Ещё раз

Кацуки открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь понять, где он находится. Часы на полке показывали 6 утра. На кухне горел свет. Лампы под потолком, светильники над стойкой - никто не позаботился выключить. Тело чуть затекло от неудобной позы - они так и уснули на диване, в одежде, не думая ни о чём, кроме того, что наговорили друг другу. Он почувствовал тяжесть на груди, чужое тепло, чужое дыхание - ровное, спокойное, беззащитное. Изуку спал на нём. Он уткнулся носом в ключицу Кацуки, раскинул руки, прижался всем телом. Его волосы - эти дурацкие зелёные кудри - щекотали подбородок. Он выглядел так, будто его сбил грузовик и бросил на диване. Рубашка смялась в гармошку, пуговицы расстегнулись, открывая ключицы. Брюки сбились, оголив щиколотки. Веснушки на бледном лице казались ещё ярче. Кацуки смотрел на него и не мог отвести взгляд. Пиздец, - подумал он. Осторожно, стараясь не разбудить, убрал кудрявую чёлку с глаз Изуку. Провёл пальцами по линии скулы, по щеке, по родинке у глаза. Изуку не проснулся, только вздохнул во сне глубже, придвинулся ближе, будто искал тепло. Кацуки замер, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, и он не понимал, почему он просто смотрел на этого человека, на его заспанное лицо, на припухшие губы, и чувствовал, как внутри пульсирует что-то огромное. Что ты со мной делаешь? Кацуки медленно, почти невесомо поцеловал его в лоб. Губы коснулись тёплой кожи. Изуку снова вздохнул и открыл глаза. Взгляд был мутным, заспанным, непонимающим. Он смотрел на Каччана несколько секунд, хлопая ресницами, пытаясь сообразить, что происходит. Потом приподнялся на руках и поморщился - плечи затекли. Рубашка съехала с плеча. На щеке - глубокий красный залом ото сна, волосы торчали во все стороны. Они смотрели друг на друга и просто молчали. Не знали, что сказать, как себя вести, что делать. Вчерашняя откровенность, слёзы, признания - всё это осталось там, вчера. А сегодня было новое утро, и нужно было заново учиться быть рядом. - Ты выглядишь нелепо, - наконец сказал Кацуки. Изуку возмущённо набрал воздух в лёгкие, выпрямился, чтобы выглядеть внушительнее, но со спутанными кудрями, это выглядело скорее забавно, чем сердито. - Ты что ли лучше? - выпалил он в ответ. - Я всегда лучше. - невозмутимо ответил Кацуки. Изуку открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Каччан лежал под Изуку, развалившись на подушке, с руками, закинутыми за голову и выглядел при этом так, будто только что сошёл с обложки геройского журнала - расслабленный, сонный, чужой и родной одновременно. И смотрел на него так, будто тот был самым важным зрелищем в его жизни. Будто он никогда не устанет на него смотреть. И это сбивало с толку сильнее любых грубых слов. Изуку попытался оторвать глаза от его лица и тут же пожалел об этом. Футболка Кацуи задралась, оголив живот - рельефный, с чёткими кубиками пресса, с косыми мышцами, напряжёнными даже в покое, и светлой дорожкой волос, тянущейся вниз, от пупка к поясу домашних штанов. Изуку замялся, не знал куда деть глаза. Заправил волосы за ухо, кашлянул - нервно, сухо. Потом попытался слезть с Кацуки, но тот не дал. Положил ладонь ему на поясницу, придержал. Изуку потерял равновесие, дёрнулся, и его рука, ища опору, упёрлась прямо в обнажённый живот Каччана. Пальцы коснулись горячей, твёрдой кожи - мышцы напряглись под ладонью. Изуку замер. Осознал. Отдёрнул руку, будто обжёгся. - Извини, - выдохнул он, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к ушам, к шее. - Я… я не хотел… Изуку не знал, куда деть глаза. Покраснел так, что веснушки почти исчезли. Замялся. Хотел отвести взгляд, но не смог. Потому что Каччан смотрел на него так, будто всё было правильно. Будто нечего стесняться. Будто это - нормально. От этого стало ещё более неловко. - Ты вчера сидел на мне верхом. Целовал так, что у меня искры из пальцев летели. А сегодня краснеешь, потому что коснулся живота? - он усмехнулся. Голос был хриплым, ещё не проснувшимся. - Ты нелепый, Деку. - Я… - Изуку запнулся, не зная, что ответить. Вчера всё было иначе. Темнота за окнами, усталость после откровенного разговора, когда слова лились как из прорванной плотины, слёзы, облегчение, и этот странный, пьянящий коктейль из «я наконец-то сказал» и «он меня не оттолкнул». Вчера его руки гладили плечи Каччана, сжимали его талию в порыве. Потому что внутри всё кричало: «Он здесь, он рядом, он мой.». И в этом порыве не было места стеснению - только жадная, отчаянная радость от того, что можно наконец-то прикоснуться без страха быть отвергнутым. А сейчас наступило утро - серое, тихое, с редкими лучами солнца. Изуку проснулся и понял: ничего не исчезло. Каччан был здесь. Рядом. Дышал в его макушку, обнимал, как будто имел на это право. И у Изуку не было инструкции. Никто не учил его, как вести себя утром с мужчиной. Как дышать, когда тот смотрит так, будто видит насквозь. Как отвечать на прикосновения, когда ты не готов, когда боишься сделать что-то не так, когда кажется, что любое движение - ошибка. Он не знал, что с этим делать. Как реагировать. Как быть с ним. Как всё не испортить. Изуку привык анализировать, просчитывать, думать на десять шагов вперёд. Но сейчас в его голове была пустота. Ни одной мысли. Только колотящееся сердце и эти красные глаза напротив. Изуку хотелось сбежать в душ, умыться, прийти в себя. Чтобы перестать чувствовать себя ребёнком, которого потеряли в супермаркете. - Ты не мог бы отпустить меня? - попросил он, не глядя на Каччана. - Нет, - голос Кацуки сел, стал низким, почти мурлыкающим. Он не убрал руку с поясницы Изуку. Наоборот - притянул ближе, вжал в себя так, что между ними не осталось ни сантиметра, прижал к груди, обхватил руками. И начал целовать - быстро, почти невесомо, в губы раз, ещё раз, в челюсть, в скулу, в красный отлёженный след на щеке, в родинку у глаза. Поцелуи были лёгкими, как крылья бабочки, но от них Изуку бросило в жар. Он растерялся так, что даже не успел отреагировать. Только хлопал глазами, чувствуя, как чужие губы касаются его кожи, оставляя за собой тёплые следы. Пальцы Каччана впились в его талию, притягивая ближе, и в этом жесте было столько голодной нежности, что Изуку перестал дышать. Он чувствовал каждое движение чужого тела. Чувствовал, как ровно бьётся сердце Каччана, как его живот вздымается под футболкой, как напрягаются мышцы, когда он дышит. Кацуки отстранился, посмотрел на него. Красные глаза горели. - Что ты делаешь? - выдохнул Изуку, чувствуя, как горят щёки. - Целую тебя, - ответил Кацуки так. - Ты против? Изуку открыл рот, чтобы сказать «я не знаю», но вместо этого выдохнул что-то нечленораздельное. Потому что он не был против. Вообще не был. Наоборот - хотел, чтобы Каччан продолжал. Хотел этих поцелуев, этих прикосновений, этой болезненной нежности, от которой кружилась голова. Но он не знал, как это сказать. Не знал, как попросить. Не знал, как быть собой, когда его тело словно переставало ему принадлежать и начинало принадлежать Каччану. Кацуки, кажется, понял без слов. Усмехнулся уголком губ, самую малость, и снова потянулся к чужим губам. Поцелуй был медленным, тягучим, таким, что Изуку забыл, где они находятся, какой сейчас час, как его зовут. Только чужие губы, чужое дыхание, чужое тело, прижатое к его, и это бесконечное, ошеломляющее «ещё!». Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Изуку чувствовал, как щёки горят, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы Каччана всё ещё сжимают его талию, не давая отодвинуться. Изуку обнял его в ответ, прижался ближе. - Нам нужно вставать, - сказал он, не двигаясь с места. - Знаю, - ответил Кацуки, тоже не двигаясь. - У меня работа. - У меня тоже. - Тогда почему мы всё ещё здесь? Кацуки вздохнул. - Потому что я не хочу тебя отпускать, - сказал он так просто, будто говорил о погоде. Так легко, как какой-то факт. Солнце встаёт на востоке. Трава зелёная. Я не хочу тебя отпускать. Но, вместе с тем, в этих словах было больше, чем в любых признаниях. В них была вся его новая жизнь - та, где он больше не один. Изуку замер, чувствуя, как эти слова проникают под кожу, впиваются в сердце, остаются там навсегда. И от этого стало страшно. И сладко. И невыносимо захотелось остаться. Не вставать с этого дивана, не возвращаться в реальность, где есть работа, контрольные, звонки и чужие проблемы. Просто остаться здесь, в этом утре, в этом тепле, в этих руках, которые обнимали его так, будто боялись потерять. - Пойдёшь в душ? - спросил Кацуки, отстраняясь. - Я дам тебе свои вещи. Изуку взволновался. - Я не могу пойти на работу в твоих вещах, - сказал он осторожно. - Я отвезу тебя домой после завтрака - переоденешься. До скольки ты работаешь? - До шести. - Я приеду за тобой после работы, и поедем к тебе. Изуку замер. Сердце заколотилось где-то в горле. - Зачем? - спросил он, хотя уже догадывался. Или боялся догадаться. - Соберёшь всё необходимое, - спокойно ответил Кацуки. - Зачем? - повторил Изуку, как попугай, ища в словах Кацуки подвох, скрытый смысл, возможность того, что он ослышался, что это шутка. Кацуки посмотрел на него. Неотрывно, недвусмысленно, так, что Изуку сглотнул. В этом взгляде было всё - и решимость, и нетерпение, и какая-то странная, непривычная для него мягкость. - Чтобы жить здесь, - сказал он. - Со мной. Кацуки видел, как Изуку открывает и закрывает рот, как в его глазах мечутся мысли - страх, недоверие, надежда, - и понимал: сейчас начнутся возражения. Умные, логичные, правильные возражения. «Рано», «неправильно», «а что скажут», «а вдруг не получится». Он знал этот голос в голове Изуку, потому что сам слышал его двадцать лет. Двадцать лет он боялся. Двадцать лет он ждал. Двадцать лет он делал вид, что ему всё равно. А теперь Изуку был здесь. В его квартире. В его объятиях. И Кацуки не собирался упускать этот шанс. Поэтому он был спокоен. Решителен. Словно переплавил что-то внутри себя за эту ночь. Понял, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Не хочет прощаться, не хочет, чтобы Изуку уходил. Не хочет снова оставаться один. - Жить с тобой? - тихо спросил Изуку. Он мог бы сказать «да». Мог бы просто кивнуть. Но этого было мало. Он видел, как Изуку поджимает губы, как сжимает пальцы на его футболке, как в зелёных глазах мечется страх. И понимал: сейчас нужны не слова. Словам Изуку не поверит. Кацуки притянул его ближе. Уткнулся носом в его макушку, оставил целомудренный поцелуй в волосах. Потом провёл ладонью по спине - широко, уверенно, от лопаток до поясницы, успокаивая, приглаживая, говоря без слов: «Я выбрал тебя. Я никуда не уйду». Изуку замер, чувствуя, как чужие ладони скользят по лопаткам, как пальцы перебирают позвонки, как тепло разливается по телу, снимая напряжение. Каччан дышал - ровно, спокойно, и Изуку подумал: «Как он может быть таким спокойным? Как он может быть так уверен?» - Тебе нравится здесь? - просил Кацуки, чувствуя, как чужое дыхание щекочет ключицу. Изуку положил голову на чужую грудь, прижался щекой и вздохнул. Медленно окинул взглядом квартиру - высокие потолки, кирпичную кладку, диван, на котором они только что проснулись. Представил, каково это - жить здесь. Просыпаться в этом свете каждый день. Смотреть, как Каччан готовит ужин. Сидеть вечерами на этом диване, писать конспекты, пока Каччан листает какую-то умную книгу. Засыпать под шум дождя за окном, чувствуя, как чужая рука тяжелеет на его пояснице. - Нравится, - выдохнул Изуку в его плечо. - Но съезжаться - это такой шаг… Изуку сглотнул. Вопросов было миллион. «А если мы поссоримся? А если я тебе надоем? А если ты поймёшь, что я не такой, каким ты меня представлял? А если это ошибка? А если ты проснёшься завтра и пожалеешь?» - они вертелись на языке, но застревали в горле, потому что Каччан обнимал его так, будто все эти «если» не имели значения. Будто он уже всё решил. И будто Изуку оставалось только согласиться. Кацуки не ответил сразу. Только рука его, лежащая на спине Изуку, сжалась чуть крепче. - Я знаю, - ответил Кацуки. - И я хочу этого. Изуку поднял голову. Посмотрел в красные глаза - серьёзные, без тени сомнения. - Ты уверен? - спросил он. - Да, - честно ответил Кацуки. - А если я тебя разочарую? - спросил Изуку, и голос его сорвался. Звуки сложились в слова быстрее, чем он успел подумать. - А если я тебя разочарую? - парировал Кацуки. - Я злой, неуправляемый, курю, сплю до обеда в выходные и не выношу, когда кто-то лезет в мои дела. Ты готов с этим жить? Изуку не ожидал такого поворота. Помолчал, потом тихо сказал: - Я… наверное, да. - Ну вот. И я готов. Со всеми твоими тараканами. - хмыкнул Кацуки. - Мы оба не подарки. Я психую, ты загоняешься. Но вместе мы… - он запнулся, отвернулся, буркнул в сторону. - Вместе мы сильнее. Или что-то такое. Не заставляй меня говорить всю эту банальную хуйню. Изуку улыбнулся. Прижался щекой обратно к его груди, слушая ровное, спокойное сердце. - Хорошо, - сказал он. - Давай попробуем. И после того, как эти слова сорвались с губ, он ощутил такое облегчение, будто всё это время держал на груди тяжёлый камень, а когда, наконец, выдохнул - камень рассыпался в пыль. Плечи опустились. Где-то между рёбер перестало ныть. Даже дышать стало легче - глубже, свободнее, без привычной заминки «а правильно ли я поступаю». - Значит в шесть я у тебя. - Кацуки притянул его к себе, поцеловал в лоб. Изуку кивнул, и, будто набравшись смелости, приподнялся и поцеловал Кацуки в губы. Нежно, почти неслышно, так, как целуют самое дорогое. Кацуки не ответил сразу - замер на секунду, а потом притянул его ближе, углубляя поцелуй, медленно, словно пробуя на вкус чужую робкую смелость. Изуку чувствовал, как пальцы Каччана сжимаются на его пояснице, как другая рука скользит в волосы, перебирая пряди. В голове шумело, сердце колотилось, но страха больше не было. Только тепло. Только это мгновение. Когда они отстранились, Кацуки уткнулся лбом в его лоб. - Иди уже в душ. Иначе мы пролежим здесь весь день. Изуку слез с Кацуки, потянулся, хрустнув позвоночником. Кацуки остался лежать, глядя на него - на помятую рубашку, на растрёпанные волосы, на красный след на щеке. - Ты всё ещё выглядишь нелепо, - сказал он. - А ты всё ещё выглядишь лучше? - фыркнул Изуку. - Как и всегда. Изуку рассмеялся. Кацуки усмехнулся. И в этой короткой перепалке, в этом утреннем, ничем не примечательном разговоре было столько тепла, что Изуку вдруг почувствовал: он там, где, по-настоящему, хочет быть. *** Изуку сидел за столом в футболке Кацуки. Воротник съехал набок, открывая ключицу, рукава пришлось