Ещё раз

Квартира Кацуки встретила их тишиной и полумраком. Изуку ожидал увидеть хаос - разбросанные вещи, пустые бутылки, горы немытой посуды. Что-то, что соответствовало бы образу взрывного, неуправляемого героя. Но реальность оказалась иной. Высокие потолки, грубая кирпичная кладка на одной стене, большие окна во всю стену, за которыми раскинулся ночной город. Огни далёких небоскрёбов отражались в тёмном стекле, создавая иллюзию бесконечности. Мебели было минимум: замшевый диван цвета тёмного шоколада, низкий стеклянный журнальный столик, на котором лежала забытая пачка сигарет и пульт. В углу - высокий металлический стеллаж с деревянными полками. Изуку ожидал увидеть там награды, кубки, может быть, фотографии с родителями - то, что обычно выставляют напоказ. Но вместо этого - сплошной порядок и строгая функциональность. На средних полках ровными рядами стояли книги. Внизу - серая картонная коробка, на боку чёрным маркером надпись - «награды». На верхней полке, почти под самым потолком, куда не сразу достанешь взглядом, стояла одна-единственная рамка. Изуку не видел, что на ней, но угадывал очертания формы Юэй. Пахло здесь деревом, цитрусовым диффузором и чем-то ещё - тем особенным запахом, который бывает только в мужских квартирах. Чисто, просторно, холодновато, но уютно. - Раздевайся, - сказал Кацуки, снимая мокрую футболку прямо на ходу. Свет падал на его спину, подсвечивая каждую линию: широкие плечи, треугольник мощных мышц, сужающийся к талии. Лопатки двигались под кожей плавно, словно крылья, когда он доставал руки из рукавов. Позвоночник выделялся чёткой линией, окружённой рельефом мышц. Кожа была бледной, и на ней, словно карта прожитых боёв, тянулись старые шрамы. Изуку невольно задержал дыхание. Он видел Каччана в костюме, на поле боя, в тренировочном зале. Но здесь, в полумраке прихожей, без защиты геройской амуниции, он выглядел иначе. Уязвимым. И одновременно - невероятно сильным. Таким, каким его не показывают на плакатах и в новостях. Только ему. Какой же он... Изуку почувствовал, как внутри вспыхнуло что-то горячее. Он провёл ладонью по лицу, прогоняя наваждение. - Ты чего застыл? - спросил он, не глядя на Изуку. - Куртку снимай. - Да, - голос был хриплым, щёки горели. - Сейчас. Он принялся стягивать куртку, пальцы слушались плохо. Повесил её на свободный крючок, рядом с чёрной толстовкой Каччана и улыбнулся. Потом Изуку оглянулся. Кацуки скрылся в спальне и ноги сами понесли его к стеллажу, а точнее к книгам, которые он заметил ещё с порога. Изуку провёл пальцами по корешкам - шершавая ткань переплёта, гладкая кожа, потрёпанные углы. Руководства по тактике, справочники причуд, профессиональные журналы - всё стояло ровными рядами, без единого изъяна. Но тут взгляд зацепился за странное соседство: между томами «Анализ боевых причуд в городских условиях» и «Эффективное патрулирование» стояла потрёпанная книга в мягкой обложке. Изуку вытащил ее. «Над пропастью во ржи». Название ничего не говорило ему, но он видел, что книгу читали много раз - корешок потрёпан, страницы пожелтели и замялись. Изуку повертел книгу и осторожно поставил на место. Пальцы сами заскользили дальше, вытягивая следующий томик. Джейн Остен, «Доводы рассудка». На форзаце подчёркнуто несколько строк, и одна из них обведена аккуратной рамкой: «Он любил её ещё тогда, когда не надеялся на взаимность». Рядом стоял вопросительный знак, почти стёршийся. - Так и знал, что полезешь, - раздался голос из-за спины. Изуку вздрогнул и обернулся. Кацуки стоял позади уже в сухой футболке. - Извини. Мне не стоило... -Да забей. - Кацуки сунул руки в карманы домашних штанов и подошёл ближе. - Это просто книги. Изуку перевёл взгляд на стеллаж. Там было ещё много томиков, которых он не знал. Какие-то старые, с потёртыми корешками, какие-то почти новые. Имена авторов - Фолкнер, Ремарк, Камю, Брэдбери Хемингуэй - ничего не говорили Изуку. Он редко читал художественную литературу - всё больше профессиональную: учебники, пособия, педагогические труды. А теперь смотрел на эти корешки и чувствовал, как внутри разрастается странное, тёплое любопытство. - Я никогда не читал зарубежную литературу, - признался