Мёльман / 멸망

      Стоило ли праздновать возвращение дома?       Гону достали из подвала — это засчитали в плюс. Все дышали — тоже пошло в общую копилку. Особняк не разнесли в щепки — это сочли несомненной удачей. Но на этом перечень достижений обрывался. Группа была выжата досуха, опустошена эмоционально и физически. Обычно шумный Юнги теперь пребывал в абсолютном вакууме, не сводя застывшего взгляда с жутких гематом, расцветавших на теле Чимина. Джин и Доюн волоком перетащили Намджуна в лазарет к Хосоку, который так и не пришёл в сознание, словно осознанно выбрал безопасное забытье вместо пугающей реальности.       Утро не сулило ни малейшего облегчения. В комнатах и коридорах остывала гора мёртвых тел, которую необходимо было вытаскивать наружу и уничтожать. Сами они, в отличие от тех существ, что бесцельно бродили за забором, в землю не закапывались.       Чонгук сидел рядом со спящим Тэхёном, боясь даже на мгновение сомкнуть веки. Ему казалось: стоит лишь на секунду провалиться в дрёму, и наёмник решит, что настал идеальный момент, чтобы бесследно исчезнуть. Страх того, что Ким уйдёт, перевешивал остатки здравого смысла. Даже то, как Тэхён полчаса назад почти душил его в судорожных объятиях, отчаянно зарываясь лицом в шею, не служило гарантией. Парень затих, только когда в сознании наконец перестали прокручиваться кадры из комнаты этого ублюдка Уджина, или как там звали того самозваного «любителя» щенков? Тэхён выплакал всё, что копилось внутри.       Чонгука ощутимо потряхивало от осознания: тот ведь мог его убить. Мог не заводить сложную шарманку с переговорами и заложниками, а просто оборвать всё одним движением. Собственная совесть следователя при этом хранила гробовое молчание. Труп Уджина не вызывал ни тени рефлексии — этот эпизод просто вылетел из памяти, словно ненужный хлам. Весь внутренний эфир занимал Тэхён, которому в тот момент было невыносимо больно. Самому сильному, самому быстрому, ловкому и непобедимому в глазах Чонгука человеку было просто по-человечески плохо.       Следователь чувствовал, как стремительно терял хватку. Юноша, которому едва перевалило за двадцать, во всём обходил его на крутых поворотах: соображал на порядок быстрее, бил точнее, а людей строил с такой властностью, что кадровые офицеры могли лишь молча завидовать. Рядом с ним возникало постыдное желание просто выдохнуть и спрятаться за чужую спину, делегировав право принимать решения. Но пока следователь примерял на себя роль ведомого, он проглядел очевидную вещь: Тэхёну тоже требовался рядом кто-то сильный, на кого можно было бы опереться. Ему остро необходимо было подтверждение, что в него верят, а Чонгук последние часы только и делал, что демонстрировал сомнение.       — Сколько сейчас?       — Спи. Ты только глаза закрыл, без тебя этот мир не развалится.       — Нет, надо помочь... собаки... — Тэхён предпринял попытку подняться, но контуры комнаты тут же поплыли от резкой вспышки боли. Бок прошило раскалённым огнём. Сокджин заштопал дыру на совесть, и теперь нитки нещадно стягивали кожу при каждом неосторожном вдохе. — Или не пойду... — наёмник окончательно сдулся, так и не оторвав спину от матраса.       — Лежал бы уже.       Это был короткий словесный пинг-понг. Минимум звуков, абсолютный ноль ясности. Вроде и пообнимались, и сопли утёрли, а в воздухе всё равно незримо висел вопрос: «А что дальше?».       Тэхён грезил Мёльманом — чёрной дырой на карте, о которой никто не располагал конкретными сведениями. Был ли жив этот город, кто там выстроил свои иерархии и не превратился ли он в такой же гниющий рассадник заразы — оставалось лишь догадываться. Одно Чонгук знал наверняка: согласно тем старым следственным делам, что он когда-то листал, закрытый город являлся последним местом в мире, где копу предложили бы чашку чая.       