закатать. Волосы, всё ещё мокрые после душа, падали на лоб тяжёлыми прядями, с них срывались капли и стекали по вискам, по щекам, падали на тост с рыбой, который он держал в руках. Изуку не замечал этого - он был слишком занят едой и своими мыслями. В голове всё ещё крутилось: «Я переезжаю. Мы будем жить вместе. Он сказал, что будет ждать меня после работы». Кацуки вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем, и замер на пороге кухни. - Деку, - сказал он. - М? - Изуку поднял голову. - Там же лежит фен. Изуку опустил взгляд, увидел мокрые пятна на столешнице, смутился, потянулся рукой, чтобы вытереть. - А... я не хотел тебя беспокоить, - ответил Изуку, не поднимая глаз. Он подошёл, встал за спиной Изуку. Протянул руку и осторожно заправил его мокрую чёлку наверх. Изуку замер. Чувствовал, как чужие пальцы касаются его лба, как тепло ладони передаётся коже. Сердце снова забилось быстрее. - Беспокоить? - Кацуки нахмурился, - Это теперь твой дом. Ты имеешь право пользоваться феном. И вообще всем, чем захочешь. Он неосознанно продолжил перебирать его волосы, пропуская сквозь пальцы мокрые пряди. Волосы были мягкими, пахли его шампунем - тем самым, с древесным ароматом, который он сам выбрал когда-то давно в супермаркете, даже не думая, что когда-нибудь этот запах будет на ком-то ещё. Теперь весь Изуку пах им. И это было... правильно. Хорошо. Так, как должно быть. - Я постараюсь, - сказал Изуку, прожевав. - Чего тут стараться? - Кацуки наклонился, чтобы поцеловать его в щёку. - Просто веди себя, как дома. Губы коснулись мокрой кожи, и поцелуй получился влажным, с привкусом воды и шампуня. Кацуки отпрянул, вытирая рот тыльной стороной ладони. - Блять, Изуку, иди суши голову! Изуку рассмеялся - громко, открыто, так, что плечи затряслись. И в этом смехе было столько света, что Кацуки замер, глядя на него. Захотелось запомнить это: Изуку, смеющегося за его столом, в его футболке, с мокрыми волосами, которые он сам только что трогал. - Иду, иду, - сказал Изуку, допивая чай. Он встал, потянулся и ушёл в ванную. Кацуки улыбнулся. Потом убрал со стола: отнёс тарелки в раковину, протёр столешницу, повесил полотенце на место. Делал всё медленно, без спешки, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, ровное, давно забытое. Он здесь, - подумал Кацуки. - Он будет жить со мной. Он смеётся. Он не боится. И это - так ахуенно. Он усмехнулся своим мыслям, взял свою забытую кружку с кофе, сделал глоток. Кофе остыл, но он не заметил. Потому что внутри было горячо. От утра. От этого человека. От того, что всё наконец было правильно.

***

Кацуки отвёз его домой, переждал, пока Изуку переоденется в своё и отвёз в академию. - До вечера, - сказал Изуку, вылезая из машины, и улыбнулся той улыбкой, от которой у Кацуки внутри всё переворачивалось. - Не опаздывай, - буркнул Кацуки в ответ, хотя сам уже планировал приехать пораньше. Он уехал, чувствуя на губах привкус счастья. А потом начался день. Первый вызов поступил через десять минут после того, как Кацуки заступил на патруль. Злодей - пустяковый, с причудой, позволяющей левитировать мелкие предметы. Забаррикадировался в аптеке, угрожал разбросать упаковки с лекарствами. Кацуки обезвредил его за полторы минуты, но вместо благодарности от фармацевта получил претензию: «Вы сломали витрину! Кто будет платить?» - Ваша страховка, - отрезал Кацуки, заполняя рапорт на планшете. - Вызовите полицию и не отвлекайте меня. Следом - второй вызов. Координатор сказал: «Семейная ссора в жилом квартале, мужчина с опасной причудой угрожает разнести квартиру». - Семейная ссора? - переспросил Кацуки, уже выезжая на трассу. - Я похож на семейного психолога? - Вы похожи на единственного героя в радиусе десяти километров, - ответил координатор. Кацуки выругался сквозь зубы, вдавил педаль газа. Примчался через пять минут. Квартира на третьем этаже, дверь выбита - соседи уже вызвали полицию. Внутри - разгром: перевёрнутая мебель, осколки посуды, на стене дыра от какого-то энергетического удара. Мужик с причудой, превращающей его руки в подобие плазменных пушек, орал на женщину, которая забилась в угол с двумя детьми. - Ебаный долбоеб, - Кацуки озвучил свои мысли в слух. Мужик обернулся, пьяный, злой, с красными глазами. Выстрелил, едва прицелившись. Кацуки уклонился, взорвал пол под ногами мужика, тот рухнул. Всё кончилось за тридцать секунд. Женщина плакала, дети тоже. Кацуки передал их полиции, дождался, пока мужика скрутили. Потом вышел на лестничную клетку, прислонился к стене, вспомнил про пачку сигарет в кармане. Пальцы сами потянулись к ней, но замерли на полпути. Изуку. Он выругался про себя, убрал руку. Достал вместо сигареты мятную конфету, закинул в рот. Вкус был приторным, противным, но лучше, чем ничего. - Бакуго-сан, следующий вызов, - раздалось в наушнике. - Ебать, - выдохнул Кацуки. - Дайте мне хоть пять минут. - У нас нет пяти минут. Кацуки посмотрел на часы. 9:18. До вечера - 9 часов. Он представил лицо Изуку - улыбающееся, с веснушками, с родинкой под глазом. Представил, как вечером они будут сидеть на диване, и Изуку положит голову ему на плечо. Как он заснёт под дурацкий фильм, а Кацуки укроет его пледом. - Давайте адрес, - сказал он, выпрямляясь. И пошёл к машине. День продолжался. До обеда он поймал троих мелких грабителей, разнял драку в супермаркете и уладил конфликт между соседями. Казалось бы, что может быть тупее и бесполезнее? А потом какая-то старушка вызвала героя, потому что у неё в подъезде перегорела лампочка. Кацуки хотел послать её в диспетчерскую, но увидел её слепые, выцветшие глаза, сжал челюсть, вздохнул, купил лампочку в соседнем магазине, вкрутил, выслушал благодарности и предложение чая с пирожками. - Спасибо, не надо, - отрезал он и ушёл, бормоча под нос: «Герой, блять». Кацуки выдохнул, сел за руль, вдавил педаль газа. Это была его работа. Не всегда героическая, не всегда благодарная. Но он делал её. И ждал вечера. Когда можно будет вернуться домой. К нему. К Изуку. Следующий вызов поступил через сорок минут, когда Кацуки уже почти доехал до места, где собирался перекусить. Сирена на планшете взвыла, и координатор затараторила в ухо: - Бакуго-сан, в торговом центре «Саншайн» мужчина с причудой, превращающей всё вокруг в желе. Требует выкуп. Угрожает уничтожить магазины. - Еду, - рыкнул Кацуки, разворачивая машину. Он влетел в подземный паркинг, выскочил, вбежал в здание. Второй этаж, отдел игрушек. Мужик в пижаме сидел на груде плюшевых мишек и лениво жевал мармелад. Вокруг него всё превращалось в дрожащую, сладкую массу. - А, герой, - зевнул злодей. - Заходи, не стесняйся. А то я тут уже заскучал. Кацуки не стал тратить время на дешёвые разговоры. Шаг вперёд, взрыв, но пол под ногами уже превратился в дрожащее желе, и он едва удержал равновесие, откатившись в сторону. Мармеладный мужик лениво взмахнул обеими руками. Весь отдел игрушек превратился в желеобразную лужу. Кацуки поскользнулся, чуть не упал, но взрывом отбросил себя в сторону, к стене, которая ещё сохранила твёрдость. - Я же предлагал вам дать мне деньги, и я бы ушёл с миром, - злодей лениво потянулся, и из его рук выстрелили две струи оранжевого желе. Кацуки увернулся, желе шлёпнулось в витрину, превратив её в липкую лужу вместе с куклами. - Но вы не