он. - Только в школе по программе. О чём эти книги? Кацуки молчал. Потом шагнул к стеллажу, вытащил потрёпанный томик. «Цветы для Элджернона». Открыл на странице с загнутым уголком. Изуку заметил, что поля были исписаны мелким, почти нечитаемым почерком. - Чарли был умственно отсталым, - сказал Кацуки, не глядя на Изуку. - Ему сделали операцию, он стал гением, а потом всё вернулось обратно. И он понял, что счастье не в уме. А в том, чтобы тебя кто-то принимал. Даже когда ты тупой, злой и неуправляемый. Изуку смотрел на его профиль - напряжённый, с заострившимися скулами, с той самой складкой между бровями. - А это? - Изуку кивнул на другую книгу, с потрескавшимся корешком. - «Посторонний», - ответил Кацуки. - Про чувака, которому было похуй на всё. На смерть матери, на любовь, на убийство. Его казнили, а он так и не понял, зачем всё это. - Звучит грустно. - Может быть, - Кацуки дёрнул плечом. - Когда-то я мечтал стать им. Думал, если ничего не чувствовать, не будет и больно. Не будет страшно. Не будет… этого. - он махнул рукой в сторону Изуку, себя, всего, что между ними. - А теперь? - спросил он. - Теперь понял, что так не работает. - ответил Кацуки. - Для этого нужно родиться либо безэмоциональным, либо похуистом. А я, как назло, ни тем, ни другим не родился, - закончил он, криво усмехнувшись. Изуку хотел сказать что-то ещё, но Кацуки вдруг повернулся к нему, взял за руку. - Хватит, - сказал он. - Идём кушать. И потянул его за собой. Кухня была отделена от зала барной стойкой из тёмного дерева. На открытых полках кухонных шкафов ровными рядами стояла посуда - никакого бардака, всё на своих местах. Плита, вытяжка, большая раковина из камня. И свет - тёплый, жёлтый, льющийся из подвесных светильников, делал пространство таким уютным. - Садись, - бросил Кацуки, становясь у плиты. Изуку послушно сел на высокий мягкий стул со спинкой, стоящий у стойки и замер. Он смотрел на Каччана. Тот стоял к нему вполоборота. Светлые волосы падали на лоб. Кацуки был сосредоточен - вымыл руки, поставил вок на плиту, включил газ. Движения уверенные, экономные, без лишней суеты. Так двигаются люди, которые привыкли делать дела быстро и качественно - будь то бой с врагом или приготовление ужина. Изуку вдруг заметил, как красивы его руки. Сильные пальцы, чёткие линии запястий, шрамы, которые ничуть не портили, а только украшали. Он смотрел, как Кацуки ловко чистит морковь, режет её тонкими брусочками, как шинкует болгарский перец, как рубит зелёный лук с той же точностью, с какой, наверное, рассчитывал траекторию взрыва в бою. Он бросил овощи в раскалённый вок, и воздух наполнился шипением и ароматом кунжутного масла. Всё быстро, почти не глядя, будто делал это тысячу раз. - Ты часто готовишь? - спросил Изуку, не в силах оторвать взгляд от чужих пальцев. Кацуки добавлял имбирь и соевый соус. - Когда есть время. И настроение. - Он переключил газ на средний огонь, принялся помешивать. - Жить на одном рисе не вариант при моём распорядка дня. Движения его были отточенными, почти медитативными. Никакой спешки, никакой суеты - только спокойная, уверенная работа. Он открыл холодильник, достал тарелку риса, очевидно, сваренного заранее и высыпал его к овощам. Изуку смотрел, как напрягаются мышцы на предплечьях, когда Кацуки подбрасывает рис в воке, как ловко крутит кистью, чтобы соус распределился равномерно. И в этой простоте, в этой обыденности, в том, как Каччан возился у плиты, заботясь о них обоих, было что-то невероятно притягательное. Что-то, что заставляло сердце биться чаще. Он дома, - подумал Изуку. - Он у себя дома, на своей кухне, и он… он другой. Спокойный. Тёплый. Такой, каким я его никогда не видел. Каким он ещё может быть? Кацуки выключил газ. Одной рукой взял вок, другой - лопатку. Ловко разложил рис по двум тарелкам. Сверху посыпал кунжутом и зеленым луком, рядом аккуратно положил по дольке лимона. Посмотрел на результат, слегка нахмурился - переставил лимон чуть ближе к краю, чтобы было симметричнее. Кацуки, почувствовав взгляд, поднял голову. - Чего? - в голосе было лёгкое смущение, которое он тут же спрятал за привычной маской. - Давно ты такой перфекционист? - заметил