Оставить группу он тоже не мог — эти люди стали его персональной ответственностью. Негласной. Чонгук заторможенно изучал лепнину на потолке, прикидывая варианты: особняк служил крепостью, здесь реально можно закрепиться и выжить. Стоило ли бросать этот оплот ради призрачной цели и следовать за Тэхёном в неизвестность?       Сам наёмник ответов не давал. Он отвернулся к окну, за которым постепенно начинал проглядывать рассвет, и смотрел куда-то сквозь пыльные стёкла, полностью игнорируя присутствие следователя в комнате.       Рука сама просилась... Чонгук не пытался, честное слово, просто тянуло безбожно. Ему жизненно необходимо было зарыться пальцами в спутанные волосы, чтобы через это касание дать понять: он был готов принять любое решение. Даже если бы тот сорвался сейчас, израненный и слабый, а при попытках отговорить наотрез отказался бы остаться — Чонгуку не оставалось бы ничего другого, кроме как последовать за ним.       — О чём думаешь? — следователь наклонился и всем корпусом привалился к краю кровати, не убирая ладонь с головы Тэхёна и продолжая медленно, успокаивающе поглаживать.       — Сколько ещё буду играть в того, кем не являюсь... — наёмник едва заметно повернул лицо, вглядываясь в огромные чёрные глаза. В них всё ещё плескалось ожидание ответов на многочисленные вопросы, как тогда, в стенах СИЗО. — С собаками — ладно, дал слабину. Рано или поздно мне придётся стать одиночкой и идти своим путём. Ты хочешь со мной, я это вижу... Но я не могу тебя взять с собой, я умру, спасая тебя по пути.       — Ты не хочешь рассказать мне, что вообще это такое... этот Мёльман?       Тэхёну претило то, с каким упорством следователь пытался докопаться до сути. Вопрос всплывал и в разгар его недавней истерики, и в моменты, когда он пытался подмять под себя управление домом. Расспросы вызывали у наёмника трудноконтролируемую агрессию. В настойчивом любопытстве Тэхён видел лишь профессиональную тягу: Чонгук перекапывал лопатой его прошлое ради собственных скрытых мотивов, а не потому, что сам Тэхён был ему дорог.       Мог ли он хотя бы на мгновение допустить, что следователь со временем примет его любым? Не отшатнётся ли он в ужасе, столкнувшись с его истинной природой? Ведь жестокий Тэхён тоже был его частью.       Наёмник вообще ставил под сомнение искренность чувств Чонгука, которые тот отчаянно пытался доказать через тактильную близость и безумные поступки. Во всём этом ощущался какой-то болезненный надлом, нечто глубоко ненормальное. Их история уложилась в считанные дни — ничтожный срок для того, чтобы проделать путь от жгучей ненависти до подобия… Чего? Любви? Симпатии? В голове не укладывалось, как вообще могли существовать такие отношения: вчерашние кот и мышь поменялись местами, но правила игры остались прежними.       — Чонгук, скажи, если я оставлю эту информацию при себе? Если не расскажу, где находится город и почему я так отчаянно стремлюсь туда вернуться? Был ли я там раньше, ждут ли меня... И есть ли там вообще призрачный шанс спастись от того безумия, что творится вокруг? Если я ничего не объясню, ты останешься со мной? Пойдёшь в эту неизвестность просто потому, что я попрошу? Или, если я скажу тебе остаться здесь, в безопасности, поверишь ли ты мне на слово, не пускаясь в споры?       — Почему ты так этому противишься? — Чонгук нахмурился, не прекращая поглаживать спутанные пряди. — Есть что-то настолько страшное, о чём нельзя говорить даже сейчас, когда мир рухнул, а по улицам бродят ожившие мертвецы, не соображающие ровным счётом ничего? Почему тебе так жизненно важно сохранить эту тайну?       — Мы так ни о чём не договоримся, — Тэхён до крови закусил губу и тяжело выдохнул, вновь сморщившись от резкой боли в боку.       — Почему бы тебе просто не довериться мне?       — А с чего я должен? Всего несколько часов назад ты был готов отступиться от меня. На эмоциях ты мог бы выдать меня кому угодно или даже убить, если бы потребовалось, потому что в твоем сраном мире я — цель, которую нужно поймать, а не наоборот. Ты не боишься меня, Чонгук, но тебе претит сама мысль о том, что я убийца. И ведь парадокс в том, что нравлюсь я тебе именно по этой же причине. Тебе щекочет нервы возможность обладать тем, кем, как тебе кажется, можно управлять. Ты сдаёшься нежности только тогда, когда видишь мою уязвимость. Ты сначала возвёл меня на пьедестал в своей голове, а теперь, когда я в твоём воображении с него падаю — хотя в реальности я не менялся, — тебя начинает колбасить не по-детски. Мне не нужны эти качели. Если я и решусь взять тебя с собой, то только потому, что сам что-то к тебе чувствую... Хотя и считаю себя последним дураком, потому что ты видишь перед собой человека, которого сам же и выдумал. Стоит мне перестать соответствовать твоим ожиданиям, как ты тут же отходишь на расстояние вытянутой руки. Как после этого я могу тебе доверять?       — Потому что ты тоже это чувствуешь. Весь этот парадокс... Когда не должен, а тянет. Когда хочется защитить, а не знаешь как. Когда мечтаешь забрать с собой, но всеми силами противишься... — Чонгук приподнялся, окончательно пересаживаясь на кровать и нависая над ним. Тёмные пряди волос свесились вниз, щекоча лоб наёмника, который по привычке ещё сильнее сдвинул брови к переносице. — Потому что вот сейчас я наклонился чуть ближе, а ты смотришь совсем не в глаза мне, Тэхён...       — И куда же я, по-твоему, смотрю? — наёмник нехотя перевёл взгляд с губ следователя, которые тот мельком облизал и поджал. Чонгуку от этой очевидности стало даже немного смешно: вновь проглядывалась обезоруживающая наивность. — Ты не мог бы отсесть обратно?       — Нет, не мог бы. Мы с тобой, кажется, будем ссориться постоянно, потому что наши взгляды на мир фатально не совпадают. То, что для тебя естественно, для меня до сих пор неприемлемо, и тут ты прав. Я всё ещё цепляюсь за старые устои, где лишение жизни — это запредельная черта. Сейчас ты вписываешься в окружающий мир куда гармоничнее меня, и мне придётся ломать собственное восприятие, привыкая, что «плохо» — это не всегда враг «хорошего». Приоритеты, понимаешь?       Следователь склонился ещё ниже, перемешивая своё дыхание с дыханием Тэхёна. Тот выдыхал всё чаще, и Чонгук отчаянно надеялся, что виной тому не физическая боль.       — Я уже повторял тебе несколько раз: в моём фокусе только ты. Поэтому, если скомандуешь, что мы уходим — мы уйдём. Если прикажешь мне остаться — я просто попробую выследить тебя и пойти следом один.       — Ты же погибнешь в первый же день... Почему ты такой упрямый? Неужели я к тридцати годам превращусь в такое же глупое ископаемое? — Тэхён фыркнул, предприняв слабую попытку уклониться от поцелуя.       Губы проехались мимо, скользнув по щеке, но Чонгук ничуть не смутился. Вместо этого он принялся осыпать мелкими влажными касаниями шею, которую наёмник так неосторожно подставил.       — Чон...       — Просто выдохни, мы уже многое оставили позади. С учётом твоих ран, ты не двинешься с места ни завтра, ни через неделю. У тебя будет время решить, как поступить. Имеет смысл даже совершить пару вылазок в город... Вполне вероятно, что и здесь оставаться станет невозможно. Может, нам и придётся разойтись, но...       Перехватив пальцами подбородок парня, Чонгук силой повернул его лицо к себе и наконец поцеловал так, как желал. Он медленно смачивал губы Тэхёна, прикрывая глаза от накатившего удовольствия. Тяжёлое дыхание наёмника и его едва заметное ответное движение не могли не радовать.       — Но об этом мы ещё успеем подумать...       Сопротивления больше не было. Чонгук уловил эту, едва заметную, уступку и перестал притворяться осторожным сверх меры. Он медленно перенёс вес, зависая над бёдрами Тэхёна и оставляя лишь мизерный зазор, чтобы не потревожить швы. Пальцы легли на лицо, фиксируя челюсть: Чонгук не позволял ему уклониться, спрятать поплывший взгляд или снова разыграть карту холодного раздражения. Большие пальцы скользнули по нижней губе, которую Тэхён недавно терзал зубами, сдерживаясь. Кожа там натянулась до болезненного блеска, покрывшись сетью алых микротрещин и сукровицей. Чонгук склонился ниже, почти касаясь ртом этих повреждений, и осторожно прошёлся по ним кончиком языка. Он смягчал пересохшую слизистую, филигранно обходя содранные участки, но заставляя Тэхёна чувствовать каждое движение так остро, что черты его лица дрогнули. Чонгук видел эту тихую капитуляцию и внутренне сгорал, не имея права выдать, насколько сильно его самого вело.       