Соль на губах

***

Следующие две недели стали испытанием, которое Хёнджин не был готов проходить, но почему-то с нетерпением ждал каждого нового дня. Они заключили перемирие. Хрупкое, странное, пропитанное потом и адреналином. На публике ничего не изменилось — они по-прежнему обменивались колкостями, избегали лишних прикосновений и делали вид, что едва терпят друг друга. Академия продолжала судачить о их вражде, преподаватели вздыхали и надеялись, что дуэт не развалится до конкурса. Никто не знал, что по ночам залы пятого этажа становились их территорией. Они не разговаривали о том, что между ними происходило. У них не было свиданий, не было нежных сообщений и прогулок под луной. Их связь существовала в сумерках, за закрытыми дверями, под приглушенный свет люминесцентных ламп и звуки музыки, которую они включали для фона. Хёнджин быстро понял: Феликс не был тем, кого можно сломать. И это одновременно бесило и заводило его. Феликс отдавал контроль, но никогда не сдавался. Он подчинялся, но его глаза оставались ясными, а язык — острым. Он позволял Хёнджину делать с собой почти что угодно, но в любой момент мог остановить это одним словом. И Хёнджин знал, что Феликс скажет это слово, если почувствует, что граница перейдена. Это знание давило. И одновременно освобождало.

***

— Сильнее, — выдохнул Феликс, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Хёнджин замер, сжимая его бедра так, что пальцы наверняка оставляли синяки. Они были в душевой — их излюбленном месте, когда залы были заняты. Вода шумела, пар клубился, и никто не слышал ничего за плотной дверью. — Что? — переспросил Хёнджин, хотя отлично расслышал. — Сильнее, — повторил Феликс, поворачивая голову и глядя на него через плечо. Вода стекала по его лицу, по веснушкам, по приоткрытым губам. — Ты можешь сильнее. Хёнджин чувствовал, как внутри закипает что-то темное. Он и так едва сдерживался, боясь перейти ту грань, за которой будет уже не остановиться. Но Феликс, черт бы его побрал, всегда знал, как нажать на нужные кнопки. — Ты не выдержишь, — сказал Хёнджин, и его голос прозвучал хрипло. — А ты проверь. Это был вызов. Чистый, незамутненный вызов, от которого у Хёнджина свело живот. Он дернул Феликса за волосы, запрокидывая его голову, и вжал лицом в кафельную стену. Феликс коротко вскрикнул от резкого движения, но не сопротивлялся. Его тело было напряжено, но податливо — он принимал то, что Хёнджин давал, и просил большего. — Скажи стоп-слово, если будет слишком, — прорычал Хёнджин, вжимаясь в него сзади. — Не скажу, — выдохнул Феликс. — Просто сделай это. Хёнджин вошел в него резко, без подготовки, и Феликс вцепился ногтями в кафель, выгибаясь дугой. Его крик утонул в шуме воды. — Больно? — спросил Хёнджин, замирая. — Заткнись и двигайся, — прошипел Феликс. Хёнджин двигался. Жестко, быстро, почти жестоко. Он держал Феликса за бедра, вбиваясь в него с каждым толчком, и чувствовал, как тот дрожит, как сжимается вокруг него, как стонет сквозь стиснутые зубы. Феликс не просил пощады. Он принимал все, что Хёнджин давал, и отдавал сторицей — царапинами на руках, синяками на груди, укусами на плечах, когда Хёнджин подносил его слишком близко. Они кончили почти одновременно — Феликс первым, сдавленно выдохнув что-то неразборчивое, Хёнджин следом, уткнувшись лицом в его мокрую шею. Несколько минут они стояли под водой, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Хёнджин чувствовал, как бьется сердце Феликса — часто, бешено, в унисон с его собственным. — Ты... — начал Хёнджин, но Феликс перебил его. — Если ты сейчас скажешь что-то про «ошибку», я ударю тебя, — хрипло сказал он, не оборачиваясь. — Я не про ошибку. — А про что? Хёнджин молчал. Он не знал, как назвать то, что чувствовал. Желание защищать. Желание обладать. Желание причинять боль и тут же зализывать раны. — Ты слишком много позволяешь, — наконец сказал он. Феликс усмехнулся, разворачиваясь к нему. Вода стекала по его лицу, по разбитой губе, по синему следу от пальцев на шее. Он выглядел измученным, но глаза его горели. — Я позволяю ровно столько, сколько хочу, — сказал он. — Не путай. — А если я однажды не остановлюсь? — Остановишься. — Откуда такая уверенность? Феликс посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом поднял руку и коснулся его щеки — нежно, почти ласково, в полном контрасте с тем, что они только что делали. — Потому что ты не такой, — тихо сказал он. — Каким хочешь казаться. Хёнджин перехватил его руку, сжимая запястье, и почувствовал, как под пальцами бьется пульс. Он мог бы сломать эту руку. Мог бы сделать больно. Но вместо этого просто держал, чувствуя тепло. — Ты меня не знаешь, — сказал он. — Знаю, — возразил Феликс. — Достаточно. Они стояли под водой, глядя друг на друга, и Хёнджин впервые за долгое время почувствовал, что его видят. По-настоящему. Без масок, без игры в неприступность. Это было страшно. Но почему-то не хотелось убегать.

