Проблемы дрессировки особо крупных пород

Утром Андрей зашёл в гостевую перед выходом. Макс лежал на кровати, укрытый одеялом, бледный, но уже не тот зелёный труп, который сидел на полу в ванной. Глаза открыты, смотрят в потолок. — Живой? — спросил Андрей. — Не знаю, — прохрипел Макс. Голос звучал так, будто он всю ночь орал на стадионе. — Я оставил на плите куриный бульон и кашу. Рисовую. Когда сможешь есть — разогрей. — Какую кашу? — переспросил Макс с таким видом, будто Андрей предложил ему съесть варёные носки. — Рисовую. Фельдшер сказал — лёгкую пищу. — Ненавижу рисовую кашу. — Твои проблемы, — Андрей поправил ремень на часах. — Фельдшер сказал: бульон и каша. Никаких чипсов, никакой жареной еды. Пей воду. Я вернусь вечером. — Ты меня одного оставляешь? — в голосе Макса прорезалась такая нота, будто его бросали в лесу без палатки. — Ты не ребёнок. Взрослый мужик, тридцать пять лет. Справишься. — Я больной. — Я заметил. Поэтому и оставил еду на плите. Андрей вышел, закрыл дверь. В прихожей надел пальто, взял портфель. Из комнаты донеслось слабое, но отчётливое: — Серов, ты бессердечный! Андрей покачал головой и вышел вон. Первое сообщение пришло, когда он ещё не доехал до офиса. «Серов, этот бульон без соли. Я проверил. Ты что, соли пожалел?» Андрей глянул на экран, сунул телефон в карман. Не ответил. Второе пришло через полчаса. «Каша вообще есть невозможно. Она как клейстер. Ты издеваешься?» Андрей сидел на встрече с юристом, обсуждал договор, поэтому снова не ответил. Третье сообщение пришло, когда он вернулся в кабинет. «Меня тошнит от этой еды. Я есть не могу. Я умираю от голода. Ты хочешь моей смерти?» Андрей набрал ответ: «Тошнит от еды? Значит, выздоравливаешь. Если бы было совсем плохо, ты бы о еде не думал. Ешь кашу». Через минуту пришло: «ТЫ СОЦИОПАТ». Андрей отложил телефон, открыл ноутбук. Дальше было больше. Сообщения сыпались каждые полчаса. Макс жаловался на скуку, на то, что по телевизору ничего нет, на то, что у него ломит тело, на то, что одеяло слишком тонкое, на то, что слишком жарко, на то, что вода пресная, на то, что из окна дует (из наглухо закрытого окна, на секундочку). Андрей читал, иногда отвечал односложно, иногда просто оставлял прочитанным. К обеду поток нытья усилился. «Я вчера чуть не умер, а ты даже не переживаешь». «Я бы на твоём месте уже домой приехал». «Тут скучно. Я один. Я болею. А ты на работе прохлаждаешься». Андрей набрал: «Я не прохлаждаюсь. Я работаю. Чтобы платить тебе деньги, пока ты лежишь и ноешь». Ответ пришёл через минуту: «Деньги — это не главное. Главное — человеческое участие». Андрей положил телефон на стол и посмотрел в потолок. В четыре часа пришло сообщение с фотографией. Макс сфотографировал пустую тарелку из-под каши. Подпись: «Съел. Но это было насилие. Я требую компенсации». Андрей ответил: «Компенсация — выпишу счёт за вызов скорой». Макс: «ТЫ ЕЩЁ И ДЕНЬГИ С МЕНЯ ТРЕБУЕШЬ??? Я ТВОЙ ЗАМ, Я ТВОЯ ПРАВАЯ РУКА, А ТЫ С МЕНЯ ДЕНЬГИ ЗА ЛЕЧЕНИЕ ТРЕБУЕШЬ???» Андрей: «Моя правая рука жрёт беляши у метро и получает отравление. За лечение таких рук платят из своего кармана». Макс: «Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ». Андрей: «Выздоравливай». Макс больше не писал полчаса. Андрей успел подумать, что тот или уснул, или сдался. Но в половине пятого пришло новое сообщение, на этот раз без капслока, почти жалобное: «Серов, у меня температура. 