Он удерживался над ним в изламывающем суставы полуприседе, на одних лишь напряжённых бёдрах и плечах. Любое неловкое движение могло обернуться для наёмника вспышкой боли, любой резкий нажим рисковал перечеркнуть то доверие, что у Тэхёна сейчас зарождалось. Чонгук контролировал себя до изнурения, до ломоты, пока его ладонь тем временем уходила ниже. Она медленно повторяла изгиб рёбер, минуя баррикады из марли и пластыря, где под слоями бинтов затаилась физическая мука, ворчливо зафиксированная Сокджином.       Даже теперь, отдающий запахом антисептиков и тяжёлым духом запёкшейся крови, Тэхён оставался невозможным. В нём было нечто такое, для чего в лексиконе следователя не находилось определения. Обычная человеческая кожа, смертная и вполне себе тёплая, источала едва уловимую, приглушённо-сладкую ноту — уникальный код наёмника. Чонгук втягивал его при каждом вдохе, зарываясь, как в спасение.       В Тэхёне хотелось потерять счёт времени, стереть из памяти оскаленные морды мертвецов за стенами, чужую кровь на руках и хреновую логику выживания. Хотелось оставить только этот рот и прекрасные длинные пальцы, которые больше не пытались оттолкнуть или кого-то убить. Тэхён же отвечал без покорности, он принимал ласку на своих условиях: рвано подавался навстречу, цеплял губами, перехватывал инициативу, а после и вовсе увлёкся настолько, что намертво вцепился Чонгуку в волосы, сам дёрнулся выше, наплевав на саднящую агонию в животе и бедре.       Поцелуй углубился уже не по воле следователя — наёмник присвоил его сам, вторгаясь языком, вычерпывая удивлённый выдох. Что-то нечленораздельное просипел прямо в рот Чонгуку и резко подался бёдрами вверх, вжимаясь в чужую ладонь, которая в этот момент обвила через шорты член. Тэхён ясно давал понять: эта натужная осторожность сейчас мешала ему куда сильнее, чем собственные раны. Лидирующую позицию внезапно занял не Чонгук, который, к своему стыду, был этим крайне доволен.       — Нам бы сейчас остановиться, а то есть риск потом получить расширителем в раны от Джина, — следователь нагло врал, не прерывая процесса, параллельно обсасывая вытянутый язык, который податливо кочевал из одного рта в другой. Останавливаться он не планировал ни на секунду — это было физически невозможно. — Не хочу, чтобы твои порезы потом заживали вечность.       — О, нет, Чонгук, ты хочешь обратного... Хочешь, чтобы я был привязан к этой кровати и оставался рядом как можно дольше. Ты такой лжец…       Наёмнику безумно импонировало, каким становился следователь под его руками. Резко сжав кулак, он потянул Чонгука за волосы, заставляя того сильнее откинуть голову назад и выгнуть позвоночник. Тэхён повторил тот же жест, что и тогда на кухне, но если там это было лишь мимолётной пробой сил, то сейчас превратилось в осознанный, почти сакральный кинк. Перед ним обнажилась беззащитная, напряжённая шея.       В дикой природе подставить противнику уязвимое место означало готовность к смерти, но здесь это стало актом добровольного разоружения, который наёмник оборачивал в собственную извращённую обёртку. Он смотрел на пульсирующую под кожей вену Чонгука и чувствовал, как власть перетекает к нему, несмотря на бинты и слабость. Он владел этим человеком не по праву силы, а по праву того, что тот сам, сорвав с себя все ментальные барьеры, признавал над собой чужую иррациональную волю.       