***

Их репетиции изменились. Господин Сонг заметил это первым. — Наконец-то, — сказал он после того, как они оттанцевали комбинацию без единой ошибки. — Вы начали чувствовать друг друга. Хёнджин стоял за спиной Феликса, руки на его талии, и чувствовал, как тот едва заметно улыбнулся. На публике они по-прежнему не показывали ничего лишнего, но их тела больше не врали. Контакт стал настоящим. Каждое прикосновение — острым, наполненным смыслом. Каждый взгляд — слишком долгим, чтобы быть случайным. Хёнджин замечал, как другие смотрят на Феликса. Танцовщицы, которые шептались за его спиной. Парни, которые провожали его взглядами в коридорах. Это бесило. Бесило до скрежета зубовного, до желания прижать Феликса к стене и заклеймить его так, чтобы все видели — он занят. Он чей-то. Но правила были правилами. На публике — враги. Однажды после репетиции Хёнджин увидел, как к Феликсу подошел один из старшекурсников — высокий, накачанный, с улыбкой, от которой хотелось выбить зубы. Он что-то говорил, положив руку на плечо Феликса, и тот вежливо улыбался в ответ, но его плечи были напряжены. Хёнджин наблюдал из-за угла, сжимая кулаки. Он знал, что не имеет права вмешиваться. У них не было ничего официального. Они даже не разговаривали о том, что между ними происходит. Просто встречались по ночам и делали вид, что днем друг друга не замечают. Но когда старшекурсник наклонился к уху Феликса и что-то прошептал, Хёнджин сорвался с места. — Феликс, — окликнул он, выходя из-за угла. Голос прозвучал резче, чем он планировал. Оба повернулись к нему. Феликс — с удивлением, старшекурсник — с любопытством. — Нам нужно повторить поддержку, — сказал Хёнджин, не глядя на соперника. — Идем. — Я сейчас, — начал Феликс, но Хёнджин уже схватил его за руку и потянул за собой. — Сейчас, — отрезал он. Он не отпускал его, пока они не скрылись за дверью пустого зала. — Какого хрена? — Феликс вырвал руку, потирая запястье, на котором уже начал проступать синяк. — Ты что творишь? — Кто это был? — спросил Хёнджин, игнорируя вопрос. — Это не твое дело. — Я спросил, кто это был. Феликс посмотрел на него с вызовом. Его губы сжались в тонкую линию, в глазах зажглись знакомые искры. — Ты серьезно сейчас устраиваешь сцену ревности? — спросил он. — Я не ревную. — А что ты делаешь? — Я... — Хёнджин запнулся, потому что не мог подобрать слова. Он не ревновал. Он... защищал? Контролировал? Помечал свою территорию? — Вот именно, — сказал Феликс, скрещивая руки на груди. — Ты сам не знаешь, что делаешь. Мы не договаривались, что ты будешь следить за мной. — Я не слежу. — Ты только что вытащил меня из коридора, как собственность. — Потому что этот мудак пялился на тебя! — И что? — Феликс шагнул к нему. — Я не могу разговаривать с другими людьми? — Можешь, — Хёнджин шагнул навстречу, сокращая дистанцию. — Но не с теми, кто смотрит на тебя как на кусок мяса. Феликс усмехнулся, и в его усмешке было что-то опасное. — А как на меня смотришь ты? Хёнджин замолчал. Они стояли друг напротив друга, разделенные несколькими сантиметрами воздуха, и напряжение между ними можно было резать ножом. — Я смотрю на тебя как на свое, — наконец сказал Хёнджин, и его голос был низким, почти угрожающим. — Свое? — Феликс приподнял бровь. — Я не вещь, Хван. — Я знаю. — Тогда что это значит? Хёнджин не ответил. Вместо этого он схватил Феликса за затылок и притянул к себе, вжимая в грудь. Поцелуй получился грубым, почти болезненным — Хёнджин кусал его губы, требовал, брал силой. Феликс сопротивлялся несколько секунд, а потом сдался — ответил тем же, вцепившись в его волосы, царапая шею, прижимаясь всем телом так, что между ними не осталось пространства. — Ты невыносим, — прошептал Феликс в губы. — Взаимно, — ответил Хёнджин. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Феликс выглядел взъерошенным — губы припухли, волосы растрепаны, на шее алел свежий засос. — Если ты еще раз вытащишь меня так при всех, — сказал Феликс, стараясь, чтобы голос звучал строго, но в нем проскальзывала хрипота, — люди начнут что-то подозревать. — Пусть подозревают. — Мы договаривались. — Я помню. Феликс вздохнул, отступая на шаг. Он провел рукой по волосам, приводя их в порядок, и Хёнджин заметил, как дрожат его пальцы. — У нас есть правила, — напомнил Феликс. — Если ты не можешь их соблюдать, может, стоит остановиться? Сердце Хёнджина пропустило удар. Остановиться. Прекратить эти ночные встречи. Вернуться к ненависти, которая была простой и понятной. Он не хотел. — Не нужно останавливаться, — сказал он, и в его голосе не было привычной властности. Только что-то, похожее на... просьбу. Феликс внимательно посмотрел на него. Его взгляд был тяжелым, изучающим, и Хёнджин чувствовал, как его сканируют, разбирают на части, видят то, что он привык прятать. — Хорошо, — наконец сказал Феликс. — Но в следующий раз, когда ты решишь меня «спасать», спроси сначала. Может, мне не нужна помощь. — А тебе была нужна? Феликс отвел взгляд. — Я бы и сам справился, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. Хёнджин шагнул к нему, осторожно, как к раненому зверю. — Он тебя трогал? — спросил он тихо. — Не твое дело. — Феликс. — Я сказал, не твое дело. Хёнджин коснулся его плеча — того самого, на которое положил руку старшекурсник. Феликс вздрогнул, но не отстранился. — Если он сделал тебе больно, — сказал Хёнджин, и его голос стал низким, опасным, — я... — Ты ничего не сделаешь, — перебил Феликс. — Потому что это не твоя битва. — Если это касается тебя — моя. Феликс поднял глаза. В них было что-то сложное — злость, уязвимость, что-то еще, чему Хёнджин не знал названия. — Ты не можешь защитить меня от всего, — тихо сказал Феликс. — И не должен. Я справлюсь сам. — Я знаю, — ответил Хёнджин. — Но это не значит, что я не хочу попробовать. Тишина повисла между ними. Феликс смотрел на него, и его лицо постепенно смягчалось — исчезала жесткость, уходило напряжение. — Ты странный, — наконец сказал он. — Я знаю. — Это не комплимент. — Я знаю. Феликс усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи. Только усталость и, возможно, что-то похожее на принятие. — Ладно, — сказал он. — Идем репетировать. А вечером... вечером поговорим. Хёнджин кивнул, отпуская его плечо. Они отрепетировали программу дважды, без лишних слов, просто двигаясь в такт музыке. Их тела помнили друг друга, знали, куда ступить, когда замереть, как дышать в унисон. Хёнджин думал о том, что Феликс прав. Он не мог защитить его от всего. Но мог сделать так, чтобы Феликс знал: он не один.