Изуку, проследив за тем, как Кацуки поправил тарелки и протёр с краёв капельки соуса чистой салфеткой. - Распорядок дня, наверное, по минутам расписан? Кацуки фыркнул, садясь напротив. - Не по минутам. Но время привык ценить. Когда ты независимый герой, сам себе начальник, легко скатиться в хаос. Не спать, не есть, работать круглосуточно. Я такое проходил. Не хочу повторять. - И как ты с этим справляешься? - Изуку взял ложку, но не ел, глядя на Каччана с искренним интересом. - Режим, - ответил Кацуки коротко. - Встаю в одно и то же время. Тренировка, завтрак, проверка почты, новостей, патрулирование, обед - всё по часам. Вечером - разгрузка, душ, ужин, час на книги или тупые сериалы, и спать. Иначе выгораешь. - Ты смотришь сериалы? - удивился Изуку, чуть не выронив ложку. - Иногда. Киришима подсадил на один дурацкий детектив. - Кацуки поморщился. - Не спрашивай название. Глупость несусветная, но под него хорошо засыпается. Изуку рассмеялся. Представил Каччана, свернувшегося на диване под пледом с ноутбуком, смотрящего какую-то ерунду, и сердце защемило от нежности. - А я вот не умею, - признался Изуку. - Соблюдать режим. Всё время срываюсь. То засижусь допоздна с конспектами, то забуду поесть. - Я заметил, - буркнул Кацуки, отправляя в рот ложку риса. - Ты выглядишь как ходячая катастрофа. - Ну спасибо, - усмехнулся Изуку. Изуку повторил за Кацуки и, наконец, попробовал рис: горячий, рассыпчатый, с хрустящими овощами и тонким, пряным ароматом имбиря. Он закрыл глаза, чувствуя, как вкус растекается по языку, согревает горло, опускается в желудок теплым, плотным комком. Соевый соус добавлял солоноватую глубину, кунжутное масло - ореховую нотку. А лимон, которому Кацуки так тщательно искал место на тарелке, придал блюду свежую, едва уловимую кислинку, которая балансировала всё остальное. Изуку открыл глаза. - Это… невероятно, - выдохнул он. - Серьёзно, Каччан. Это очень вкусно. Где ты научился? Кацуки пожал плечами, но в уголках его губ затаилась довольная усмешка. - В интернете. И сам немного экспериментировал. Когда было свободное время. Изуку отправил в рот ещё одну ложку, наслаждаясь каждым кусочком. - Я мог бы есть это каждый день. Дальше они ели в тишине. За окном дождь вновь набирал обороты, ложки ненавязчиво звенели о тарелки, тёплый свет обнимал кухню. Изуку поймал себя на том, что смотрит на Каччана, когда тот не видит. На то, как он склоняет голову, поднося ложку ко рту. На то, как задумчиво жуёт, глядя в одну точку на столе. На то, как иногда останавливается, будто проверяя, ест ли Изуку. Кацуки вздохнул, положил ложку. - Слушай, - сказал он. - Если ты теперь… если мы… - он замялся, потёр переносицу. - Если ты будешь здесь часто, я не против тебя кормить. И следить, чтобы ты вовремя ложился спать. Изуку смотрел на него, на его смущённо нахмуренные брови, на покрасневшие кончики ушей, на руки, которые уже начали убирать пустые тарелки. И внутри вдруг что-то ёкнуло от осознания. Каччан не просто говорил о еде и сне. Он говорил о том, что хочет быть рядом и готов заботиться. Изуку прикусил губу изнутри, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. Он просто смотрел, как Каччан убирает тарелки, как двигается по кухне. Смотрел и думал: «Как же я люблю тебя. Как же я хочу, чтобы это "часто" превратилось в "всегда"». Но вслух он произнёс лишь: - Спасибо, что заботишься. Я постараюсь не злоупотреблять. Кацуки обернулся через плечо, бросил короткий взгляд. - Злоупотребляй. Мне не жалко. И снова отвернулся к раковине. Изуку слушал, как журчит вода, смотрел на сильные руки Каччана, которые сжимали губку, оттирая тарелку до скрипа. В этом движении было что-то почти отчаянное, будто он мыл посуду, чтобы не смотреть, не оборачиваться, не сказать что-то ещё, о чём потом пожалеет. Изуку вдруг осознал: он тоже боится. Боится, что его неправильно поймут, что он скажет что-то не то, что Изуку отвергнет его. Но он всё равно сказал. Потому что хотел, чтобы Изуку знал. - Чай будешь? - спросил он, не оборачиваясь. - Буду, - с небольшой паузой ответил Изуку. Кацуки включил чайник. Достал две кружки. Положил в каждую по пакетику. - Зелёный? - спросил он, бросив