хотите по-хорошему. Кацуки, рванул вперёд, взрывая воздух вокруг себя, чтобы разогнать желеобразные испарения. Прыжок, перекат, ещё один взрыв - на этот раз прямо за спиной злодея. Мужик взвизгнул, обернулся, и в этот момент Кацуки схватил его за шиворот пижамы, рванул на себя и впечатал в стену, которая уже начала покрываться желе. - Пусти! - заверещал злодей, пытаясь превратить руки Кацуки в мармелад. Кацуки стиснул зубы, взорвал свои перчатки, создав микровзрывы прямо на ладонях. Причуда злодея не успевала перебороть постоянные импульсы. Кацуки вырубил его одним ударом в челюсть. Вокруг всё дрожало, текло, пахло химозными фруктами. Кацуки вызвал полицию, передал злодея подоспевшим героям. Отряхнул куртку от желе, вытер лицо. Посмотрел на часы: 13:35. До вечера ещё долго. А он был липким, пах желейными мишками и уже ненавидел этот день. Он вышел на улицу, сел в машину. - Пять часов, - сказал он себе. - Я выдержу. И поехал дальше, думая о том, как вечером упадёт на диван, прижмётся к Изуку и больше никогда не встанет. А впереди был новый вызов - угроза взрыва в торговом центре. Как оказалось - ложная. Кацуки приехал, проверил, потратил час на разборки с охраной и полицией. Следом - мелкий воришка с причудой, которая позволяла ему проходить сквозь стены. Кацуки догнал, поймал, оформил. К трём часам Кацуки был уже зол, как сто чертей и вымотан до предела. Но он не сбавлял темпа. Потому что в конце этого дня его ждал Изуку. И он хотел быть свободным до шести. Координатор в агентстве слал сообщение за сообщением: «Бакуго-сан, вы не заполнили графу 14», «Бакуго-сан, отчёт по второму вызову должен быть подписан электронной подписью», «Бакуго-сан, поступила жалоба от фармацевта, просим объяснений». Помимо этого - телефон разрывался от звонков - какое-то агентство, с которым он не работал, нагло предлагало контракт на полставки. В какой-то момент Кацуки потерял счёт вызовам. Где-то горела проводка - гражданский с причудой электросинтеза случайно замкнул розетку. Где-то девочка потеряла кошку и вызвала героя, потому что «вы же помогаете». Где-то подростки распылили неизвестный газ в парке - оказалось, освежитель воздуха. Единственное, что держало в тонусе, не давало закурить и послать всех к чёрту - это мысль о вечере. Об Изуку. Как же я хочу домой, - думал он, пока ехал на следующий вызов. - К нему. Уткнуться в его дурацкие кудри и не слышать ничего, кроме его дыхания. К пяти часам Кацуки чувствовал, что его выжгли изнутри. Каждый звонок, каждый человек, каждая, блять, мелочь - будто специально. Кацуки отвечал односложно, сжимая челюсть так, что сводило скулы. В кончиках пальцев постоянно пульсировали искры - причуда реагировала на его состояние, и ему приходилось тратить силы, чтобы держать её под контролем. «Сегодня все сговорились», - подумал он, выезжая с очередного вызова, где полчаса уговаривал мужика не прыгать с моста. Мужик в итоге прыгнул. Кацуки рванул за ним в реку. Форма теперь пахла не только мармеладом, но и тиной. До шести оставался час. Он хотел успеть помыться перед тем, как ехать к Изуку. Не мог же он явиться к академии в таком виде. Изуку, конечно, не сказал бы ни слова, только посмотрел бы тем своим взглядом, в котором читалось бы: «Ты весь день не ел, ты промок, ты устал, давай я тебя обниму» - и Кацуки растаял бы, но всё равно было бы неприятно, а времени вообще не осталось. Кацуки выскочил из машины на первом же пустыре, скинул липкий, мокрый костюм прямо в багажник. Кожа местами липла от остатков желе, волосы всё ещё были мокрыми после реки, но ехать домой - это ещё полчаса туда и обратно. У Кацуки не было столько времени. Он натянул гражданку, которая валялась в том же багажнике - мятую чёрную футболку, джинсы, которые уже пропахли пылью, но это было лучше, чем было. Он уже собрался ехать, когда поступил ещё один вызов - чёрт знает какой по счёту. Координатор сказал: «Бакуго-сан, вы ближе всех. Мужчина с причудой звуковой волны в торговом центре». Кацуки выругался, завёл машину и поехал. В торговом центре его встретил перепуганный охранник и злодей, который орал так, что стекла вибрировали. Кацуки обезвредил его быстро - заткнул рот порцией взрывов. Приехала полиция. Охранник поблагодарил. И тут же добавил: «А вы почему в гражданке? Вы же герой? Где ваша форма?» - Тебя ебать не должно, - рявкнул Кацуки и вышел, не слыша возмущённых шепотков гражданских. В машине он посмотрел на часы. Ещё пол часа. Время есть. Он не так далеко от Юэй. Кацуки открыл планшет, заполнил все формальности и сдал смену. Откинулся на спинку, выдохнул впервые за 10 часов, закрыл глаза на минуту - представил зелёные кудри, родинку под глазом, губы, которые шепчут его имя. В груди потеплело. Впервые за день плечи опустились, челюсть разжалась. Он представил, как подъедет к академии, увидит Изуку на крыльце, как тот улыбнётся и скажет «Каччан», и этот дурацкий день просто испарится. Растворится в зелёных глазах, в веснушках, в тёплом «как прошёл день?», от которого внутри всё оттает. Кацуки включил двигатель, отъехал от обочины. И в этот момент зазвонил телефон. Он глянул на экран - Отдел координации, старший смены. Внутри всё оборвалось. Он знал, что будет. Вечернее дежурство. Подмена. Срочный вызов. Как всегда что-то неотложное. - Что? - рыкнул он. - Бакуго-сан, добрый вечер. У нас проблема с отчётом по утреннему вызову. Система автоматически отклонила документ из-за несоответствия временных меток. Вам необходимо... - Я заполнил всё правильно, - перебил Кацуки, сжимая руль. - Отправляйте обратно, я гляну, когда будет свободное время. - Система не позволяет отправить. Вам нужно приехать в офис и… - Я не приеду в офис, - голос Кацуки упал до ледяного шёпота. - У меня сейчас личные дела. Решайте вопрос удалённо. - Бакуго-сан, процедура не предусматривает… - А процедура предусматривает, чтобы ваш ебучий сайт наконец начал нормально работать? - голос Кацуки сорвался на рык, но он тут же прикусил язык, сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. - Я заполняю каждый документ идеально вплоть до единой точки. И если ваша система, которую, наверное, писал стажёр на коленке, не может это прочитать - не мои проблемы. - Бакуго-сан, я понимаю ваше недовольство, но… - Ты в этом уверен? - перебил Кацуки тихо, но от этого ещё страшнее. - Уверен, что до конца понимаешь уровень моего недовольства? Весь день ваш долбоёб-координатор, которого его мамаша, не научила думать, посылал меня на неотфильтрованные по рангу вызовы. Я, блять, вхожу в десятку лучших, а меня посылают лампочки менять и кошек с деревьев снимать! И теперь, когда я наконец освободился, вы мне говорите, что я должен ещё и в офис приехать. Из-за какой-то ебучей временной метки. - Бакуго-сан, - голос координатора стал мягче, почти извиняющимся. - Я могу предложить вам перенести решение вопроса на завтра. Система не позволит отправить документ, но вы сможете подписать его в офисе с утра. Кацуки закрыл глаза. Вдохнул - раз, два. Представил Изуку - его улыбку, зелёные глаза, веснушки. Успокоился ровно настолько, чтобы не разбить телефон об панель. - Завтра, - сказал он. - В десять. Я буду в офисе. И чтобы к этому моменту у вас был готов протокол ручной корректировки. Потому что если я приеду и вы скажете «система не позволяет» - я