Влажный, обжигающий след лёг точно на пульсирующую нить сонной артерии — Тэхён рассчитывал реакцию, зная, какой биохимический процесс это вызовет в теле напротив. Линия жизни, очерченная кончиком языка, отдавалась ласкам с какой-то обречённой готовностью; она приглашала повторить это вторжение ещё раз, пока Чонгук окончательно не потеряет контроль. Следователь держался, но такая прицельная манипуляция стала последней каплей.       Силы иссякли, и он больше не мог служить защитным куполом, балансируя на затёкших мышцах. Чонгук машинально убрал ладонь, которая до этого сжимала головку, освобождая зазор, и тут же осел всем весом, сдаваясь тяжести собственного желания. Его пятая точка моментально произвела бескомпромиссный коннект с эрегированным членом Тэхёна, который под тканью шорт ощущался очень уж близко.       От того, как пах Чонгука наконец впечатался в его собственный, глаза Тэхёна вспыхнули инфернальным блеском. Хватка на затылке следователя ожесточилась, пальцы до боли впились в корни волос, но, вопреки агрессивному натяжению, наёмник потянул его вниз, заставляя снова вжиматься в свои губы. Вторая рука тем временем беспардонно легла на правую ягодицу Чона, сминая её с какой-то варварской жадностью, будто пытаясь прощупать кость сквозь мышечные волокна.       Бёдра взлетели вверх резким, ломаным толчком. Член впечатался в чужой зад с такой интенсивностью, что ткань шорт едва не разошлась. У наёмника окончательно поехала крыша: адреналиновый шторм полностью выжег осознание боли, оставив лишь одно: жгучее, садистское желание дезориентировать, напугать этого чистоплюйного законника. У Тэхёна и в мыслях не было физического проникновения; сама идея о том, чтобы впустить кого-то в себя или войти самому, казалась ему чуждой и сомнительной. Но вот ответная реакция...       Он заставил мужчину окаменеть, когда тот почувствовал наглый напор стояка в свои мягкие ткани. Тэхён с восторгом наблюдал за тем, как расширенные от возбуждения зрачки Чонгука внезапно сузились в точку, как в них плеснулся шок пополам с опаской. Когда тот выдал протестующее, гортанное мычание, пытаясь осознать смену ролей, младший лишь сильнее вжался в него своим органом, толкаясь вновь и вновь сквозь одежду.       — Тэхён... Ты... — следователь начал хрипеть, тело забилось под наёмником в попытке вернуть себя. Эту битву он проиграл с треском, и если маятник качнётся дальше, возврата к роли «ведущего» уже не будет.       — Я... — надменно выдохнул Тэхён. Он снова рывком запрокинул его голову, бесстыдно вылизывая яремную вену, чувствуя под языком бешеный, заячий пульс. — Хочу тебя...       — Но ты же не...       — Не пугайся ты так, господин следователь, у меня нет намерения тебя обесчестить. Пока что... — Тэхён почувствовал, как тело в его руках расслабляется, а Чонгук едва ли не мурчит, превращаясь в мартовского кота. — Пока что, — повторил он, впечатывая это предупреждение. — Если из этой затеи вообще что-то выгорит.       — Выгорит, — Чонгук предпринял ещё одну попытку вырваться, и на этот раз Тэхён позволил.       Стоило рукам наёмника разжаться, как «жертва» мгновенно перешла в контратаку. Чонгук перехватил запястья, пригвоздил их к матрасу над головой и снова накрыл его рот своим, начиная в такт поцелую двигать тазом. Он елозил задницей прямо по члену Тэхёна, заставляя того взвыть от этого трения сквозь ткань.       — Выходит же... — прорычал следователь.       — Секс — это ещё не отношения.       — А тебе нужны отношения? — Чонгук приостановился на мгновение, искренне изумлённый. — Я их предлагаю, само собой, просто... Когда ты об этом заговорил, — он выглядел на редкость задумчиво, продолжая при этом проезжаться промежностью по стояку. Тэхён едва сдерживал смех от этого контраста. — Попробуем?       — В условиях апокалипсиса? Да не, давай уж лучше тогда только секс, — наёмнику доставляло жуткое удовольствие издеваться над чувствами офицера. Вырвав руки из захвата, он перехватил Чонгука за ягодицы и слегка развёл их, вжимаясь пахом ещё плотнее. — Ты нарываешься...       — Знал бы ты, как это всё работает, не пытался бы даже намекать, — Чонгук склонился, касаясь его носа своим, глядя прямо в расширенные зрачки. — Что секс, что отношения — я согласен на всё. Но есть одно маленькое условие.       — Какое? — Тэхён игриво приподнял голову, «клюнул» его в губы и снова дразняще провёл стволом по раскрытому паху. Жаль, одежда мешала.       — Ты расскажешь мне про Мёльман.       Атмосфера, до этого искрящаяся от возбуждения, мгновенно осыпалась изморозью. Тэхён остановился. Чонгук только что доказал самую паршивую вещь: его интерес к призрачному городу был сильнее, чем к человеку, лежащему под ним. Пораскинув мозгами всего секунду, Тэхён просто и без затей скинул Чонгука с себя. Тот с глухим стуком приземлился на пол, тут же зашипев от удара в бок. Боль в ранах самого наёмника отозвалась острой вспышкой, но гнев был явно сильнее.       — После того, как выберешь, как расставишь верно приоритеты — возвращайся. А сейчас, если хочешь пожить подольше, свали отсюда. Единственное желание, которое я сейчас чувствую — прибить тебя раньше, чем с твоих губ снова сорвётся этот вопрос ещё разок. Я начинаю думать, что всё это шоу ты затеял только ради информации.       — Зря так думаешь, — Чонгук, кряхтя, поднялся с пола, глядя на него совершенно спокойно. — Я не координаты пытаюсь узнать, а понять, дойдём ли мы туда живыми. Соджун считал, что там можно существовать...       — Там не место вам всем! — Тэхён рванулся с кровати. Чонгук тут же подлетел, пытаясь его поддержать, но мгновенно получил по рукам. — Я сказал «нет». У тебя проблемы со слухом или с восприятием?       — Хорошо. Я понял. Больше не подниму эту тему. Как скажешь.       — Славно. Но раз предложение выйти вон ты проигнорировал, уйду я. Отдыхай, — Тэхён даже не оглянулся.       Дверь за ним захлопнулась с таким громким стуком, что, казалось, по стенам дома пошли трещины. Атмосфера окончательно сдохла, оставив Чонгука в пустой комнате наедине с пылающим возбуждением и осознанием того, что он только что разрушил нечто очень ценное.       Дом, действительно, начал неохотно просыпаться, хотя за спиной у каждого было едва ли три-четыре часа тревожного сна. Обстановка в гостиной стояла фиговая: все собрались с такими недовольными физиономиями, будто их заставили завтракать битым стеклом. Оптимизма не добавляли и кровавые пятна на ковре: подсохшие бурые отметины вчерашней бойни теперь смотрелись как уродливый элемент декора, от которого невозможно было отвести взгляд, но и избавиться от него в перспективе было бы проблематично.       Юнги уютно, насколько позволяли обстоятельства, вклинился в угол дивана, вид его выражал высшую степень отрешённости. Чимин наконец-то провалился в беспробудный сон в одной из комнат: парню жизненно необходимо было выключиться часов на двенадцать подряд, а не вот это вот всё.       Дверь сверху бахнула так, что Сокджин, собиравшийся что-то сказать, подавился и едва не выронил кружку, которая благодаря свету в доме всё ещё была горячей. По лестнице, не глядя ни на кого, спустился Тэхён. Его бледность и перекошенный от ярости рот красноречиво намекали: если кто-то сейчас решит задать хоть один вопрос, он рискует стать следующим пятном на этом злополучном ковре.       — Так, раз все функционирующие или около того тут, надо вытаскивать трупы из дома, хоронить всех или устраивать костёр. С последним проблемы, так как он может привлечь очень много внимания, — Сокджин устало потёр лицо, стараясь разогнать туман в голове. — Хосок плох, но очнулся, что уже хорошо, и в потенциале выкарабкается, ходить пока не сможет в любом случае, там с ногой всё не очень. Намджун нормально, крови много потерял, но поднимется через пару дней. Чимин... Чимин мне не очень нравится по состоянию гематом на животе. Очень надеюсь, что там рёбра и органы целы, но проверить это никак нельзя с точностью, пока он дрыхнет. Доюн, у нас есть мысли, как воспользоваться теми силами, что есть, и не сдохнуть в процессе?       — Вполне... — едва передвигая языком, Доюн посмотрел на него глазами, прорезанными красными нитями лопнувших капилляров; казалось, они не закрывались уже вечность. — Гону сказал, что тут есть недалеко компостная яма, туда можно скинуть все тела и закопать. Потом вырыть новую. Минхо можем похоронить отдельно. Он был верующим, так что можно и крест сделать, сделав надпись.       — Хорошая идея. Чжихён, у тебя раны не такие большие, больше косметического характера. Помочь сможешь или плохо себя чувствуешь?       — Помогу, конечно.       — Тогда давайте начинать, — Тэхён подошёл к столу, схватив пустую кружку и плеснув в неё кипятка, даже не потянувшись за заваркой.       — А ты-то куда собрался? Нет, тебе лежать! Даже не обсуждается! — Джин неожиданно взорвался, пресекая любую попытку возразить. Наёмник только открыл рот, чтобы привычно огрызнуться, но палец врача взметнулся перед его носом, как штык. — Рот закрой! Не хочешь с Чонгуком под боком — займи другую комнату, только скажи где, чтобы я приходил и осматривал. Тебе антибиотики надо пить, у тебя рана на животе жуткая. Неужели так сложно просто взять и поспать?       — Сложно, — глядя в кружку.       — Я не спрашивал, я утверждал. Ты сейчас пойдёшь и ляжешь. Точка. Можешь книжечку прихватить из библиотеки. К слову, а где сам Гону?       — Собак хоронит, — Юнги, который до этого момента казался частью дивана, тяжело приподнялся и зевнул. — Любил их очень.       Тэхён мгновенно сник и поджал губы. Без лишних слов он развернулся и направился не в комнату, как велел Джин, а в сторону заднего двора — интуиция подсказывала, что старик хоронит животных именно там. Джин уже дёрнулся было вдогонку, чтобы снова прикрикнуть на упрямца, но Юнги резко остановил его, сжав запястье и предостерегающе качнув головой. Остальные тоже промолчали, не решаясь вмешиваться. Свежая память о недавней истерике наёмника заставила всех отступить и дать ему уйти. Сейчас Тэхёну было явно не до медицинских предписаний, и спорить с этим никто не рискнул.       Похороны зэков завершились спустя два часа, хотя это больше напоминало санитарную очистку территории: тела просто сбросили в компостную яму и слегка присыпали землёй. С Минхо же всё прошло «чинно и благородно», как выразился Юнги. Доюн произнёс краткую прощальную речь, вспомнив, каким замечательным человеком был погибший и как он, не задумываясь, отдал жизнь за Хаён и Хосока. Сама Хаён в это время заходилась в рыданиях рядом с проводником.       Тэхён и Гону тем временем закончили на заднем дворе. Шестнадцать собак — вся жизнь старика теперь уместилась под свежевырытой землёй. Закапывая самого старого пса, Гону не выдержал и пустил скупую слезу, после чего тихо поблагодарил Тэхёна за молчаливое присутствие. Наёмник так и не проронил ни слова; он просто стоял рядом, поражаясь масштабам человеческой жестокости, к которой и сам приложил руку.       Когда все вернулись в дом, там уже вовсю шла уборка. Союн, не переставая плакать, яростно тёрла ковёр в гостиной, пытаясь вывести въевшуюся кровь.       Этот день нужно было просто перетерпеть.       Юнги ушёл проверить Чимина — тот всё ещё отсыпался в комнате, ставшей для Тэхёна первой тюрьмой в этом доме. Девушки перебрались в левое крыло, поближе к библиотеке и лазарету, чтобы быть под рукой у Джина. Наёмник же, словно вынося себе приговор, забился в дальний угол правого крыла. Он выбрал комнату, из которой Гону недавно вынес мёртвых собак; там всё ещё стоял их запах и витал дух бойни, но Тэхёну, видимо, именно это самоистязание и было нужно.       Чонгук, который после одиночного рытья могилы для Минхо едва передвигал ноги от усталости, сидел в коридоре. Он привалился затылком к холодной стене прямо у двери Тэхёна, надеясь на короткий разговор или хотя бы один взгляд. Но за дверью стояла мёртвая тишина.       