взгляд на Изуку. - Да, спасибо. Чайник закипел. Кацуки залил кипяток. Поставил кружки на стойку. - Не обожгись. Изуку сделал маленький глоток. Чай был горячим, чуть горьковатым. Идеальным. Он опустил кружку на стойку, всё ещё чувствуя на губах тепло. В голове было пусто и приятно. Глубокая, ровная тишина. Без тревоги, без привычного «а что, если». Как после долгой бури, когда море успокаивается и становится будто стеклянным. Кацуки сидел напротив, смотрел в окно. Он был расслаблен - плечи опущены, волосы растрёпаны, пальцы бездумно поглаживали край кружки. Обычный вечер. Обычный человек. Тот, кто двадцать лет казался неприступной стеной, теперь сидел напротив и просто пил чай. Изуку смотрел на него и не мог надышаться. В этом молчании, в этой простоте было столько жизни, столько настоящего, что у него заныло в груди. Кацуки, почувствовав взгляд, поднял голову. Встретился с ним глазами и не отвернулся. Не спросил «чего уставился». Не нахмурился. Просто смотрел в ответ. Спокойно. Устало. Открыто. И в этом взгляде не было ни вызова, ни защиты. Только домашнее: «Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду». И Изуку почувствовал, как внутри разливается покой - медленно, по капле, заполняя все трещины, оставленные прошлым. Трещины, которые он так долго заклеивал «безопасностью», «спокойствием» и попытками забыть. Но Каччан не латал их. Не пытался замаскировать, выровнять, прикрыть новым слоем «всё хорошо». Он просто был рядом. Только он. Только тишина. Только этот стол, этот чай, этот свет и тепло, разлитое по телу, как чай по кружкам. И трещины переставали быть ранами. Они становились просто линиями на карте, которая привела их сюда. В эту квартиру. На эту кухню. В этот вечер. Но вдруг Изуку опомнился. - Каччан. - М? - устало потянул Кацуки, делая глоток чая. - Та причуда... ты обещал мне рассказать. Кацуки замер. Поставил кружку на стол, откинулся на спинку стула. - Думал, ты забыл, - сказал он. - А чего не напомнил? Ты обещал рассказать, если я поеду с тобой, - Изуку поставил кружку. - Если эта причуда показывает только существующие миры, значит, они существуют независимо. Это подтверждает теорию мультивселенной. Но если вселенные создаются - это уже уровень, близкий к фантастике. Это почти божественная сила. Кацуки усмехнулся. Он, буквально, слышал, как шестерёнки в голове Изуку усердно работают. - Девчонка говорила, что только открывает проход во вселенные. - ответил Кацуки. - Миры существуют независимо от неё. Значит они настоящие. - Невероятно... - глаза Изуку заблестели тем самым огнём, который Кацуки помнил с детства: жажда анализа, страсть к разгадке, желание разложить всё по полочкам. - У тебя были какие-то маркеры? Какие-то нестыковки? Явления, которые не вписываются в законы физики? Или, наоборот, всё было идентично? Кацуки покачал головой. - Деку. Ты сейчас задаёшь мне такие вопросы, будто я на защите диссертации по квантовой физике. - Но это важно! - Изуку подался вперёд, чуть не опрокинув чашку. - Если миры настоящие, то это меняет всё представление о реальности! Это значит, что есть бесконечное количество нас, и каждый живёт свою жизнь, делает свой выбор… Кацуки смотрел на него. На то, как быстро двигаются его губы, как блестят глаза, как он перестает контролировать руки, когда увлекается. Как же я люблю тебя, - подумал он. - Просто за то, что ты есть. Такой. Любопытный. Увлечённый. Вечно со своими вопросами. Идиот. - Что смешного? - Я не смеялся. - Ты улыбаешься. - заметил Изуку. - Тебе показалось. - соврал Кацуки, но уголки губ предательски тянулись вверх. - Я ведь серьёзно, Каччан. Мне интересно! Какие миры ты видел? Все они были похожи на наш или были кардинальные отличия? Ты помнишь все детали или только общую картину? При переходе ты терял сознание или просто перемещался? Чувствовал ли ты боль? Были ли у тебя какие-то маркеры, чтобы отличить реальность от иллюзии? Ты говорил, что девочка управляла переходами - у неё была причуда активного типа или пассивного? Нужен был контакт с тобой или всё происходило дистанционно? Ты пытался её контролировать? Как часто происходили переходы? Они были случайными или подчинялись какой-то логике? Кацуки