взорву ваш сервер к хуям. Договорились? - Д-да, - координатор сглотнул. - В выходные я пришлю на вашу почту отчёт с пометками, где ваша система ошибается. И вы сядете и разберётесь со своим ебучим софтом, чтобы я больше не получал такие звонки. Всё понятно? - Хорошо. До завтра, Бакуго-сан. Кацуки сбросил звонок, отключил звук на телефоне и швырнул его на пассажирское сиденье. - Долбоёбы, - прошипел он. - Кругом одни долбоёбы. В груди всё ещё кипело, но где-то глубоко, под слоем усталости и злости, пульсировало облегчение. Приеду, увижу его, обниму - и всё пройдёт. Просто нужно продержаться ещё немного. Он завёл двигатель и поехал. Дорога до академии заняла минут десять - он не помнил их. В груди клокотало - злость, усталость, желание послать весь мир к чёрту. Он ехал к академии, чувствуя, как напряжение пульсирует в висках. В голове гудело: «Он, наверное, уже вышел. Стоит на крыльце. А я ведь хотел приехать пораньше». Он припарковался у ворот. Внутри всё кипело, он не мог сидеть в машине. Вылез, хлопнул дверью, пошёл через двор почти бегущим шагом. Взъерошенный, в мятой футболке, с влажными волосами, пахнущими рекой и тиной. Ему было плевать. Солнце клонилось к закату, окрашивая здание академии в тёплый золотой цвет. Студенты расходились, смеялись, о чём-то болтали. Кацуки не замечал их. Он шёл, всматриваясь в поток людей, искал зелёную макушку. И нашёл. Изуку стоял у крыльца рядом с женщиной в строгом костюме. Улыбался той самой улыбкой, мягкой и светлой. Солнце золотило его волосы, ветер трепал чёлку, глаза щурились от бликов. Он был таким красивым, таким родным, что у Кацуки перехватило дыхание. Он ускорил шаг. Ноги сами несли его. Всё, что накопилось за день - ложные вызовы, идиоты-координаторы, бюрократы из агентства, - всё это схлынуло, осталось только одно: подойти. Коснуться. Обнять. Выдохнуть. Он не заметил, как оказался рядом. Не видел лица женщины, не слышал голосов студентов. Только Изуку. - Каччан? - зелёные глаза удивлённо распахнулись. Изуку едва узнавал его. Он выглядел так, будто его переехало поездом, потом этот поезд загорелся, а Кацуки потушил его своим телом и пошёл дальше ловить злодеев. Волосы, которые утром были чистыми и мягкими, сейчас торчали в разные стороны, кое-где слиплись от речной воды и пота. Под глазами - тени, каких Изуку не видел даже после ночных операций. И запах. Изуку почувствовал его, когда Кацуки подошёл ближе - река, тина и что-то приторно-сладкое. Но глаза… глаза горели отчаянной, голодной нежностью, от которой у Изуку перехватило дыхание. - Я успел, - голос сел, стал хриплым. - Идём. Он протянул ладонь. Просто хотел взять за руку. Просто коснуться … Изуку вздрогнул. Отпрянул - так резко, будто его ударили. На шаг, на два, вжался спиной в колонну. Глаза заметались - на женщину, на студентов, на Кацуки. На лице - испуг, паника, желание стать маленьким и незаметным. Кацуки замер. Рука повисла в воздухе. По спине пробежал холод, такой острый, что стало тошно. - Ха-ха-х… - вырвался нервный смех. - За мной? Эм… Что-то случилось? Кацуки смотрел на него. На дрожащие руки, на испуганные глаза, на женщину рядом, которая смотрела с любопытством. На студентов, которые оглядывались и спрашивали шёпотом друг у друга: «Это Динамит? А что он здесь делает?» Внутри всё кипело - от обиды, от злости, от усталости. Он хотел крикнуть: «Что, сука, происходит?!» Но слова застряли в горле. Он сжал челюсть, заметил, как Изуку теребит галстук, как сжимает лямку портфеля, как боится поднять глаза. И понял. Не сейчас. Не при людях. - Идём, - бросил коротко, развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. Каждый шаг давался с трудом. Ноги были тяжёлыми, будто свинцовыми. В голове крутился бесконечный, злой монолог. «Я весь день ждал момента, когда увижу его! Я приехал как только смог! А он что, блять, делает?!» Кацуки сжал ключи так, что металл впился в ладонь. Боль была почти приятной - она перебивала ту, глухую, что разливалась в груди. Кацуки сел в машину, хлопнул дверью, уставился в лобовое стекло. Пальцы тряслись. Искры прыгали по костяшкам. Дверь открылась через минуту. Изуку сел рядом - осторожно, почти беззвучно. Щёлкнул ремень. Тишина в салоне стала плотной, вязкой. Кацуки не обернулся. Включил двигатель, выехал со стоянки. Молчал. Напряжение росло, пульсировало в висках, в груди, в кончиках пальцев. Он знал, что если сейчас заговорит - взорвётся. И тогда этот день, полный идиотов, закончится тем, что он сорвётся на единственного человека, ради которого терпел всех остальных. -Каччан... - Че за хуйня сейчас была? - перебил Кацуки, не выдержав. Изуку сжался. Теребил свой галстук. - Это из-за моего вида? - голос Кацуки был ровным, но в нём чувствовалась сталь. - Нет! - слишком быстро ответил Изуку. - Просто… я побоялся реакции людей. Мы ведь с тобой никогда толком не общались. Вдруг они спросят или заподозрят что-то… - А после того, как ты отпрыгнул от меня, они ничего не заподозрят? - перебил Кацуки. - Ну… - Изуку замолчал, подбирая слова. - Все привыкли, что мы с тобой не очень коммуницируем… Кацуки хотел выругаться. Хотел сказать Изуку всё, что думает о нём, о его мнении, о том, какого хрена он вообще парится о том, что скажут какие-то посторонние люди. Слова рвались наружу, горькие, злые, но он засунул их поглубже, сжал челюсть, посмотрел на свои руки, сжимающие руль. Пальцы дрожали. Мелкие, почти незаметные искры посыпались из них на руль - верный знак того, что он на пределе. - Ясно, - выдавил Кацуки. Изуку заметил искры. Заметил, как побелели костяшки. Хотел что-то сказать, но не решился. Они ехали молча. Дорога до дома Изуку заняла двадцать минут - но они растянулись в вечность. Кацуки смотрел на дорогу, Изуку - в окно. Никто не говорил ни слова. Кацуки припарковался у знакомого дома. Изуку открыл дверь, вылез, неуверенно замер. Смотрел на Кацуки, но тот даже не повернул головы. Боялся, что если посмотрит - скажет что-то, о чём пожалеет. Изуку поджал губы, закрыл за собой дверь машины и скрылся за калиткой. Кацуки остался в машине. Сидел, сжимая руль, чувствуя, как напряжение пульсирует в висках. Заглушил двигатель и вышел. Достал сигарету, закурил. Прислонился к капоту, и уставился в вечернее небо. Почему всё так сложно? Почему я не могу просто… коснуться его, когда захочу? Он курил, смотрел на закрытую калитку и ждал. Минута, пять, двадцать, тридцать. Тишина. Изуку не выходил. Кацуки почувствовал, как внутри снова поднимается злость - глухая, тяжёлая, подкреплённая усталостью всего этого проклятого дня. Он же не… не передумал? Не мог же он передумать? Он бросил окурок, толкнул калитку, подошёл к двери. Дёрнул ручку - заперто. Удивление смешалось с гневом. Он постучал. Громко, настойчиво. Дверь открылась. Изуку стоял на пороге в домашней футболке, бледный, растерянный. - Ты… ты не уехал? - голос Изуку был взволнованным. - В смысле, блять? - голос дрогнул от едва сдерживаемой ярости. - Я думал, что ты ушёл… Кацуки смотрел на него и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь день - мудаки, бесполезные вызовы, бюрократия - всё это было ерундой по сравнению с тем, что сейчас творилось внутри. Он приехал к Изуку, чтобы спастись от этого дня. А Изуку… Изуку думал, что он его бросил. - С какого хуя я должен был уйти? - сказал, едва