37,8. Я померил». Андрей набрал ответ: «Нормально для отравления. Пей воду. Если поднимется выше 38,5 или снова начнёт рвать — звони». Макс: «А ты не приедешь?» Андрей посмотрел на телефон. В кабинете было тихо, на столе лежали неподписанные документы, в ежедневнике значились ещё две встречи. Он мог бы закончить всё к шести, но мог и задержаться до восьми. Он набрал: «Приеду к семи». Макс: «Спасибо». Это было первое сообщение за день, в котором не было нытья. Андрей задержался до шести, закончил с документами, созвонился с двумя клиентами. Когда вышел из офиса, было уже половина седьмого. Он заехал в магазин, купил курицу для нового бульона, немного зелени, лимон. Вспомнил, что фельдшер говорил про сухари, — купил и их. Домой вошёл в начале восьмого. В лофте было тихо — телевизор не работал, музыки не было. Андрей скинул пальто, поставил пакеты на кухню. Прошёл в гостиную — пусто. Заглянул в комнату Макса. Макс лежал на кровати, укрытый одеялом, и смотрел в потолок. На тумбочке стоял стакан с недопитой водой, тарелка из-под каши — пустая. Он повернул голову, увидел Андрея, и его лицо приняло такое выражение, будто он только что пережил личную трагедию. — Серов, — сказал он. — Вижу, что живой. — Я тут чуть не умер. — Ты это уже говорил. — Я серьёзно, — Макс приподнялся на локтях, и одеяло сползло, открывая тёмную футболку и мятые домашние штаны. Лицо у него было бледное, под глазами круги, но глаза живые, и в них уже не было той смертельной усталости, что вчера. — Этот бульон. Эта каша. Я думал, что это испытание. — Фельдшер сказал — лёгкая пища. — Это не пища, это наказание, — Макс говорил, и голос его крепчал с каждым словом. — Ты мог хотя бы соли добавить. Или курицу нормальную сделать. А не эту воду с жиром. — Бульон должен быть лёгким. — Он должен быть вкусным, — Макс смотрел на Андрея с укоризной, и в этом взгляде было столько искренней обиды, будто Андрей лично отравил его беляшами. — Я болею. Я заслуживаю нормальной еды. — Ты заслуживаешь клизмы, — сказал Андрей. — Но я добрый, поэтому сделаю новый бульон. Он вышел на кухню, поставил вариться курицу. Достал овощи, начал резать. Через пять минут из коридора донеслось шарканье — Макс, судя по звуку, выполз из комнаты. Андрей обернулся. Макс стоял в проёме, держась за косяк. Выглядел он так, будто только что пересёк пустыню: бледный, взлохмаченный, под глазами круги, но глаза уже наглые, живые, и в них читалось то самое выражение, которое означало: сейчас начнётся. — Жалей меня, — сказал Макс. — Что? — Жалей, — Макс сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Я болею. Мне плохо. Я один лежал целый день. Ел эту гадость. А ты даже не пожалел. — Ты не один лежал. Ты писал мне каждые полчаса. — Это не жалость. Это переписка, — Макс доковылял до кухни, остановился в шаге от Андрея. — А мне нужно, чтобы меня пожалели. — Ты взрослый мужик. — И что? — Макс смотрел на него снизу вверх — хотя был выше, но сейчас стоял ссутулившись, и это придавало ему вид обиженного подростка. — Взрослые мужики тоже болеют. Им тоже нужно, чтобы их жалели. Ты вообще умеешь жалеть? — Нет, — честно сказал Андрей. — Я социопат. Ты сам говорил. Макс насупился. Потом, не спрашивая разрешения, шагнул вперёд и просто уронил голову Андрею на плечо. Вся его туша