Горький Миндаль

Разговор с сестрой стал самым трудным испытанием в жизни Чонгука. Хёджон слушала молча. Ее лицо было непроницаемо, как маска, когда Чонгук, запинаясь и плача, объяснил, что между ним и Тэхёном — истинность, что он боролся с этим, что это не было планом. — Я знала, — сказала она наконец ледяным тоном. — Чонгук, я же альфа. Я видела, как он смотрит на тебя на каждой встрече. Я видела, как ты дрожишь. Но я надеялась, что вы оба окажетесь умнее. — Прости, — выдохнул Чонгук, чувствуя себя ничтожеством. — Я не злюсь на тебя, дурак, — Хёджон подошла и со всей силы щелкнула его по лбу. — Я злюсь, что ты довел себя до авитаминоза и нервного тика. Истинность — это не выбор. Но то, что ты скрывал и мучился в одиночку, — это идиотизм. Свадьба отменяется. Я не собираюсь выходить замуж за мужчину, который любит моего брата. Она ушла, громко хлопнув дверью, оставив Чонгука в разбитом состоянии. Однако разбитым он был недолго. Тэхён примчался через пятнадцать минут. Он не спрашивал разрешения, просто ворвался в квартиру, нашел Чонгука, свернувшегося клубком на кровати, и заключил в свои объятия. — Всё кончено, — прошептал он в его волосы, и в его голосе слышалось облегчение. — Всё кончено. Мы можем быть вместе. Я больше никому тебя не отдам. Но боль не ушла мгновенно. Чувство вины разъедало Чонгука изнутри. Когда Тэхён пытался быть нежным, Чонгук отстранялся, говоря, что они не заслужили счастья так быстро, что нужно время, чтобы Хёджон успокоилась. Тэхён терпел. Он ждал, но его терпение было на пределе. Их первый настоящий конфликт после случившегося разразился через две недели. Чонгук снова надел блокаторы, собираясь на встречу с сестрой, чтобы лично извиниться. Тэхён, почувствовав этот омерзительный химический запах, перекрывающий родную ваниль, вышел из себя. — Сними это, — приказал он, и в его голосе зазвучали металлические нотки команды альфы. — Не указывай мне, — огрызнулся Чонгук, хотя его тело предательски напряглось, подчиняясь. — Я не хочу афишировать свой запах, когда иду к ней. — Ты травишь себя! И ты прячешься. Хватит! — Тэхён схватил его за руку, разворачивая к себе. — Ты не должен перед ней извиняться. Ты не сделал ничего плохого. Любовь — это не преступление. — Это она так считает? — горько спросил Чонгук. — Ей просто нужно время. Но я больше не позволю тебе носить эту дрянь. Он прижал Чонгука к стене прихожей, запустив пальцы под край его водолазки. Чонгук замер, сердце колотилось где-то в горле. Тэхён медленно стянул ткань через голову, оголяя узкие плечи, бледную гладкую кожу, на которой проступали редкие веснушки. Затем его пальцы нащупали пластырь блокатора на шее, там, где билась сонная артерия. — Не надо, — прошептал Чонгук, но его голос сорвался на всхлип, когда Тэхён резким, но осторожным движением сорвал пластырь. Воздух в прихожей мгновенно изменился. Ваниль вырвалась наружу — сладкая, густая, жаркая, смешиваясь с сандалом и грозой Тэхёна. Это было похоже на взрыв. Чонгук почувствовал, как ноги становятся ватными. Его омега, запертый в клетке долга и вины, наконец-то увидел свет. Тэхён зарычал. Негромко, глухо, вибрацией проходя сквозь грудную клетку Чонгука. — Боже, как же ты пахнешь, — выдохнул он, уткнувшись носом в шею Чонгука, проводя носом по линии челюсти. — Моя. Только моя. Никакой вины, никакой сестры. Только мы. Чонгук выгнулся в его руках, пальцы вцепились в его плечи. Разум отключался, уступая место первобытному, истинному зову. Когда губы Тэхёна накрыли его шею, кусая нежно, но настойчиво, оставляя отметину прямо над железой, Чонгук застонал. Это было больно и сладко одновременно. Боль от того, что этот укус означал конец старой жизни. Сладость от того, что начиналась новая — настоящая.