сдерживаясь. - Это ты должен был собрать вещи и вернуться, блять, в машину. Изуку сглотнул. - Я подумал, что ты больше не хочешь меня видеть… Кацуки закрыл глаза на секунду. Сделал вдох. Искры на пальцах вспыхнули - он сжал кулаки, заставляя их погаснуть. - Собирай свои шмотки, блять, и садись в тачку. - сказал он, разворачиваясь. - Я жду. Дверь за ним хлопнула. Он вышел на улицу, достал новую сигарету, закурил. Руки дрожали. «Я с ним ёбнусь. Точно ёбнусь. Но сначала я привезу его домой. И там уже… там разберёмся». Изуку появился через десять минут с огромной сумкой, бросил её на заднее сиденье. Сам сел спереди, пристегнулся, вжался в кресло. Кацуки сидел за рулём, шумно дышал. Смотрел прямо перед собой. Напряжение в салоне было таким плотным, что можно было резать его ножом. Он включил передачу, выехал со двора. Молчал. Изуку молчал тоже - только слышно было, как он теребит край ремня безопасности, как иногда сглатывает. Каждый километр дороги растягивался в вечность. Кацуки чувствовал, как внутри всё кипит - обида, усталость, злость на себя за то, что не может просто успокоиться и нормально поговорить. Голова гудела от мыслей. В голове крутилось: какая же у него пиздецки тупая логика. И сам он тупой. Как можно было подумать, что я его брошу? Как? После всего? Он сжал челюсть, свернул на знакомую улицу. Дома, фонари, мокрый асфальт - всё как утром, но утро было таким далёким, будто прошло не несколько часов, а целая жизнь. Кацуки припарковался, заглушил двигатель. Не вышел. Сидел, сжимая руль, глядя в лобовое стекло на подъезд. Внутри боролись два желания: вылезти и молча уйти в квартиру, оставив Изуку разбираться самому, или повернуться и высказать всё, что накипело. Ни то, ни другое не казалось правильным. - Выходи, - сказал он наконец, не оборачиваясь. Голос был глухим, севшим. Изуку послушно открыл дверь, вылез. Кацуки следом, достал сумку с заднего сиденья, взвалил на плечо и пошёл к подъезду, не оглядываясь. Шаги Изуку звучали позади - неуверенные, тихие. В лифте они стояли молча. Кацуки смотрел на дверь, Изуку - в пол. Напряжение всё ещё было плотным. Дверь квартиры. Ключ. Щелчок. Кацуки шагнул внутрь, бросил сумку у порога, скинул куртку и прошёл на кухню. Включил чайник, хотя не хотел чая. Просто нужно было чем-то занять руки. Изуку остался в прихожей. Стоял, не снимая обуви, переминался с ноги на ногу, теребил край футболки. Кацуки слышал его дыхание - частое, нервное. - Ты так и будешь там стоять? - спросил он, не оборачиваясь. - Я… - голос Изуку сорвался. - Я не знаю… можно мне... - Это твой дом, блять, - перебил Кацуки, опираясь спиной о столешницу, скрестил руки на груди. - Делай что хочешь. Изуку быстро стянул туфли, поставил их рядом с кроссовками Кацуки, прошёл на кухню, но не сел. Замер у стойки. - Каччан, я… Изуку сжал губы. Глаза заблестели, но он не заплакал - только сглотнул и опустил глаза. Кацуки смотрел на него. На бледное лицо, на дрожащие руки, на галстук, который съехал набок. На этого идиота, который умудрился за считанные секунды придумать несуществующий сценарий и свято в него поверить. И внутри - там, где ещё минуту назад клокотала злость - что-то дрогнуло, рассыпалось, оставив место усталости и… нежности. - Иди сюда, - сказал он тихо. Изуку поднял голову, не веря своим ушам. - Я сказал - иди сюда, Деку. Изуку сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл вплотную, замер, не зная, что делать. Кацуки сам взял его за плечи, притянул к себе, обнял - крепко, почти до хруста, уткнулся носом в макушку. Вдохнул запах - зелёный чай, бумага, тот самый шампунь, от которого у него внутри всё трепетало. Кацуки сжал челюсть, чувствуя, как внутри поднимается тупая, бессильная злость на то, как всё обернулось. Он так хотел, чтобы этот вечер стал началом их нормальной, спокойной жизни. Без надрыва, без слёз, без злости. А получилось… Он зарылся лицом в чужие волосы, выдохнул. Пальцы Изуку на его спине сжались сильнее. - Ты идиот, - сказал он глухо, в чужие волосы. - Полный идиот. Ты реально подумал, что я тебя бросил? С какого хуя ты это взял? - Я… - голос Изуку дрожал, он уткнулся лицом в плечо Кацуки, пальцы вцепились в его футболку. - Я испугался. Ты так смотрел на меня у школы… у тебя искры из пальцев летели. Я подумал, что ты злишься на меня. Что я тебя разочаровал. Что ты привезёшь меня домой и уедешь, потому что… потому что поймёшь, что я не готов. Потому что я стесняюсь. Потому что мне страшно. - Ну и хуй с ним. Не смей, блять, думать, что я от тебя откажусь из-за такой ерунды. Он отстранился, взял лицо Изуку в ладони - большими, шершавыми пальцами провёл по щекам. - Мне так стыдно, Каччан... - Забей, - сказал он тихо, глядя в зелёные глаза. - Да, было неприятно, но, в целом, похуй. Я знаю, что ты мой. И ты знаешь, что я твой. Этого достаточно. Кацуки сказал это и замолчал. Слова повисли в воздухе - тяжёлые, выстраданные, но такие правильные. Изуку смотрел на него - глаза огромные, зелёные, влажные. Губы сжались в линию. Он хотел что-то сказать, но не мог - горло сдавило. Только кивнул. Один раз, коротко, судорожно. Кацуки убрал ладони от его лица, провёл руками по плечам, по рукам - вниз, взял за запястья, сжал. Пальцы Изуку были ледяными и дрожали. - Ты замёрз, - сказал Кацуки вместо всего. - Немного, - выдохнул Изуку. - Чай будешь? - Буду. Кацуки отпустил его руки, развернулся к плите. Стоял спиной к Изуку, чувствуя, как постепенно уходит напряжение - не всё, но хотя бы та острая, режущая часть, которая держала его в тисках весь вечер. - Каччан, - голос Изуку прозвучал совсем рядом. - Я не знаю, что мне с этим делать... Кацуки замер на секунду, потом продолжил заваривать чай. Засыпал заварку в заварочник, налил кипяток - аккуратно, не спеша. Слова Изуку задели его. Не тем, что он сказал что-то не то, а самим фактом - тем, как сильно они с ним отличаются в этом простом, казалось бы, вопросе. В устройстве мира Кацуки всё было просто: он любил Изуку, и это было главным. А то, что подумает мир об этой любви, стояло в самом конце списка - где-то после того, какую зубную пасту купить, и надо ли мыть машину в выходные. Но для Изуку всё было иначе. Всегда было. Для него мир был не фоном, а действующим лицом - смотрел, оценивал, шептался за спиной. Каждый взгляд, каждая усмешка врезались в память, врастали под кожу, заставляли сжиматься и прятаться. И Кацуки вдруг понял: он не сможет это изменить. Не сможет заставить Изуку плевать на чужое мнение так же, как плевал он сам. Потому что они слишком разные. Потому что годы унижений и насмешек не вытравить за один день - даже если день этот самый счастливый. Оставалось два пути. Ругаться до потери пульса, пытаясь доказать, что «всем похуй, расслабься». Или смириться. Принять его позицию - даже если она кажется глупой, даже если внутри всё кипит от несправедливости. Кацуки склонялся ко второму. Потому что ещё одной ссоры с Изуку он бы не вынес. Не сегодня, когда он так устал, когда внутри всё ещё тлело раздражение на этот долбаный день, на звонки, на идиотов-координаторов, на собственную беспомощность перед чужими страхами. Он оперся руками о столешницу, опустил голову, посмотрел на полки с кружками. Потом перевёл взгляд ниже - на руки Изуку, которые обнимали его за пояс, сцепленные в замок на его