обрушилась на Андрея с такой силой, что тот сделал шаг назад, упёрся спиной в столешницу. Макс стоял, навалившись, тяжело дыша, и его лоб упирался Андрею в ключицу. — Ты чего творишь? — спросил Андрей, не пытаясь оттолкнуть — потому что оттолкнуть эту тушу можно было только с разбегу, а на кухне разбега не было. — Жалею себя, — сказал Макс в его плечо. — А ты меня держишь, потому что я больной. — Я тебя не держу. Ты на меня упал. — И ты не отталкиваешь. Значит, жалеешь, — Макс говорил, и его голос вибрировал у самого уха Андрея. — У тебя сегодня руки тёплые. — Я с улицы только что. — Ага, — Макс не двигался. — И пахнет от тебя хорошо. Магазином и чем-то вкусным. — Это курица. Я купил курицу на бульон. — И меня кормить будешь? — Тебя кормить, тебя жалеть, тебя лечить, — Андрей поднял руку, нащупал лоб Макса. Лоб был горячий, влажный. — Температура есть. — Ага, — Макс не поднимал головы. — Я же говорил. — Пей воду. — Не хочу. — Надо. — Сейчас, — Макс постоял ещё минуту, тяжело опираясь на Андрея. Потом, видимо, набрался сил, оторвался. Посмотрел на Андрея. Взгляд был мутноватый, но в нём уже проступало что-то от обычного Макса — наглость пополам с обидой. — Ты меня покормишь? — Я варю бульон. — С солью? — С солью. — И с зеленью? — И с зеленью. — И сухари? Я видел, ты купил сухари. — И сухари, — Андрей выдохнул. — А теперь иди на диван, накинь плед и жди. Я принесу. Макс кивнул. Развернулся и, держась за стены, пошёл в гостиную. Андрей смотрел ему вслед — на широкую спину, на то, как он осторожно ступает, будто пол под ним слегка ходит. — Скажи спасибо, — крикнул Андрей. — Спасибо, — донеслось из гостиной. — За что? — За то, что ты меня не бросил. И за бульон. И за то, что сухари купил, — голос Макса звучал приглушённо — он уже лёг на диван. — И за то, что не сказал «я же говорил». — Я же говорил. — Но не злорадствовал, — поправил Макс. — Это важно. Андрей покачал головой, вернулся к плите. Курица уже кипела, он убавил огонь, снял пену. Добавил овощи, соль, зелень. Достал сухари, высыпал в миску. Через полчаса он нёс в гостиную поднос с бульоном, сухарями и стаканом воды. Макс лежал на диване, укрытый пледом, и смотрел в потолок. Увидев поднос, он приподнялся на локтях, и глаза его загорелись. — Нормальный бульон? — спросил он. — Нормальный, — Андрей поставил поднос на журнальный столик. — Ешь. Макс взял ложку, попробовал. На его лице отразилась целая гамма чувств: от подозрительности до почти неприличного блаженства. — Хороший, — сказал он. — Настоящий. С солью. И овощами. — Я умею готовить. — Я знаю, — Макс ел быстро, но аккуратно — видимо, сил на подвиги не было. — Ты вообще много чего умеешь. Жалеть только не умеешь. — Я умею, — Андрей сел в кресло напротив. — Просто не вижу смысла. — В чём смысл? В жалости? — В том, чтобы жалеть взрослого человека, который сам создал себе проблему. — А если человек сам создал проблему, его нельзя жалеть? — Макс отправил в рот ложку бульона. — По-твоему, если кто-то накосячил, он не заслуживает сочувствия? — Он заслуживает лечения. И урока на будущее. — А сочувствие? — Сочувствие не лечит, — сказал Андрей. — Оно создаёт иллюзию, что всё в порядке, хотя это не так. Макс жевал сухарь, задумчиво глядя на Андрея. — Ты странный, — сказал он наконец. — Но бульон вкусный. Так что сегодня я тебя прощаю. — Мне не нужно твоё