Глубже, чем море

      Солнце только начинало подниматься, когда Мэн Чуань открыл глаза.       Комната была залита мягким золотистым светом, который просачивался сквозь неплотно зашторенные окна. Город за стенами ещё спал — редкие машины, далёкие голоса, тишина, которая бывает только на рассвете. Но Чуань не слышал ничего, кроме дыхания человека, лежащего в его объятиях.       Ши Хао спал.       Его голова покоилась на груди Чуаня, тёмные волосы разметались по подушке и плечам, касаясь лица Чуаня мягкими прядями. Одна рука Хао лежала на его животе, пальцы чуть сжаты, словно даже во сне он боялся отпустить. Другая была спрятана под подушкой, и Чуань улыбнулся, представив, как Хао будет ворочаться, когда проснётся, ища потерянную руку.       Он смотрел на него и не мог насмотреться.       Ресницы Хао были длинными, тёмными, и сейчас, в утреннем свете, они отбрасывали мягкие тени на его щёки. Губы, слегка припухшие от вчерашних поцелуев, были чуть приоткрыты, и дыхание выходило из них тихим, ровным. А на шее, на бледной коже, темнели следы — маленькие багровые пятна, которые Чуань оставил вчера, помечая своё.       Чуань провёл пальцами по этим следам, легонько, едва касаясь. Кожа была тёплой, гладкой, и под его пальцами он чувствовал, как бьётся пульс — ровный, спокойный, живой.       Мой, — подумал он, и от этой мысли внутри разлилось что-то тёплое, властное, собственническое. — Только мой.       Он вспомнил вчерашнюю ночь. Как Хао смотрел на него снизу вверх, открытый, доверчивый, полный желания. Как его голос срывался на стоны, когда Чуань входил в него. Как он выгибался, вцеплялся в его плечи, оставляя на них красные полосы. Как кричал его имя, когда волна удовольствия накрывала их обоих.       — Я люблю тебя, — прошептал Чуань, и слова вырвались сами, тихие, искренние. — Я люблю тебя так, что боюсь.       Он не знал, почему боится. Может быть, потому что никогда не чувствовал ничего подобного. Может быть, потому что Хао пришёл из другого мира — мира, который Чуань не понимал и не мог контролировать. Может быть, потому что он уже терял его однажды, на целую неделю, и эта неделя была самой долгой в его жизни.       Он притянул Хао ближе, обнимая, чувствуя, как его тело прижимается к его телу. Хао пошевелился во сне, что-то прошептал, и его рука скользнула по животу Чуаня, обнимая его в ответ.       — Не отпускай, — прошептал Хао, и Чуань не понял, говорит ли он во сне или уже проснулся.       — Не отпущу, — ответил он, целуя его в макушку. — Никогда.       Хао открыл глаза.       Зелёные, сонные, полные доверия и нежности, они смотрели на Чуаня, и в них отражался утренний свет, делая их ярче, глубже.       — Доброе утро, — сказал Хао, и его голос был хриплым со сна.       — Доброе утро, — Чуань улыбнулся, проводя пальцами по его щеке. — Как спалось?       — Хорошо, — Хао прикрыл глаза, когда пальцы Чуаня скользнули по его шее, касаясь следов. — Очень хорошо.       — Ты помнишь вчерашнее?       — Каждую секунду, — Хао открыл глаза, и в них появился тот самый огонь, который сводил Чуаня с ума. — Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждое слово.       Чуань замер.       — Каждое слово? — переспросил он.       — Ты сказал, что любишь меня, — Хао посмотрел ему прямо в глаза. — Три раза. Я считал.       — А ты не ответил, — Чуань почувствовал, как сердце его забилось быстрее.       — Ответил, — Хао улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего у Чуаня перехватило дыхание. — Я сказал, что тоже люблю тебя. Или ты забыл?       — Я помню всё, — Чуань наклонился, касаясь губами его лба, его щеки, уголка губ. — Я помню, как ты кричал моё имя. Как твои ногти впивались в мою спину. Как ты кончал, сжимая меня внутри себя.       — Чуань… — голос Хао стал ниже, прерывистее.       — Я помню, как твои глаза светились в темноте, — продолжал Чуань, спускаясь губами к его шее, к следам, которые оставил вчера. — Как ты смотрел на меня, когда я входил в тебя. Как твои губы шептали моё имя, когда ты терял контроль.       — Чуань, — Хао вцепился в его плечи, и его дыхание стало чаще. — Утро…       — Я знаю, — Чуань поднял голову, и его глаза были тёмными, полными желания. — Но я хочу тебя снова. Сейчас. Я хочу слышать, как ты стонешь. Хочу чувствовать тебя. Хочу, чтобы ты знал: ты мой. Только мой.       Он поцеловал его, и этот поцелуй был не нежным, не утренним. Он был жарким, требовательным, полным той же страсти, что и вчера. Хао ответил, раскрываясь навстречу, и его руки скользнули по спине Чуаня, притягивая ближе.       — Твой, — прошептал Хао между поцелуями. — Только твой.       Чуань перевернул его на спину, нависая сверху, и Хао смотрел на него снизу вверх — открытый, желанный, прекрасный. Следы на его шее были яркими, заметными, и Чуань провёл по ним пальцами, чувствуя, как внутри разгорается пламя.       — Я хочу оставить их везде, — сказал он, и голос его был низким, хриплым. — На твоей шее, на груди, на бёдрах. Чтобы каждый, кто посмотрит на тебя, знал: ты занят. Ты мой.       — Тогда оставляй, — Хао запрокинул голову, открывая шею.       Чуань наклонился, целуя его шею, спускаясь к ключицам. Он целовал медленно, чувствуя, как под его губами бьётся пульс, как Хао дрожит, как его пальцы вцепляются в его волосы. Он оставлял следы — один, второй, третий, помечая своё, заявляя права.       — Чуань, — простонал Хао, когда его губы коснулись соска. — Пожалуйста…       — Что? — Чуань поднял голову, и его глаза блестели в утреннем свете. — Что ты хочешь?       — Тебя, — Хао смотрел на него, и в его глазах была мольба. — Я хочу тебя. Снова. Пожалуйста.       Чуань улыбнулся — медленно, хищно.       — Ты получишь меня, — сказал он, спускаясь ниже, к животу, к бедрам. — Но сначала я хочу попробовать тебя. Всего.       Он опустился между его ног, и Хао застонал, когда губы Чуаня коснулись его члена. Чуань двигался медленно, ритмично, и каждое его движение заставляло Хао выгибаться, вцепляться в простыни, стонать громче.       — Чуань, я сейчас… — выдохнул Хао, чувствуя, как напряжение нарастает.       — Не сейчас, — Чуань отстранился, и Хао застонал от потери. — Я хочу, чтобы ты кончил, когда я буду внутри тебя.       Он навис над ним, и Хао чувствовал, как его член прижимается к его бедру — твёрдый, горячий, готовый.       — Повернись, — сказал Чуань, и его голос был приказом.       Хао перевернулся на живот, и Чуань накрыл его своим телом, целуя плечи, спину, позвонки. Его руки скользнули под тело Хао, сжимая его член, и Хао застонал, утыкаясь лицом в подушку.       — Чуань, пожалуйста… — простонал он. — Я больше не могу ждать.       — Не можешь? — Чуань улыбнулся, прикусывая его плечо. — Тогда скажи, что ты мой.       — Твой, — выдохнул Хао.       — Скажи, что любишь меня.       — Люблю, — голос Хао был прерывистым. — Люблю тебя, Чуань.       — Скажи, что никогда не уйдёшь.       — Никогда, — Хао повернул голову, и их взгляды встретились. — Никогда не уйду. Обещаю.       Чуань медленно вошёл в него, и Хао закричал, чувствуя, как наполненность захлёстывает его, как удовольствие разливается по всему телу. Чуань двигался медленно, глубоко, и каждый толчок посылал волну наслаждения по их телам.       — Я люблю тебя, — прошептал Чуань, и его голос был полон той силы, которая не знает преград. — Я люблю тебя, Ши Хао. Я люблю тебя больше жизни. Больше всего на свете. Я никогда не отпущу тебя. Никогда.       — Я тоже люблю тебя, — ответил Хао, и его голос был полон слёз. — Я люблю тебя, Чуань. Навсегда.       В этот момент комнату озарил яркий серебряный свет.       Он шёл откуда-то сверху, от самого потолка, и заливал их тела мягким сиянием. Чуань замер, чувствуя, как свет проникает в него, в Хао, в их сердца.       — Что это? — прошептал он.       Хао закрыл глаза, чувствуя, как внутри него что-то меняется. Сделка. Эликс. Условия выполнены. Он получил истинное признание в любви. Он оказался в объятиях любимого. Сделка завершена.       Свет становился ярче, теплее, и Хао чувствовал, как его тело наполняется чем-то новым — чем-то, что делало его полностью человеком. Его сердце билось ровно, сильно, человеческое сердце. Его кожа была тёплой, живой, человеческой. Его душа, наконец, обрела покой.       Свет погас так же внезапно, как и появился.       Чуань смотрел на Хао, и его глаза были полны удивления.       — Что это было? — спросил он.       Хао открыл глаза и улыбнулся. Эта улыбка была другой — светлой, свободной, без тени прошлого.       — Это значит, — сказал он, — что я теперь полностью человек. И я останусь с тобой навсегда.       — Как? — Чуань не понимал, но чувствовал, что произошло что-то важное.       — Я расскажу тебе всё, — Хао коснулся его щеки. — Сегодня. Всю правду. Но сейчас…       Он притянул Чуаня к себе, и их губы встретились.       — Сейчас я хочу, чтобы ты был во мне, — прошептал он. — Я хочу чувствовать тебя. Хочу, чтобы мы стали одним целым. Навсегда.       Чуань смотрел на него, и в его глазах была любовь, такая огромная, что не умещалась в груди.       — Навсегда, — повторил он.       Он вошёл в него снова, медленно, глубоко, и они двигались в унисон, чувствуя, как их тела становятся одним целым. Стоны Хао смешивались с дыханием Чуаня, их руки были сплетены, их сердца бились в унисон.       — Я люблю тебя, — шептал Чуань, и каждое слово было как клятва.       — И я тебя люблю, — отвечал Хао, и каждое слово было как обещание.       Когда они кончили одновременно, мир вокруг них словно замер. Чуань лежал на Хао, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с сердцем любимого, и не мог поверить, что это реальность.       — Ты здесь, — прошептал он. — Ты правда здесь.       — Я здесь, — Хао обнял его, прижимая к себе. — И никуда не уйду.       Они лежали, сплетённые, и солнечный свет заливал комнату, обещая новый день. День, когда всё изменилось. День, когда любовь победила.