животе. И Кацуки вдруг подумал: а действительно ли это так важно? Показывать свои чувства на публике? Объявлять всем, что он любит этого человека? Стоят ли того все нервы, все переживания, вся эта липкая, въедливая тревога, которую носит в себе Изуку? Определённо и точно - нет. - Ничего не делай, - сказал Кацуки, не разворачиваясь. Изуку замер. Пальцы на животе Кацуки сжались крепче, потом расслабились. - Что? - тихо переспросил он. - Говорю - ничего не делай, - повторил Кацуки. - Не надо бороться со своим страхом. Не надо заставлять себя быть готовым. Не надо придумывать способы, как не показать всем, что мы вместе. Всё это - хуйня. Он помолчал, чувствуя, как тяжело дышит за спиной Изуку. - Мы можем встречаться тайно. Я не против. Можешь говорить коллегам, что мы неожиданно стали друзьями. Можешь придумать легенду, что ты помогаешь мне с переездом. Мне всё равно. - Каччан… - голос Изуку дрогнул. - Я серьёзно, - Кацуки наконец развернулся, отстранил Изуку, но не отпустил - взял за плечи, заглянул в глаза. - Если тебе так спокойнее - делай. Я не требую от тебя подвигов. Не требую, чтобы ты шёл против себя. Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Изуку смотрел на него, не веря своим ушам. В зелёных глазах стояли слёзы. - Ты правда не злишься? - Злюсь, - честно сказал Кацуки. - Что не могу сделать так, чтобы тебе не было страшно. Он убрал руки с плеч, развернулся обратно к стойке, взял кружки, налил чай. - Пей, - сказал он, всучивая чашку в руки Изуку. - И не думай больше об этом сегодня. Изуку сжал её в ладонях, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. Смотрел на Каччана - на его усталую спину, на светлые волосы, падающие на воротник, на то, как он опирается на столешницу, глядя в окно. - Спасибо, - тихо сказал Изуку. Непонятно было за что - за чай или за терпение, за то, что Кацуки не стал давить, не потребовал быть смелее прямо сейчас. За то, что принял его страх, не высмеял, не назвал трусостью. Кацуки не ответил, отпил чай, посмотрел в окно и уже собирался облегчённо вздохнуть, думая, что теперь всё позади, но Изуку продолжил. - И всё же, Каччан... я не хочу, чтобы ты... - Изуку запнулся, подбирая слова, сжимая пальцы на горячей керамике. - чтобы ты чувствовал себя обделённым... это несправедливо. Ты не заслуживаешь такого. Я должен… должен вести себя по-другому... Кацуки едва сдержался, чтобы не взорвать столешницу. Опять эта жертвенность, опять «я должен», опять Изуку пытается переложить на себя ответственность за чужие чувства. Внутри всё вскипело. В висках пульсировало какое-то бессильное раздражение от того, что Изуку никак не мог понять то, что до него пытался донести Кацуки. - Должен? - Кацуки, посмотрел на него серьёзно. - Кому ты должен? Мне? Себе? Этим долбоёбам, чьего осуждения ты боишься? Никому ты ничего не должен. Он обернулся, встал напротив, скрестил руки на груди. - Я выбрал тебя не потому, что ты удобный, не потому, что ты послушный. А потому, что ты - это ты. Со всеми своими страхами, сомнениями, и тупорылой логикой, которая придумала, что я тебя бросил. - Прости, - выдохнул Изуку. - Блять, - Кацуки покачал головой, с нажимом потёр переносицу. - Не проси прощения. Мне это не нужно. Я просто хочу, чтобы ты понял: не надо переступать через себя ради меня. Мне не нужны публичные признания, чтобы знать, что ты мой. Мне достаточно того, что ты пьёшь мой чай в моей кружке и собираешься жить в моей квартире. - Я не узнаю тебя, Каччан, - сказал он. - Разве ты не должен злиться, требовать и говорить, какой я трус? Кацуки замер. Смотрел долго - так долго, что Изуку начал жалеть о сказанном. Потом усмехнулся с какой-то странной горечью. - А я говорю, - Кацуки взял его за подбородок, заставил смотреть в глаза. - Ты трус. Но ты мой трус. И я не собираюсь тебя переделывать. Он поцеловал его в лоб, отпустил, развернулся. - Допивай чай. Я пошёл в душ. Изуку смотрел ему вслед. Кацуки стянул через голову мятую футболку, зашёл в ванную, хлопнул дверью. Изуку вздрогнул от этого звука, поставил кружку на столешницу, провёл рукой по лицу. Мысли лезли, как сорняки - липкие, въедливые, знакомые до боли. «Почему он хлопнул дверью? Он зится? Почему он вдруг ушёл? Я опять облажался...» Он сел на стул, сжал пальцы в кулак, потом разжал. Смотрел на свои руки, на кружку, на остывший чай. Думал: «Может быть, он копит? Может быть, взорвётся потом, когда я не буду готов? А если я делаю что-то не так? А если я должен был извиниться ещё раз? А если…» - Хватит, - сказал он себе вслух. Голос прозвучал глухо, чуждо. Но мысли не унимались. Они лезли, душили, заставляли сомневаться в каждом слове, в каждом жесте. Он прокручивал в голове их разговор снова и снова. Каччан говорит с ним так спокойно, будто ничего страшного не произошло. Будто Изуку не отпрыгнул от него при людях. Будто не заперся в доме, похоронив их отношения заживо. Будто не ныл, не извинялся, не разочаровывал. А потом просто ушёл в душ. Изуку ждал подвоха. Ждал, что Каччан вернётся и скажет: «Знаешь, я подумал, и это не работает». Или: «Ты не готов, мы не будем встречаться». Или что-нибудь в этом роде. Что-нибудь привычное. Что-нибудь, что подтвердит его страх: он недостаточно хорош. Он всё испортил. Он заслужил быть брошенным. Но Каччан не возвращался. Он просто мылся. Включал воду, выключал, тер спину мочалкой, намыливал волосы. Будто всё хорошо. Будто ничего не случилось. Изуку вдруг понял, что именно это его и пугало больше всего. Не крик, не ссора, не угрозы - а это спокойное принятие. Потому что оно не оставляло ему роли. Он не мог быть «провинившимся», который искупает вину. Не мог быть «слабым», которого нужно жалеть. Он был просто Изуку. Таким, какой есть. И Каччан принимал его без условий. Без требований. Через пятнадцать минут вода стихла. Кацуки вышел в чистых шортах и футболке, с влажными волосами, пахнущий гелем для душа и свежестью. Увидел Изуку, который всё ещё сидел за столом, сжимая пустую кружку. - Ты чего сидишь? - Жду тебя, - тихо сказал Изуку. Кацуки хмыкнул, прошёл к дивану, рухнул на подушки, прикрыл глаза. - Иди сюда, - сказал он, не глядя. Изуку подошёл. Сел рядом, но не прижался - замер на расстоянии, не решаясь коснуться. Кацуки, не открывая глаз, протянул руку, нащупал его плечо, притянул к себе. Изуку уткнулся носом в его шею - чистую, тёплую, пахнущую гелем для душа. - Каччан? - М? - Ты не злишься на меня? Не обижаешься? Я тебя не разочаровал? Кацуки открыл глаза, повернул голову, посмотрел на Изуку - на его сжатые губы, на влажные ресницы, на то, как он замер в ожидании приговора. - Нет, - сказал он. - Не злюсь. Не обижаюсь. Не разочарован. — Но я… -Да-да, - перебил Кацуки. - Я знаю, что ты хочешь сказать. Забей, прошу тебя. Мне не нравится, что ты себя грызёшь из-за этого. - Кацуки сжал его пальцы. - Просто будь со мной. А смелость придёт. Или нет. Неважно. В этом «неважно» было всё. Вся его усталость от бесконечных попыток быть идеальным героем, от требований агентств, от вечного «ты должен». Вся его любовь, которая не требовала ничего взамен, кроме присутствия. Вся его решимость не повторять ошибок прошлого, не отталкивать, не взрываться, не требовать невозможного. Это «неважно» было подписью под негласным договором: «Я принимаю тебя любым. Даже боящимся. Даже