал передачи, сбрасывал газ, жал на сцепление - будто не вёл машину, а выполнял давно заученный, бессмысленный ритуал. Лишь бы не молчать. Лишь бы не думать. Лишь бы не смотреть на Изуку. Изуку удивлённо моргнул. Он никогда не видел Каччана таким. Он пытается сделать вид, что ничего не было? Этот резкий жест - «ляпнул лишнего, теперь не знаю, куда деваться» - был настолько человеческим, настолько негеройским, что у Изуку потеплело внутри, будто в груди зажгли маленькую печку. Милый. Изуку не стал ничего комментировать. Просто положил руку поверх пальцев Каччана, лежащих на рычаге. - Каччан. - Не сейчас, - выдавил он сквозь зубы. Голос сорвался, будто он сам испугался собственной резкости. Но руку не отдёрнул. И это было уже хорошо. - Я просто хочу, чтобы ты знал, - тихо сказал Изуку. - Я на самом деле не сомневаюсь. В тебе. В нас. Я просто… привык бояться. Он замолчал, подбирая слова. - Это не отключается за один день. Но я буду стараться. Хорошо? Кацуки помолчал. Смотрел на дорогу, на мокрый асфальт, на убегающие огни. Потом сказал: - Старайся лучше. - Хорошо. Я рад, что ты всё это сказал. Даже если тебе неловко. - Мне не неловко. Мне всё равно. Изуку почувствовал, как пальцы Каччана чуть дрогнули под его ладонью. И улыбнулся уголком губ, понимающе, без насмешки. Он знал эту интонацию, этот защитное «мне всё равно», за которым прятался испуганный мальчишка, который боялся показать, что внутри что-то болит. - Конечно, - спокойно сказал Изуку. - Всё равно. Я понял. Кацуки покосился на него быстрым, колючим взглядом, которым проверял, не насмехаются ли над ним. Изуку смотрел прямо, без тени ухмылки. Только с теплом. Только с принятием. - Ты… - Кацуки дёрнул плечом, будто хотел что-то возразить, но не нашёл слов. - Бесишь. - буркнул он, но это прозвучало почти как «спасибо». Изуку улыбнулся, ничуть не обидевшись. Кацуки фыркнул. Пальцы чуть расслабились. Руль он держал уже спокойнее, машина ехала ровнее. Напряжение в салоне постепенно таяло, как дождевые капли на тёплом стекле. Они ехали молча. Но молчание было не тяжёлым, не напряжённым. Оно было усталым. Изуку прислонился головой к стеклу. За окном плыли огни города - мокрые, размытые, нереальные. Фонари отражались в лужах, и казалось, что они едут не по асфальту, а по звёздному небу, перевёрнутому вверх дном. Мысли ворочались медленно, как старые шестерёнки. Он поглядывал на профиль Каччана - красивый, спокойный, уже не такой напряжённый. На шрам на скуле, который знал наизусть. На светлые волосы. И думал о том, что этот человек, который двадцать лет был для него самым страшным и самым желанным, теперь просто вёз его к себе домой. Как же много нужно было пережить, чтобы оказаться здесь. - Каччан, - позвал он. - Ну что ещё? - Ты говорил, что пробовал забыть. Шесть лет. Это когда мы с Очако… - Да, - перебил Кацуки. - Не напоминай. Это были худшие годы. Я думал, что схожу с ума. Каждый раз, когда пересекался с тобой, я хотел вмазать тебе. Или себе. Или стене. Не понимал, что со мной. - А теперь понимаешь? - Теперь - да, - Кацуки покосился на него. - Идиотское чувство. Не вытравить. Не забить. Только смириться. - И ты смирился? - Сам посмотри, - огрызнулся Кацуки. - Я везу тебя к себе, хочу приготовить тебе что-нибудь вкусное, лечь с тобой спать в обнимку... может, ещё и посуду за тобой буда мыть завтра. Какой, блять, смирился? Это называется «я влип по уши и даже не пытаюсь выбраться». Изуку рассмеялся. Громко, искренне. Впервые за долгое время. И сквозь смех подумал: «А я ведь тоже влип. И не хочу выбираться. Никогда». Он расслабился. Смотрел на Кацуки. На уголок его губ, что растянулся в ответной улыбке. - Ты улыбаешься? - спросил Изуку. - Нет, - буркнул Кацуки, натягивая на лицо серьёзный вид. Изуку тихо засмеялся. Негромко, почти шёпотом, но так тепло, что у Кацуки защекотало в желудке. Он сжал руль крепче, чтобы случайно не улыбнуться в ответ. - Ты счастлив? - спросил Изуку. - Сам как думаешь? - Я думаю, что да. - Очень проницательно. А теперь закрой рот и дай доехать спокойно, - проворчал он, поворачивая руль. Изуку заметил, как кончики его ушей покраснели. - А то я врежусь во что-нибудь, глядя на твою глупую рожу. - Разве моя рожа тебе не нравится? - игриво улыбнулся Изуку. Кацуки покосился на него, хмыкнул и отвернулся к дороге. - Нравится, - буркнул он еле слышно. - Поэтому и отвлекает. Заткнись уже. Изуку прикусил губу, чтобы не рассмеяться снова, но удержаться было трудно. Он смотрел, как Каччан сосредоточенно ведёт машину, как хмурится и краснеет ушами, и чувствовал, что внутри разливается что-то очень тёплое, огромное, почти забытое. - Ладно, - послушно сказал он. - Молчу. - Вот и молодец. Они проехали ещё один перекрёсток, потом ещё. Город за окном медленно менялся. Деловые кварталы сменялись жилыми, высокие здания - уютными пятиэтажками. Фонарей стало больше, тьма - мягче. Кацуки переключил передачу, повернул на знакомую улицу. Фонари, мокрый асфальт, двор, где он прожил столько лет один. Но теперь он был не один. Кацуки заглушил двигатель. Посмотрел на Изуку. Тот улыбался. Не широко, уголками глаз, как-то по-домашнему. И вдруг подумал: Как же я люблю тебя. Как же давно. Как же сильно. И как же мало слов, чтобы это объяснить. Он не сказал этого. И так слишком много было сказано сегодня. Он бы не выдержал ещё больше откровений сейчас. Они вышли из машины. Дождь почти кончился, только редкие капли падали с неба, отражая свет далёких фонарей. Кацуки взял Изуку за руку - просто, без слов, и они пошли к подъезду. Не спеша, будто у них была целая вечность. И, наверное, так оно и было.