прощение. — Нужно, — Макс снова взялся за ложку. — Просто ты об этом не знаешь. Потому что социопат. Андрей не ответил. Налил себе чай, откинулся в кресле. Смотрел, как Макс ест, как лицо его постепенно розовеет, как уходит бледность. Как он оживает с каждым глотком, и уже через десять минут от вчерашнего трупа не остаётся и следа. — Температуру померь, — сказал Андрей. — Зачем? — Затем, чтобы знать, вызывать врача или нет. Макс вздохнул, но послушно достал градусник, сунул под мышку и сидел с ним, жуя сухари. — 37,4, — сказал он, вытащив градусник. — Спадает. — Хорошо. Послезавтра на работу. — Послезавтра? — Макс округлил глаза. — Я завтра уже могу. — Завтра ты лежишь. Пьёшь воду. Ешь лёгкую пищу. И не ноешь. — Я не ною, — обиделся Макс. — Ты ноешь. Весь день. Я сохранил переписку. — Это было не нытьё. Это был отчаянный крик о помощи. — Это был отчаянный крик о том, чтобы я пришёл и пожалел тебя. — И что? — Макс отставил пустую тарелку, вытер рот тыльной стороной ладони. — Ты пришёл. И пожалел. Значит, метод работает. Андрей хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно. Макс всегда выигрывал в спорах, которые касались его самого, потому что просто переставал слушать аргументы и продолжал делать по-своему. — Иди в кровать, — сказал Андрей. — Не хочу. Тут удобно, — Макс откинулся на подушку дивана, натянул плед до подбородка. — И ты здесь. А в комнате я один. — Ты и здесь один. Я буду на кухне. — Но ты рядом, — Макс закрыл глаза. — А когда ты рядом, я спокойнее. Андрей сидел в кресле, смотрел на Макса. Тот дышал ровно, лицо расслабилось, и в свете торшера он выглядел почти безобидно. Почти. — Серов, — сказал Макс, не открывая глаз. — М? — Ты завтра рано уйдёшь? — В девять. — А бульон оставишь? — Оставлю. — И кашу? — И кашу. — С солью? — С солью. Макс помолчал. Потом открыл один глаз. — А ты можешь оставить мне что-нибудь вкусное? Ну, кроме каши. Андрей вздохнул. — Я оставлю тебе запечённое яблоко. С мёдом. Макс открыл второй глаз. — С мёдом? — С мёдом. — И корицей? — И корицей. — Ты меня любишь, — сказал Макс и снова закрыл глаза. — Я тебя ненавижу, — поправил Андрей. — Это одно и то же, — сказал Макс. — Для нас. Он замолчал. Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким — он уснул. Андрей посидел ещё немного, глядя на спящего Макса. На его бледное лицо, на круги под глазами, на расслабленные руки, лежащие поверх пледа. Взял со спинки кресла ещё один плед, накинул сверху — Макс поёжился во сне, но не проснулся. Андрей вышел на кухню, убрал посуду. Достал яблоко, помыл, вырезал сердцевину. Поставил в духовку, посыпал корицей. Потом сел за стол, открыл ноутбук. Завтра нужно будет перенести ещё одну встречу. Послезавтра — вытащить эту сволочь на работу. А сегодня — просто сидеть, слышать, как из гостиной доносится ровное дыхание, и знать, что всё идёт по плану. Даже если план пришлось переписывать из-за какого-то дебила с беляшами. Из духовки потянуло запахом яблока и корицы. Андрей закрыл ноутбук, выключил свет на кухне. Завтра будет новый день. И этот день, как и предыдущие, будет посвящён тому, чтобы один отдельно взятый организм продолжал функционировать, не разваливался и, в идеале, переставал ныть. Но это было завтра. А сейчас Андрей просто сидел в темноте, слушал чужое дыхание и чувствовал, как напряжение дня постепенно отпускает.