неготовым. Даже если мы будем прятаться до конца жизни». Важно было только одно: чтобы Изуку был рядом. Чтобы он не боялся быть собой хотя бы наедине. Потому что Кацуки любил не того Изуку, который однажды научится быть смелым. Он любил этого - зажмурившегося от страха, но всё равно идущего вперёд. Дрожащего, но не отступающего. И если Изуку никогда не сможет взять его за руку при других - что ж. Кацуки готов держать его за руку в темноте, на пустой кухне, под пледом. Там, где никто не видит. Потому что главное - не то, как их любовь выглядит со стороны. А то, что она есть. Что они есть. Что Кацуки больше не просыпается один. Неважно. Изуку прокручивал это слово в голове, и каждый раз оно отзывалось по-новому. Сначала - недоверием. Как это - неважно? Как можно не замечать его трусость, его неготовность, его дурацкое «а что люди скажут»? Потом - удивлением. Каччан, который всегда требовал только лучшего, только первого места, только идеального результата вдруг говорит «неважно». Неважно, что я боюсь. Неважно, что я не готов. Неважно, сколько времени это займёт. И наконец - тишиной. Не сразу. Медленно. Постепенно. Будто кто-то убавлял громкость в наушниках. На долю секунды в голове Изуку промелькнула мысль: его любят не за что-то. А вопреки. Не за смелость, не за геройство, не за идеальность. А просто - за то, что он есть. Таким, какой есть. И от этого осознания внутри стало легко. Будто кто-то снял с плеч тяжёлый рюкзак, который Изуку носил годами, даже не замечая. Он пошевелился, сел. Кацуки приоткрыл глаз, посмотрел на него сонно. - Ты куда? - Ужин разогреть, - ответил Изуку. - Ты же голодный. - Это, блять, точно, - сказал Кацуки. Изуку ушёл на кухню. Включил свет, нашёл в холодильника кастрюлю с остатками пасты, поставил на плиту. Включил газ, помешал соус. Рядом зашаркали тапки. Кацуки встал, прошлёпал на кухню - взъерошенный, сонный, сел на стул, положил голову на руки. Смотрел, как Изуку двигается по кухне. Как легко, почти привычно, открывает шкафчики, достаёт тарелки, раскладывает пасту. Как сдувает упавшую на лоб прядь зелёных волос. Как пробует соус на вкус, зажмурившись от удовольствия. - Готово, - сказал Изуку, ставя тарелку перед Каччаном. - Спасибо. Они ели молча. Кацуки дул на горячий соус, хмурился, иногда бросал быстрые взгляды на Изуку. Изуку делал вид, что не замечает, но внутри всё трепетало. - Как прошёл день? - спросил он наконец. Негромко, будто боясь спугнуть этот вечерний покой. Кацуки замер. Вилка повисла в воздухе. Он смотрел в тарелку, но не видел - перед глазами вдруг пронеслась вереница картинок. Мармеладный мужик. Семейная ссора. Мужик на мосту. Бабка с лампочкой. Координатор с отчётами. И этот момент, когда он отвёз Изуку в академию, видел его улыбку и думал: «Скорее бы вечер». Он ждал этого вопроса. Весь день - каждый раз, когда хотелось послать всех нахуй и уехать домой, он представлял, как заедет к Изуку и тот спросит: «Как прошёл день?». И он скажет: «Пиздец». А Изуку улыбнётся. И этот пиздец перестанет быть таким страшным. Кацуки поднял голову. Посмотрел на Изуку - на зелёные глаза, на веснушки, на то, как он сжимает свою кружку с чаем. И уголки его губ дрогнули. - Пиздец, - сказал он. Изуку не удивился. Не испугался. Только улыбнулся - той самой улыбкой, от которой у Кацуки внутри всё переворачивалось. И спросил: - Расскажешь? Кацуки покачал головой, отправил в рот ещё вилку пасты. Прожевал, сглотнул, потянулся за кружкой с чаем. Сделал глоток и заговорил. Он рассказывал коротко, рублено, перечисляя события, как пункты рапорта. Единственное отличие - гора отборных ругательств и проклятий. Изуку слушал, кивал. Не перебивал. Каччан не жаловался, он просто выплёскивал всё, что накопилось. Изуку знал, что не нужно давать советов, не нужно ничего решать. Нужно просто слушать. И быть рядом. Когда Кацуки замолчал, Изуку положил вилку, накрыл его руку своей. - Ты молодец, Каччан, - сказал он просто. - Чего? - Кацуки нахмурился. - Ты справился, - Изуку сжал его пальцы. - Со всем этим. - Конечно я справился, - буркнул Кацуки, но руку не отдёрнул. - Поэтому ты и молодец. - улыбнулся Изуку. Кацуки усмехнулся. Переплёл пальцы с пальцами Изуку. Они доели ужин. Изуку настоял, чтобы посуду мыл он - «ты устал, отдыхай». Кацуки не спорил. Сидел за столом, смотрел, как Изуку возится у раковины, как его зелёные кудри падают на лоб. И думал о том, что этот день, полный дерьма наконец-то кончился. Внутри было так хорошо. - Иди сюда, - сказал он, когда Изуку выключил воду. Изуку вытер руки, подошёл. Кацуки притянул его к себе, усадил на колени, обнял, уткнулся носом в ключицу. Вдохнул - зелёный чай, бумага, дом. Они сидели на кухне, обнявшись, под тусклым светом лампы. За окном темнело, где-то вдалеке выла сирена - чья-то беда, чужой вызов. Но здесь, в этой квартире, было тихо и спокойно. И это было важнее всех геройских подвигов. Изуку чувствовал, как подрагивают ресницы Кацуки у него на ключице. Как медленно расслабляются его плечи. Как он доверяет, закрывает глаза, позволяет себе быть уязвимым. Изуку вдруг подумал, что это, наверное, и есть главная победа. Когда ты можешь защитить любимого человека хотя бы от дерьмового дня. Он провёл рукой по спине Кацуки, вверх-вниз. Успокаивающе. Кацуки вздохнул, расслабился ещё сильнее. - Идём спать? - тихо сказал Изуку. - Да, - ответил Кацуки. Изуку почувствовал, как Каччан отпускает его, отстраняется. Красные глаза смотрели устало, но тепло. Кацуки встал, потянулся, хрустнул шеей, ушёл в комнату. Изуку протёр столешницу, раковину, выключил на кухне свет. Прошёл в прихожую, достал из своей сумки зубную щётку и домашнюю одежду. Прошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало - глупый и счастливый. Он почистил зубы и нашёл взглядом стаканчик для зубных щёток в котором уже была щётка Кацуки - строгая, чёрная, с жёсткой щетиной, как у всего, что принадлежало Каччану. Изуку поставил свою рядом - зелёную, скромную. Они смотрелись странно. Разные. Но вместе. Он умылся, вытер лицо полотенцем. Потом проверил, закрыта ли входная дверь на всякий случай. Только потом зашёл в спальню. Кацуки лежал на кровати раскинувшись, без подушки. Футболка задралась, открывая живот. Глаза были закрыты, но стоило Изуку переступить порог, как Каччан приоткрыл один глаз. Нахмурился. Смотрел с немым вопросом: «Чё так долго?» Изуку подошёл к кровати, осторожно приподнял голову Каччана, подсунул под неё подушку - ту, которую тот игнорировал. Кацуки дёрнул плечом, но не сопротивлялся. Изуку поправил его футболку, чтобы не тянула, и только потом лёг рядом. Придвинулся вплотную, положил голову на плечо Каччана. - Спокойной ночи, - тихо сказал он. - Угу, - ответил Кацуки. Обнял его, притянул ближе, уткнулся носом в макушку. Выдохнул - шумно, с облегчением. В спальне было темно и тихо. Только их дыхание, только редкие звуки города за окном. Изуку закрыл глаза. Чувствовал, как под щекой бьётся чужое сердце - ровно, спокойно. - Каччан, - прошептал Изуку. - Ммм. - Я люблю тебя. -И я тебя, - сонно пробормотал Кацуки. Изуку улыбнулся в его плечо. Прикрыл глаза. И уснул под шум засыпающего города, под чужое ровное дыхание, с мыслью о том, что завтра он проснётся и увидит две щётки в одном стакане. Свою - зелёную. И чёрную - Каччана. Рядом. Как и положено.