Мёльман / 멸망

      У Хосока день с самого утра не задался по всем фронтам. Сначала дочка мастерски опрокинула на него тарелку супа из водорослей, приправив мокрые пятна рисинками из соседней плошки. Потом включилась жена: стандартная шарманка о том, что он вечно на работе, а дома от него толку как от мебели — только «пожрать принеси» да «постель постели». Мол, Хосок в семье личность периодическая, приблуда, которой вечно то мягко, то твердо, потому что кости ноют от бесконечного маршрута Сеул-Тэгу. Денег работа приносила в обрез, о чем ему не забывали напоминать при каждом удобном случае, но Хосок свой вагон любил — социальная интеграция здесь всегда была на максимуме.       В свои тридцать четыре года он повидал всякого. Было хорошее отношение, когда люди помогали и не отказывали — таких он сразу записывал в друзья. Но куда чаще прилетал негатив: от высокомерного пренебрежения «хозяев жизни» из бизнес-класса до агрессивного нытья вечно недовольных безбилетников. Хосок разруливал всё: от пьяных потасовок и мелких краж до мокрых дел. Казалось, удивить его — задача из разряда невыполнимых, но этот рейс решил переплюнуть все его предыдущие разом.       Он затеял обход с хвоста, планомерно обслуживая ряды по направлению к голове состава, и пристроил сервисную тележку в углу, подальше от посторонних глаз. Утро выдалось настолько выматывающим, что вырвавшийся из груди вздох облегчения был естественным: впереди маячил призрачный оазис из десяти минут тишины, когда можно было просто заземлиться и предаться созерцанию вечности. Но стоило Хосоку примериться к законному сиденью, как спокойствие вдребезги разбилось об истошный визг и грохот такой силы, словно в соседнем отсеке чемоданы — а то и сами пассажиры — внезапно обрели способность к полету. Должностные предписания, будь они неладны, вынудили его оторваться от грёз и отправиться выяснять, какого черта Хёк допустил этот террор.       Межвагонные створки разошлись с неохотным шипением. Сделав шаг вперед, Хосок наткнулся на сцену, которая никак не желала укладываться: его коллега, тот самый Хёк, зачем-то вскинул над собой старушку преклонного возраста. Вид у парня был не столько спасающим, сколько затравленным, ведь эта почтенная матрона — некогда «очаровательная леди» или «божий одуванчик», как выразился бы мягкосердечный Хосок в любой другой жизни, — теперь одержимо пыталась либо выгрызть ему кадык, либо попросту сожрать.       Благородный порыв вмешаться мог бы увенчаться успехом, если бы не одно весомое обстоятельство. Подобных «старушек» в вагоне оказалось в избытке, и все они сплетались в единое, чавкающее багровое болото. На мгновение Хосоку почудилось, что он все-таки провалился в тяжелый сон во время того самого долгожданного перерыва, но кровавое скопище не собиралось таять — оно дружно сигануло в его сторону.       Поддавшись инстинкту, он метнулся к ближайшей кабинке туалета, но та встретила его запертым замком. Времени на панику не оставалось: рванув ручку напротив с яростью утопающего, он буквально ввалился внутрь и запечатал за собой дверь за секунду до того, как мимо, сотрясая пол, пронеслись тени, лишь отдаленно напоминавшие людей. В тесноте уборной Хосок готов был испепелить себя презрением, проклиная собственное малодушие, но испытанный ужас оказался весомее любых клятв и инструкций.       — Боже мой... — Хосок судорожно потянул рацию с пояса. Пальцы не слушались, а память в панике подсовывала неверные цифры. — Пятнадцатый... Да, кажется, пятнадцатый. Нет, это было позавчера. Чёрт... Чёрт возьми...       Собственный голос, сорвавшийся на хрип, показался ему оглушительным. Грохот за тонкой дверью усилился — твари мгновенно среагировали на шум. Хосок зажал рот ладонью, заставляя себя замолкнуть. Озираясь, он зацепился взглядом за электронное табло над дверью: там равнодушно бежали алые цифры. Тринадцатый. Точно. В этом новеньком составе было шестнадцать вагонов, и Хёк... Хёк остался в двенадцатом. Был там секунду назад. Хосок на мгновение оцепенел, подавляя ком в горле, но всё же решился нажать кнопку вызова. Резкий статический треск рации в тишине туалета прозвучал жутко громко, снова раззадорив неадекватную толпу по ту сторону хлипкой перегородки.       — Начальник поезда. Что произошло?       — Вы... вы видели, что творится? — Хосок почти задыхался, повторяя одну и ту же фразу. — Вы видели, что там творится?! Вы это видели?       — Не слышу вас, связь барахлит!       — Не смейте выходить! Забаррикадируйтесь! Тут какая-то дикая эпидемия или... я не знаю. Это Чон Хосок, я в тринадцатом вагоне. Двенадцатого... двенадцатого больше нет. Скорее всего, и тринадцатого тоже. Там...       Договорить не дало яростное рычание прямо за дверью. Весь энтузиазм продолжать доклад испарился. Единственным светлым пятном в этом кошмаре было то, что существа, похоже, не понимали механизма дверных ручек и просто тупо наваливались на препятствие массой. Адреналин обострил чувства до предела.       — Начальник, я на связи, повторите. В каком вагоне беспорядки? К следующей станции вызвать наряд полиции?       — Никуда не ходите сами! Вызывайте кого угодно, но сидите на месте! Слышите меня?!       Ответа не последовало — лишь равнодушное шипение эфира. Хосок бессильно сполз по стенке, игнорируя сомнительные ароматы пристанционного сортира, накопившиеся за сорок минут пути. Он закрыл глаза, вслушиваясь. Шум снаружи начал стихать, как только исчезли источник голоса и движение. Вскоре послышался характерный топот: вся орава, словно повинуясь единому решению, сорвалась с места и унеслась вглубь состава.       Оставаться в тесном одиночестве было невыносимо. Рассудок твердил, что запертая изнутри кабинка — единственное безопасное место, и логичнее всего было бы затаиться, дожидаясь помощи, которую наверняка уже выслали, но хлипкая перегородка не внушала ни капли доверия: пара-тройка навалившихся тел — и эта иллюзия защиты разлетится. Пора было решаться на вылазку, но страх сковал конечности. Хосок оказался в ловушке между двумя ужасами: за стеной его ждала кровавая неизвестность, а внутри — верная смерть в тупике, если твари решат вернуться. И там, и здесь шансы выжить таяли с каждой секундой, оставляя его один на один с дрожащими руками.       Проводник еще с минуту просидел на корточках, вцепившись в рацию. Мысль о спасателях, героически штурмующих состав, отдавала наивностью: к моменту их прибытия от поезда останется лишь пустая жестянка, обглоданная изнутри. Ждать в этой тесной кабинке значило просто послушно занять свое место в очереди на разделку. Идея была дрянной, зато отрезвляющей. Колени хрустнули, когда он наконец заставил себя подняться, стирая липкий пот рукавом форменной рубашки. Приникнув ухом к тонкой перегородке, Хосок ловил звуки: ни надсадного хрипа, ни шарканья подошв — только привычная вибрация состава, от которой раньше клонило в сон, а теперь сводило желудок. Он осторожно щелкнул фиксатором и отжал створку ровно настолько, чтобы в щель протиснулся взгляд.       Коридор напоминал поле боя, на котором проиграли все. По ковровому покрытию, вперемешку с рассыпанным льдом из чьего-то стакана, тянулись багровые мазки — трассировка того, куда уволокли неизвестную Хосоку добычу. Одинокая женская туфля на шпильке замерла посреди прохода, а ее «напарница» сиротливо торчала из-под кресла, впечатанная в пол чьим-то тяжелым весом ранее.  Выскользнув наружу, проводник инстинктивно вжал голову в плечи. Рацию он вырубил, любой писк или шорох прибора мог стать последним.       Сначала Хосок порывался метнуться назад, в безопасность служебного купе, но периферийное зрение выхватило странное колыхание над головой. На узкой полке для ручной клади, впрессовав лопатки в пластик, затаилась девчонка. В полумраке вагона ее ярко-малиновые волосы выделялись пятном. Чуть поодаль, через ряд, на такой же высоте застыла девушка постарше. Хосок осторожно задрал подбородок, выталкивая из пересохшего горла едва различимый шепот.       — Эй. Живые?       Девчонка вздрогнула всем телом, едва не соскользнув с узкого насеста, другая среагировала следом, вцепившись в ограничитель. В глазах застыл не страх и даже не проблеск надежды, а какое-то изломанное, острое недоверие — мир уже успел их обмануть, и верить первому встречному они не собирались.       — Только не кричите, умоляю, — зачастил Хосок, вскидывая пустые ладони. — Я проводник. Чон Хосок. Я... я в порядке, не такой, как те, что пронеслись мимо.       — Докажите, — та, что постарше, прошелестела первой.         — С удовольствием бы предъявил справку, да только врачи нынче заняты чем-то более плотоядным, — Хосок попытался иронизировать, чтобы окончательно не сойти с ума от ситуации. — Будь я «из этих», уже давно бы жевал ваши лодыжки, как кажется. Здесь больше никого?       — Нет, все ушли в хвост. Нужно заблокировать переходы с обеих сторон, если хотим тут хоть немного... Мы успели взобраться наверх, когда въехали в тоннель. Они тогда как-то окаменели, дезориентировались, будто ослепли в темноте. Не знаю, как пояснить и что это было, но реакции не последовало даже на шум.       — Полезная информация... — кивнул Хосок, пытаясь унять внутреннюю дрожь.       Он резко развернулся, бросая непослушное и скованное тело туда, где ему было самое место. Сначала заблокировал створки в тамбуре, из которого только что пришёл, а затем, путаясь в собственных ногах, рванул к противоположному выходу. Едва тяжёлый фиксатор встал на место, как в прозрачное стекло с пушечным звуком впечаталось... нечто. Одержимый — иного слова Хосок подобрать не смог — навалился на преграду всем весом.       Стекло, еще мгновение назад казавшееся надежным, вдруг истончилось до состояния мыльного пузыря. Хосок встал, как вкопанный, чувствуя, как нижняя губа пускается в неконтролируемый пляс. Сглотнув, он подался вперед — не из храбрости, а из какого-то мазохистского любопытства. Существо по ту сторону не просто прижалось к преграде — оно распласталось по ней. То, что недавно носило отглаженную рубашку, теперь напоминало неудачную поделку из подтаявшего пластилина. Левое плечо ушло куда-то за затылок, удерживаясь в неестественной позе, а пальцы, лишенные ногтей, выбивали по стеклу дробь. Особое «очарование» придавал оскал: верхняя губа отсутствовала — кажется, из-за недавнего удара обо что-то, — обнажая десны цвета несвежей говядины, а зубы казались неестественно длинными. Не челюсть, а капкан. Глаза — два мутных вареных яйца, затянутых белесой пленкой, — не моргали, но в них читался такой примитивный, концентрированный голод, что желудок Хосока протестующе сжался повторно.       В этот момент в памяти всплыли все просмотренные за жизнь хорроры. Тематические вечера с попкорном и высмеиванием персонажей, которые вели себя тупо в момент опасности, теперь казались злой шуткой над самим собой. Прямо сейчас он выглядит таким же нелепым и беспомощным, как те экранные неудачники. Кинематограф безбожно врал: там мертвецы были либо красивыми в своем гниении, либо медлительными. Реальность же выставила против него этот дёрганый кошмар. Нелепо и совершенно неправдоподобно — настолько, что хотелось рассмеяться прямо в эту оскаленную пасть, если бы легкие не сковал спазм.       Хосок медленно отступил назад к девушкам. Те уже начали сползать со своих «пальм первенства» на пол, глядя на проводника с тем же ступором, с каким только что изучали зомби-инсталляцию в тамбуре.       — Как вас зовут? — Хосок решил, что звук человеческого голоса сейчас — лучший антидот.       — Союн. Ким Союн.       Совсем еще ребенок. Вздернутый нос, мягкие подростковые щеки — в чертах Союн Хосок на мгновение увидел будущий облик Даён. Смотрел на чужую дочь, а видел свою через несколько лет, и проекция так горько обжигала отцовское сердце. Будущее Даён казалось призрачным, до которого он сам мог просто не дотянуть. Сентиментальность была сейчас непозволительной роскошью — она лишала воли, поэтому Хосок поспешно оборвал эту нить, возвращаясь в холодное «здесь и сейчас».       — Чон Хаён. Что, черт возьми, происходит? — вторая оказалась крепче, хотя бледность ее лица могла поспорить с данным утверждением.       Дамочка лет тридцати, обгонявшая Хосока на пару сантиметров, явно не вписывалась в шаблоны кротких кореянок. Несмотря на волосы до талии и вполне изящный силуэт, от неё веяло такой энергией, что дай Хаён сейчас в руки биту — и через пять минут зомби-апокалипсис закончился бы, так и не начавшись. Хорошо было думать, что это могло быть хоть чуточку правдой, но девушка перед ним тоже боялась. Сложно было не бояться.       — Рабочей версии пока нет, но масштаб катастрофы явно не ограничивается парочкой вагонов. Вирус, мутация, коллективное помешательство, психоз или что-то ещё — называйте как хотите, правда пока нам недоступна. Они агрессивны, и, полагаю, вы это заметили...       — Да уж, сложно было не увидеть, как они ели друг друга, — Хаён горько усмехнулась, опускаясь в кресло.       — Моя мама... Она напала и на меня тоже. Я просто резко вырвалась, а потом убежала в туалет, — Союн указала на ту самую дверь, в которую недавно ломился Хосок. — Думаю, в этом вагоне всё началось именно с нее. Она стала такой сразу, как вернулась из одиннадцатого.       — То есть заражение пошло с передних... Что мы еще о них знаем?       — Они боятся темноты, реагируют на звук, мерзко выглядят и явно хотят нас сожрать, — Хаён крепко задумалась. — До конечной ехать ещё около часа. Будь моя воля, я бы не везла такую толпу в большой город, это же риск разнести заразу повсюду! Как связаться с начальником поезда или машинистом?       — Я пытался по рации, они не ответили ничего внятного. Раз поезд идет, оценим ситуацию уже на месте. Остается надеяться, что на перроне не откроют двери зараженных вагонов, иначе они вырвутся наружу. Сложно представить, как их ловить на открытой местности. Хотя они не очень разумны, — Хосок кивнул на «представителя», застывшего в тамбуре. — Видите? Как только я отошел, он перестал меня замечать. Обзор у них небольшой, им нужно движение и шум. Значит, у нас есть шанс пробраться в последний вагон.       — А зачем нам туда? — Союн недоуменно вскинула брови. — Там тупик.       — Там бронированный сектор, перевозят особо опасных преступников.       — Вы предлагаете спасаться от зомби в компании уголовников?       — Не совсем. Там около десяти конвоиров, и у них есть оружие. Не хотелось бы об этом думать, но согласитесь — шансов выжить больше там, где можно отстреляться.       — Перспектива так себе, но раз других вариантов не завезли, будем импровизировать, — окинув девчонку взглядом. — И вот еще что, Союн. Избавляйся от этих копыт. На такой платформе ты не убежишь, а просто шею себе свернешь на первом же повороте. Я видела, как ты сползала с полки — шансов на спринт нет. Ищи кроссовки, живо!       — Легко сказать... У меня только сумка, мы же налегке, к бабушке... — Союн вдруг осеклась, голос сорвался на свистящий выдох. Лицо исказилось, будто от физической боли. — Боже, бабушка... Как ей сказать, что с мамой... она же не выдержит...       — Отставить сопли. Мы еще сами не решили, как не превратиться в закуску, — Хаён уже по локоть зарылась в чемодан на соседнем кресле, вышвыривая на пол чьи-то рубашки. — Какой размер?       — Тридцать пятый, — пискнула Союн, включаясь в процесс.       Пока спутницы потрошили брошенный багаж, Хосок рухнул в кресло. Сдавил виски ладонями, пытаясь впихнуть увиденное в границы осмысления, но реальность выламывалась наружу кровавыми ошметками. Спустя полминуты он заставил себя выпрямиться — торможение сейчас равнялось смерти. Пальцы снова вцепились в рацию.       — Слушаю, — отозвался динамик.       — Чон Хосок, тринадцатый вагон. Мы забаррикадировались, выживших трое, вокруг — ни одного адекватного. Планируем прорываться в хвост, к спецвагону с заключенными. Как слышно?       — Получили подтверждение из первого, пятого и седьмого. Там тоже есть группы выживших. Ситуацию мониторим. На следующей остановке разблокируем только ваши отсеки. Будет возможность перебежать по платформе.       — Предлагаете высунуться на перрон? Сколько у нас времени? — Хосок запнулся, прикидывая расклад. — Нам нужно открыть только... только правую сторону. Слева в переходе зажат зараженный, если разблокируете всё сразу — он вывалится нам на головы.       — Записал. Стоянка — шесть минут. Оцените ситуацию и решайте.       — Что в Тэгу? Вы связывались с центром?       — Центр молчит. Есть серьезные опасения, что там творится то же самое. У вас мобильный под рукой?       — Мой остался в служебке, но я поищу в вещах пассажиров. Что искать?       — Посмотрите новости. Это происходит во всех мегаполисах. Страна фактически на карантине. Говорят об утечке вируса, поражены даже животные. Военные пытаются создать «пузырь» безопасности в Пусане. Мы пока закроемся в кабине до выяснения обстоятельств. Конец связи, не сажайте аккумулятор.       — Твою мать... — Хосок едва удержался, чтобы не швырнуть рацию в стену, но вовремя приструнил гнев. — Вы всё слышали?       — Что миру пришел конец? — Хаён, не прерывая раскопок в чужом чемодане, подняла на него тяжелый взгляд. — Слышала. Потрясающие новости. Самое время для кроссовок тридцать пятого размера, — вынимая розовую пару в цвет волос Союн. — Смотри-ка, прямо под тебя. Судьба, не иначе. Давай, снимай свои пыточные инструменты.       — Я их только купила...       — Поздравляю. Проживешь дольше — купишь еще, — Хаён фыркнула, не отрываясь от дела. — Ну, или не купишь. Тогда, тем более, не жалко.       Она присела перед девчонкой на корточки и, не дожидаясь, пока та соберется с духом, сама дернула застежку, бесцеремонно стянула туфлю и отбросила ее в сторону.       — Эй! — возмутилась Союн, скорее по инерции, чем от реальной обиды.       — Молчи и ногу давай, — буркнула старшая, уже пытаясь натянуть на нее кроссовок. — Позаботься о том, как протянуть подольше, а не о фасоне. Я и сама сейчас переоденусь. Остановка на горизонте, сама слышала — у нас всего шесть минут. Повезло, что мы в тринадцатом. Хосок — надеюсь, имя не перепутала, — вам бы тоже сменить форму на что-то спортивное. И желательно, чтобы открытых участков кожи не осталось совсем.       — Вы поразительно собранная, — выдохнул Хосок. Восхищение мешалось в нем с жгучим стыдом: сам он внутри балансировал на грани истеричного визга, но, глядя на деловитость Хаён, заставил себя держать лицо. — На первых рядах под креслами должен быть скотч. Им можно обмотать предплечья и руки — если придется отбиваться, это хоть какая-то защита от зубов.       — Порядок, — Хаён выпрямилась, покончив с обувью Союн, и сразу переключилась на гору тряпья. Переодеваться начала прямо здесь, не тратя секунды на лишнюю скромность. Хосок, сохранив остатки воспитания, уткнулся взглядом в окно. — Одно меня только смущает.       — М? — он дернулся было повернуться, но тут же исправил траекторию. — Виноват.       — Да плевать, — отмахнулась она, продолжая шуршать одеждой. — Гляньте вон туда. — Хаён кивнула в сторону тамбура, не заботясь о том, видит он ее жест или нет. — Наш «пассажир» заклинил как раз в переходе. Рванем по перрону — он вывалится следом, это как пить дать. Раз. А два — в хвосте может оказаться такая же мясорубка или просто глухая дверь. И что тогда прикажете делать?       — Без пробы не поймем, тут только метод тыка. С одним мы, допустим, сладим, но если там вывалится целая орава... Предлагаете оценить обстановку заранее?       — Перейдем на «ты». Да, я предлагаю сначала глянуть, кто вообще выкатится на платформу. Если начнется свалка, лезть туда — чистое самоубийство. Слышала, что обещал этот начальник поезда, но веры мало. Здесь у нас пока фора: вода, еда, да и тот переход можно наглухо зашить, — она кивнула в сторону двенадцатого вагона. — Там пусто, туалет под рукой. До мегаполиса дотянем, а дальше — по обстоятельствам. Или каждый сам за себя.       — Но если выходить, то не с голыми руками явно.       Хосок двинулся к началу вагона, почти инстинктивно вжимая голову в плечи. Память, отдрессированная годами смен, вывела точно к первому ряду. Проводник рухнул на колени, шаря в пыльной нише под креслом, пока пальцы не наткнулись на тяжелый пластик, где через секунду на свет явился рулон армированного серебристого скотча, которым обычно наспех латали обшивку. Сначала он намертво зафиксировал ладони, накладывая слой за слоем. Глупо было верить, что канцелярская хрень спасет от челюстей, но это было многим лучше, чем подставлять под укус голые вены.       Хаён, уже переодетая в чьи-то найденные спортивки, молча наблюдала за этой экзекуцией. Когда обмотка у всех была завершена, Хосок отступил на шаг, оглядывая их троих. Зрелище вышло сомнительное: серебристые руки и нездоровый блеск в глазах. Они походили не на команду спасателей, а на участников затянувшейся подвальной драки.       