слушал, не перебивая. Облокотился щекой на руку, смотрел на Изуку и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое знакомое и такое новое одновременно. - Ой, я задаю слишком много вопросов, да? - сказал Изуку, немного сбавив тон. - Слишком, - согласился Кацуки. - Но я не против. Ты так забавно жестикулируешь. Изуку посмотрел на свои руки. Действительно, он размахивал ими, как на уроке. - Извини, - сказал он. - За что? - Кацуки посмеялся. - Мне нравится это. Твоя дурацкая страсть ко всему новому. Твои бесконечные «почему» и «как». Ты единственный, кто смотрит на мир так, будто он - загадка, которую можно разгадать. Я люблю тебя. Изуку замолчал. Смотрел на лицо Каччана, его острые скулы, прямой нос, губы, которые только что говорили о любви так просто, как будто это было самое обычное дело. В животе трепетали бабочки. -Давай по порядку? - Да... хорошо. Какие миры ты видел? - спросил он, и голос его зазвучал с той самой интонацией, которую Кацуки узнал бы из тысячи. Интонацией лектора, исследователя, человека, которому жизненно необходимо разложить всё по полочкам. - Они были похожи на наш? -Хм… - задумался Кацуки. - Да. Миры были прям в точности, как наш. - Как происходил переход? – Изуку нетерпеливо поддался вперед. - Ты терял сознание? Чувствовал боль? Были какие-то физические ощущения? - Терял. Как раз на том видео девчонка вырвала меня из тела. Это не больно, но неприятно. Как будто выворачивают наизнанку. Физические ощущения? В основном - дезориентация. И чужие воспоминания. Они вливались в голову, и я не мог понять, где мои, а где не мои. - Чужие воспоминания? - глаза Изуку загорелись. - То есть ты не просто наблюдал, а вселялся в тело альтернативной версии себя? - Ага, - Кацуки кивнул. - И чем старше было тело, тем сильнее сопротивлялся тот Кацуки. С подростковым телом прям приходилось бороться. - Невероятно, - прошептал Изуку. - А причуда девочки? Ты понял её механизм? Нет. Стой. Подожди, мне надо это всё записать. Изуку подорвался с места, ринулся в прихожую за портфелем, достал пенал с канцелярией и тот самый блокнот. Потрёпанный, с потёртыми углами, исписанный мелким почерком. Кацуки узнал его сразу. Столько лет прошло, а он всё тот же. - Ты таскаешь его с собой? - спросил Кацуки, и в голосе его прозвучало что-то тёплое, почти нежное. - Всегда, - ответил Изуку, садясь обратно на стул и открывая блокнот на чистой странице. - Привычка. Ты не представляешь, сколько раз он меня выручал на уроках раньше. - Представляю, - тихо сказал Кацуки. Изуку поднял глаза. Встретился с красным, внимательным взглядом и на секунду замер. Потом улыбнулся - смущённо, но не прячась. - Давай с самого начала, - сказал он. - Что там насчёт переходов? - спросил он, затачивая карандаш. Они разговаривали долго. Кацуки рассказывал, а Изуку записывал - иногда поднимал голову с уточняющим вопросом, иногда просто кивал, иногда сжимал карандаш так, что тот угрожал треснуть. Кацуки говорил о реке, где он впервые взял маленького Деку за руку. О школе, где не успел ничего исправить и нашёл тело на траве. О мире, где Изуку не поступил в Юэй и они просто гуляли по городу, обсуждая героев. О первом курсе, где он учил его правильно дышать, чтобы не ломать пальцы. О вселенной, где Очако не существовало. Изуку слушал, не перебивая. Записывал детали, но чувствовал, что главное не умещается на бумаге. Главное было в голосе Каччана, в его паузах, в том, как он иногда замолкал и смотрел в сторону, прежде чем продолжить. - А тот мир, где я… где меня не стало, - тихо спросил Изуку, не поднимая головы. - Расскажешь? Кацуки сжал кружку. В груди снова заныло - глухо, привычно, как старая рана, которая уже не болит, но напоминает о себе в непогоду. - Нет, - ответил Кацуки. - Может быть, когда-нибудь. Не сейчас. Изуку кивнул. Не стал настаивать. Он записал ещё несколько строк, потом отложил карандаш, поднял глаза. - А что тебе сказала девочка? Она объяснила, зачем она это делала? Почему выбрала именно тебя? Кацуки отпил чай, чтобы прийти в себя. - Ей стало скучно. Она увидела меня тогда на крыше после нашего с тобой разговора. И решила развлечься. - Развлечься? - голос Изуку дрогнул. - Ага, - кивнул