Ни в этот день, ни на следующий, Тэхён не вышел. Он окончательно замуровал себя в собственном молчании, восстанавливая силы и игнорируя присутствие следователя за стеной. Чонгуку казалось, что за этой дверью наёмник не просто лечится, а вынашивает план побега: ждёт момента, когда швы затянутся достаточно, чтобы навсегда исчезнуть из этого дома.       Минджэ тоже видно не было. Выйдя из подвала, он обосновался в центральной части, где раньше жил Соджун. Как бы дед ни пытался вернуть себе комнату, вытравить оттуда пацана было невозможно. Подросток засел внутри, выходя только по нужде, — точь-в-точь как Тэхён. Что их так сломало... Вопрос витал в воздухе, но ответа не было. Возможно, Минджэ просто подражал Тэхёну: он практически не помогал группе, стараясь делать акцент на одиночной игре.       — Цветик, ты как? — Юнги присел на край кровати и осторожно погладил Чимина по руке, внимательно вглядываясь в бледное лицо. — Напугал ты меня, блять, знатно. Я теперь из комнаты выйти ссу — всё кажется, что тебе поплохеет без присмотра. Ночью так лихорадил, что я чуть сам кони не двинул от страха. Мы тут перетёрли с Джином, короче, скоро двинем до больницы. Он хочет переносной аппарат УЗИ отжать, чтобы глянуть, чё у тебя там внутри творится, а то хер поймёшь.       — Не надо никуда ехать и подвергать кого-то риску, — Чимин слабо улыбнулся, пытаясь успокоить. — Со мной всё нормально. Я не чувствую, чтобы что-то воспалилось или кровоточило. Просто у всего свой срок на исцеление, я поправлюсь скоро, так что забей на это.       — Да хрен там плавал, — Юнги нахмурился, не принимая возражений. — Нам в любом случае туда надо. Жратву где-то откопать — это раз, медикаменты — два. Решили, что поедем вчетвером: я, Доюн, Чжихён и Чонгук. Если учуем, что там совсем жопа и опасно, лезть на рожон не будем. Но если есть шанс что-то урвать — надо пробовать. Сокджин с вами останется, он у нас один такой рукастый, его башкой рисковать нельзя. Кстати, Хосок в себя пришёл наконец-то. Как узнал, что Минхо прикопали, расстроился в край... Там его девчонки всеми силами откачивали, соплей было море.       — Понятно... — Чимин вздохнул и отвёл взгляд. — А Тэхён?       — А этот хрен вообще из комнаты не вылезает, — Юнги фыркнул, поправляя одеяло. — Видел его один раз мельком — может, в сортир приспичило или воды хлебнуть. Джина тоже на порог не пускает, шлёт всех лесом. Странный он, но Чонгук ещё хлеще. Сидит, как верный пёс, у него под дверью и не двигается никуда, караулит чё-то.       — Когда вы планируете выезжать?       — Через час, пока все выспались и силы есть, — Юнги раздражённо хмыкнул, проверяя магазин в пистолете. — А то запасов деда на такую ораву ни хера не хватит, только вина дохуя. Упиться-то можно, а вот жрать нечего. Надо же было этим упырям за двое суток столько сожрать, совсем без мозгов были, чисто саранча.       — Ничего не поделаешь. Может, я как-то с вами? — Чимин предпринял слабую попытку приподняться, морщась от тянущей боли. — Я тут хотя бы местность знаю. В машине посижу, пока вы там бегать будете.       — Я тебя сейчас в рулет сверну и под кровать засуну, — Юнги недобро сверкнул глазами, пресекая всякую самодеятельность. — Сиди ровно и не отсвечивай. Всё, я пошёл собираться, а ты тут за главных, руководи этим балаганом, спуску никому не давай.       Мин наклонился, накрыв губы Чимина медленным, тягучим поцелуем, будто пытаясь надышаться впрок. В этом было слишком много невысказанного, но он тут же резко отстранился и вскочил на ноги.       — Вернусь.       — Да понятно... — Чимин только улыбнулся в ответ.       Почему-то в возможную смерть Юнги не верилось совсем — этот человек казался слишком живучим и упрямым для того, чтобы просто сдохнуть в какой-то больничной подворотне. Но волнение внутри ворочалось комом, хотя Чимин никак не мог оформить его в конкретную мысль. Вся ситуация в целом выходила за рамки обычного воображения. Никто не знал, с чем они столкнутся через пять минут, а Пак очень не любил моменты, где два плюс два внезапно равнялось нулю.