Состав замер рывком, выдохнув долгий сиплый стон. Хосок прильнул к окну, на миллиметр отодвинув край плотной ткани. Платформа в конусах бледно-белого света выглядела пустой: ни брошенных вещей, ни силуэтов, лишь остовы скамеек отбрасывали изломанные проекции. Автоматика дала добро на выход. Хосок первым шагнул в тамбур, проверяя углы. Двери разъехались, впустив холодный воздух. Тварь, застрявшая в межвагонном переходе, проигнорировала шум механизмов и продолжила слепо скрестись.       — Пусто, — Союн замерла у порога.       — Нам на руку. Идем быстро по перрону, прорываться через состав нельзя. Не тормозим и держимся друг за друга.       Хаён проверила натяжение скотча на предплечьях и коротко кивнула. Хосок схватил спутниц за ладони и рванул вправо. Бежали молча, стараясь не стучать подошвами. Мимо мелькали темные окна тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого вагонов. Внутри угадывалось шевеление. Отражения живых на стеклах выманивали из глубины тех, кто еще недавно был пассажиром. Запертые существа впечатывались лицами в прозрачную преграду, оставляя кровавые разводы и выбивая дробь зубами в свете тусклых фонарей. Вид дышащих превращал их в окончательных безумцев. Со стороны головы состава донесся хрип. Грохот позади заставил сердце пропустить удар: из открытых створок десятого вагона на перрон посыпалась гурьба — нескладно, словно мешки с костями. Они мгновенно учуяли движение и с воем выпрямились. Хосок рискнул обернуться и тут же негромко выругался. Расстояние до преследователей сокращалось.       — Не смотреть на окна! Только вперед! — почти волоча девчонок за собой.       Боковым зрением он заметил, как первая особь из передней группы, неестественно изломав конечности, перешла на спринт. Перрон превратился в узкий коридор, заполненный надвигающейся смертью. Когда долетели до шестнадцатого, реальность отвесила хлесткую пощечину. За бронированным стеклом — ни души. Пустой, равнодушный тамбур запертого вагона намекал, что их здесь совсем не ждали. Хосок навалился на ручку, но та даже не дрогнула. Закрыто наглухо. Сзади топот повторился уже в нескольких метрах. Оборачиваться было поздно. Хосок забарабанил со всей дури, чувствуя, как перрон вибрирует от приближения тех, кто жаждал проверить на прочность серебристый скотч вместе с живым мясом. Каждый удар казался финальным аккордом: либо им откроют, либо этот грохот станет лучшим привлекающим манёвром для существ за спиной.       — Умоляю, пустите! — выкрикнул, потому что иных шансов не было.       Хосок прижался лицом к холодному стеклу, сложив ладони козырьком, чтобы убрать блики. Секундное ожидание — и вдруг раздалось спасительное шипение. Дверь неохотно поддалась, позволяя им ввалиться внутрь, и тут же отсекла наружный мир.       — Ну и кого к нам нелегкая занесла?       Хосок поднимал взгляд медленно. Дыхание застревало в гортани. Первым делом он наткнулся на широкое лезвие, замершее в паре дюймов от его груди. Выше — обычные черные брюки, футболка, а за ними — красивое, молодое лицо. Парень смотрел на него сверху вниз с породистым равнодушием.       — Ответа я дождусь или как?       — Я проводник... со мной девушки... — Хосок с трудом выталкивал слова. — Мы не заражены, клянусь. Справку не покажу, но кусаться не планируем.       — То, что не заражены, я и сам вижу, — парень обернулся вглубь вагона, не опуская ножа. — Чонгук!       На зов вышел второй мужчина. Тэхён снова повернулся к прибывшим, задумчиво потирая острием клинка подбородок.       — Мне проще их пришить, чем пускать внутрь. Лишний балласт в наше время плохо сказывается на запасах провизии.       — Не будь столь категоричен, — следователь подошел ближе, быстро сканируя глазами лица выживших. Опасности он не почуял, но его взгляд надолго задержался на руках Хосока и девушек. — Кто автор шедевра? — он кивнул на серебристую обмотку.       — Общее творчество... надо было как-то добежать, — проводник старался не смотреть на Тэхёна, который продолжал забавляться с ножом. — Мне сказали, здесь перевозят преступников.       — Мокттук, ты тут преступников видишь? — Чонгук с коротким смешком посмотрел тому в глаза.       — Нет, ни одного, — убирая клинок и скрываясь в глубине вагона.