Кацуки. - Но у неё ничего не получилось. Из меня вышел фиговый шут. Я так довеселился, что меня увезли на скорой с нервным срывом. Он усмехнулся - горько, надломленно. Изуку смотрел на него, не отрываясь. В глазах застыла боль. - Это не смешно, Каччан, - тихо сказал он. - Знаю, - ответил Кацуки. - Но если не смеяться, придётся плакать. Этой хуйнёй я страдать не собираюсь. Он отпил чай, поставил кружку и пошёл к журнальному столику, где лежала пачка сигарет. - Каччан, - тихо позвал Изуку. - Что? - не оборачиваясь, ответил Кацуки. Он взял пачку, открыл, ловко закинул в рот сигарету. - Может не будешь? - сказал Изуку. Кацуки замер. Повернулся к нему. Сигарета уже была зажата в зубах, пальцы замерли в щелчке. Ещё секунда - и он бы почувствовал желанную горечь на языке. Но что-то в голосе Изуку заставило его замереть. Не потому, что Изуку имел право запрещать. И не потому, что он боялся перечить Изуку. А потому, что этот голос звучал... умоляюще. Не требовательно, не осуждающе. А так, будто Изуку просил об одолжении, которое могло бы сделать его чуть счастливее. И это было хуже любого запрета. Кацуки смотрел на него несколько секунд. Изуку сидел за стойкой, сжимая в ладонях пустую кружку, взгляд - виноватый, но твёрдый. Он понимал, что не имеет права командовать. Каччан взрослый человек, его привычка, его здоровье. Но он также понимал, что не хочет этого. Не хочет, чтобы Каччан курил. Не хочет смотреть, как тот травит себя. Поэтому не смог промолчать. Кацуки же понимал, что не хочет курить при Изуку. Или делал вид, что понимает. На самом деле ему просто отчаянно, до ломоты в пальцах, хотелось затянуться. Глубоко, горько, обжигая горло, чтобы никотин разлился по лёгким тёплой, расслабляющей волной. Чтобы на секунду стало легче. Чтобы не думать. Не вспоминать те миры, не прокручивать в голове каждое слово, сказанное сегодня. Но Изуку смотрел на него, и Кацуки чувствовал себя последней сволочью. Кацуки выругался про себя. Резко, зло, грубо. Вынул сигарету изо рта. Крутанул её в пальцах, посмотрел на белый фильтр, на тонкую полоску табачной бумаги и бросил обратно в пачку. Швырнул её на столик, прошёл к дивану и рухнул на подушки. Откинулся на спинку, запустил пальцы в волосы, раздражённо провёл по ним. Пачка лежала на столе, манила торчащим фильтром, заигрывала, поблёскивая золотистой наклейкой. Он простонал - разочарованно, глухо. Всё начало бесить. Сигареты, которые нельзя закурить. Изуку, который смотрит своими огромными глазами. Сам себя за то, что не может сказать «нет» этому взгляду. - Ты злишься из-за того, что я сказал? - спросил Изуку, подходя ближе. Он заметил сведённые брови, сердитый взгляд, складки у губ. - Нет, - огрызнулся Кацуки. - А почему? Кацуки молчал. Потом резко сел, упёрся локтями в колени, уставился в пол. - Потому что я хочу закурить, - сказал он глухо. - Сильно хочу. Но понимаю, что не хочу делать это при тебе. И это бесит. Не ты - сама ситуация. Он провёл ладонью по лицу, потёр глаза. - Я курю уже так давно, Деку. Это не просто сигареты. Это единственное, что помогало мне справляться со всем пиздецом в моей жизни. Нужно просто затянуться... глубоко, чтобы горло обожгло. Чувствуешь, как дым заполняет лёгкие, как никотин разливается по крови, как голова становится чуть легче, как мир перестаёт давить со всех сторон... Изуку слушал, и с каждым словом внутри разрасталось что-то тяжёлое, вязкое. Он вдруг осознал, что ничего не знает о жизни Кацуки. Не знает, как он справлялся со всем один. Как боролся с миром, который всегда был против него. Как вставал по утрам, надевал маску непробиваемого героя, и шёл на работу, где его боялись, уважали, но не принимали. Изуку вспомнил те статьи, которые читал в интернете. «Динамит - гений или психопат?» Заголовки, от которых у него самого внутри всё переворачивалось. Комментарии, где люди называли Каччана бешеным, опасным, нестабильным. Он жил под этим давлением на протяжение многих лет. - А теперь ты здесь. И я не хочу травить тебя дымом. Не хочу, чтобы ты дышал этой дрянью. И не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на слабака, который не может без этого. - он кивнул в сторону сигарет. Изуку смотрел на его опущенную голову, на светлые волосы, падающие на лоб, на сжатые кулаки, но не видел лица - только напряжённые плечи, только то, как Каччан отвёл голову в сторону, будто прятал что-то важное. Изуку опустился на корточки прямо перед Каччаном, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся его подбородка, заставляя поднять голову. - Посмотри на меня, - тихо сказал он. Кацуки повернул голову. Их взгляды встретились - красные глаза на сердитом, усталом лице и зелёные, полные терпения и принятия. - Я не считаю тебя слабаком, - сказал Изуку. - Ни из-за сигарет, ни из-за чего-то ещё. И я не запрещаю тебе курить. Это не моё право. Я просто… волнуюсь. Потому что не хочу, чтобы ты травил себя. Потому что ты мне дорог. Кацуки сжал челюсть. Хотел, наверное, сказать что-то резкое, колючее - но промолчал. Замер, смотрел куда-то мимо, в стену, на стол, куда угодно, только не в глаза Изуку. Тогда Изуку осторожно поднял руку и провёл пальцами по его щеке - по сухой, небритой коже, по выступающей скуле. Кацуки вздрогнул, но не отстранился. Изуку погладил его скулу, спустился к уголку губ, потом поднялся выше, заправляя светлую прядь за ухо. Волосы были мягкими, почти шелковистыми, такими, какими Изуку помнил их с детства. - Если тебе нужно будет затянуться - затянись, - продолжил Изуку. - Я не уйду. Не отвернусь. Не буду читать нотации. Просто… может быть, в следующий раз ты сначала скажешь мне, что тебе плохо? А не будешь переживать всё в себе... Пальцы Изуку скользнули к бровям - сведённым, напряжённым, словно Каччан хмурился даже во сне. Изуку провёл по ним подушечкой пальца, от переносицы к виску, разглаживая, убирая эту вечную складку недовольства. Кацуки дышал тяжело, но молчал. - Ты не один теперь, - сказал он. - Знаешь? Кацуки не ответил. Вместо этого рванул Изуку на себя - резко, не спрашивая, одной рукой за плечо, другой за затылок. Изуку охнул, потерял равновесие и оказался сидящим на коленях у Каччана, лицом к нему. Диван под ними прогнулся, и они оба на секунду замерли - нос к носу, дыхание в дыхание. Изуку видел каждую ресницу, каждую капиллярную сеточку на белках, каждую трещинку на губах. У Каччана покраснели уши, но он не отвёл взгляд. Только сжал пальцы на затылке Изуку, притягивая ближе, и уткнулся лбом в его плечо. - Побудь так, - глухо сказал он. - Я просто… дай мне минуту. Изуку кивнул, не в силах говорить. Осторожно обнял Каччана за шею, прижался щекой к его макушке. Волосы пахли дождём и шампунем, таким простым, домашним. - Хоть вечность, - прошептал он. - Я никуда не тороплюсь. Кацуки не ответил. Только руки его, лежащие на спине Изуку, дрогнули и сжались крепче. Они сидели так, в неудобной позе, на краю дивана, не говоря ни слова. Весь мир сузился до этого момента - до тепла тел, до ровного дыхания. - Каччан, - тихо позвал Изуку. - М? - Я люблю тебя. Изуку не ждал ответа. Не требовал. Не давил. Просто сидел, прижимаясь щекой к чужой макушке. Кацуки молчал долго. Так долго, что Изуку подумал - он не ответит. Но потом услышал: - Я тебя тоже. Изуку улыбнулся. Сжал его крепче. - Не знаю, получится ли у меня делать так, как ты сказал... Я не умею… как ты. Я могу только… так. - он сжал Изуку крепче. - Так - идеально, - сказал Изуку. - Всё, что ты делаешь - идеально. Кацуки поднял голову. Посмотрел на него. Красные глаза, покрасневший от трения о рубашку нос, взъерошенные волосы. Он выглядел усталым, злым и совершенно счастливым одновременно. - Ты ненормальный, - сказал он. - Знаю. - Это я тебя таким сделал? - Наверное, - улыбнулся Изуку. - Но я не жалуюсь. Кацуки фыркнул. Потом вдруг резко притянул Изуку к себе, поцеловал - коротко, почти невесомо, в уголок губ. И сразу отстранился, будто испугался собственной смелости, не понимая, было ли это уместно сейчас, когда они оба такие уставшие и раздетые до костей. Изуку не отстранился. Наоборот, придвинулся ближе, положил ладони на щёки Каччана - большими пальцами провёл по скулам, чувствуя лёгкую щетину. Потом опустил руки на плечи, сжал, скользнул пальцами по напряжённым мышцам, пытаясь их размять, успокоить. Кацуки шумно выдохнул, закрыл глаза. Изуку провёл руками по груди Кацуки, нащупывая через ткань футболки края шрамов, тёплую, живую кожу и колотящееся, тяжёлое, честное сердце. Кацуки подался вперед и медленно провёл губами по щеке Изуку, по краю челюсти, зарылся носом в висок. Изуку чувствовал, как пальцы Каччана сжимаются на его пояснице, притягивая ближе, как другая рука невесомо скользнула в волосы, перебирая пряди, путаясь в кудрях, иногда спускаясь к шее, поглаживая, касаясь кожи за ухом, вызывая мурашки. Изуку не выдержал и сам потянулся к его губам - мягко, почти просяще. Кацуки не отстранился. Только выдохнул - шумно, с облегчением - и ответил. Изуку почувствовал, как губы Кацуки раскрываются навстречу, как дыхание сбивается, становясь тёплым и прерывистым. Пальцы Каччана на его затылке дрогнули и вцепились в волосы, притягивая ещё ближе, так что между ними не осталось почти никакого расстояния. Кацуки отвечал на поцелуй с какой-то почти болезненной жадностью. Его ладони нашли талию Изуку, сжали, повели вверх, обхватили рёбра, большими пальцами касаясь выступающих косточек. Изуку выдохнул ему в губы - тихо, почти неслышно, и Кацуки замер на секунду, будто испугался, что сделал больно. Изуку открыл глаза и встретился с ним взглядом. Зрачки Каччана расширились, почти скрыв радужку - красное кольцо вокруг чёрной бездны. В этом взгляде не было ни злости, ни защиты, ни привычного «отойди». Только растерянность. Только немой вопрос: «Я правильно делаю? Ты не против? Я не делаю тебе больно?» И жажада, такая сильная, что у Изуку перехватило дыхание. - Всё хорошо, - прошептал Изуку. - Не останавливайся. Кацуки снова притянул его к себе, уткнулся носом в шею, зарылся лицом в изгиб между плечом и ключицей. Дышал тяжело, сбито. Пальцы его, лежавшие на талии Изуку, начали медленно, почти невесомо, водить круги, будто он сам себя успокаивал этим движением и тихо, почти неслышно, выдохнул: - Изуку, ты… - он запнулся, поднял голову и провёл большим пальцем по скуле Изуку, по его губам, по подбородку, будто запоминал, будто не верил, что это происходит по-настоящему. - ты даже не представляешь, как я люблю тебя… Изуку не стал спорить с ним. Только погладил его по плечу, чувствуя, как напряжение, которое держало Каччана в узле, наконец начало распускаться. И прижался губами к его виску, поцеловал в уголок глаза, в скулу, в кончик носа - легко, почти невесомо, как целуют самое дорогое. Кацуки вздохнул - глубоко, с каким-то давно забытым облегчением. Откинулся на диван, потянув Изуку за собой, так что тот оказался лежащим у него на груди. Изуку чувствовал, как пальцы Каччана крепко сжимаются на его пояснице, притягивая ближе. Изуку пристроил голову у него на плече, прислушиваясь к ровному, спокойному биению сердца и почувствовал, как рука Каччана на его талии стала тяжелее, пальцы перестали гладить. Дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее, уже не такое рваное. Изуку поднял голову, осторожно, чтобы не разбудить. Посмотрел на лицо Каччана - расслабленное, без привычной хмурости, без защитной маски. Ресницы длинные, почти девичьи, отбрасывали тени на бледные щёки. Губы чуть приоткрыты, уголки губ больше не сжаты. Он выглядел моложе. И таким беззащитным, что у Изуку защемило сердце. - Спи, - прошептал Изуку одними губами. - Я здесь. Он опустил голову обратно на плечо Каччану, прижался щекой к его ключице, чувствуя, как ровно поднимается и опускается грудь. Обнял его в ответ, погладил по плечу - медленно, невесомо, чтобы не разбудить. За окном дождь почти затих, только редкие капли стучали по внешнему блоку кондиционера. Где-то вдалеке проехала машина, и снова стало тихо. Изуку закрыл глаза, чувствуя, как сон медленно подступает, убаюкивая теплом чужого тела и мерным биением сердца под ухом. - Доброй ночи, Каччан, - прошептал он, уже проваливаясь в темноту. Кацуки не ответил, только рука его чуть сжалась на талии Изуку во сне, бессознательно. Изуку улыбнулся, придвинулся ближе, уткнулся носом в его футболку. И уснул - первый раз за долгое время без страха, без сомнений, с чувством, что наконец-то он там, где должен быть. Дождь за окном кончился. Где-то на востоке начинался рассвет, серый, туманный, но обещающий. Их первый рассвет. Вместе.