***

Вечером они встретились в зале на пятом этаже. Том самом, где все началось. Феликс сидел на полу, прислонившись к зеркалу, и смотрел в потолок. В руках у него была бутылка воды, но он не пил — просто крутил ее, наблюдая, как свет отражается от пластика. — Пришел, — сказал он, не глядя на Хёнджина. — Сказал же, что приду. — Ты много чего говоришь. Хёнджин сел рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. — Тот парень, — начал он. — Что он тебе сказал? Феликс молчал долго. Так долго, что Хёнджин уже решил, что он не ответит. — Спросил, не хочу ли я пойти с ним выпить, — наконец сказал Феликс. — Сказал, что я ему нравлюсь. Что он может дать мне то, чего я хочу. — И что ты ответил? — Сказал, что не заинтересован. — А он? — Не поверил. — Феликс усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Сказал, что я еще молодой, что не понимаю своих желаний. Что он может меня научить. Хёнджин почувствовал, как внутри закипает холодная, лютая ярость. — Как его зовут? — Не важно, — Феликс повернул голову, глядя на него. — Я справился. — Как? — Сказал, что если он еще раз ко мне прикоснется, я сломаю ему пальцы. Голосом, знаешь ли, я тоже умею пугать. Хёнджин представил эту картину — маленький, веснушчатый Феликс с его низким, бархатным голосом, который вдруг становится стальным. И почему-то поверил, что он действительно мог это сделать. — Ты поэтому не хотел, чтобы я вмешивался? — спросил Хёнджин. — Я не хотел, чтобы ты делал это за меня, — ответил Феликс. — Я не слабый, Хван. И не хочу, чтобы меня считали чьим-то придатком. — Я не считаю. — А что ты считаешь? Хёнджин задумался. Слова давались ему тяжело — он никогда не был хорош в разговорах. — Я считаю, что ты сильный, — сказал он. — Сильнее, чем я думал сначала. И это... это привлекает меня. Не только твое тело. Ты сам. Феликс замер. Его пальцы перестали крутить бутылку. — Ты серьезно? — Я не шучу про такие вещи. — Знаю, — тихо сказал Феликс. — Ты вообще редко шутишь. Они помолчали. Тишина была тяжелой, но не враждебной. В ней было что-то новое — что-то, что только начинало прорастать между ними. — Тот парень, — снова заговорил Феликс, и его голос стал тише. — Он не первый, кто так говорит. — О чем? — Что я молодой. Что не понимаю, чего хочу. Что мне нужно, чтобы кто-то меня направил. Хёнджин вспомнил шрамы на спине Феликса. Старые, уже побелевшие, но все еще заметные. Он хотел спросить, откуда они. Хотел узнать, кто их оставил. Хотел найти этого человека и сделать с ним что-то, о чем потом, возможно, пожалел бы. Но он обещал не лезть в прошлое. — Ты знаешь, чего хочешь? — спросил он вместо этого. Феликс посмотрел на него. В его глазах была такая глубина, что Хёнджин на мгновение забыл, как дышать. — Знаю, — сказал Феликс. — И я здесь. Эти слова значили больше, чем любые признания. Хёнджин протянул руку и коснулся его пальцев. Феликс не отстранился. Наоборот — переплел их со своими, сжимая. — Если этот парень еще раз подойдет, — сказал Хёнджин. — Ты скажешь мне. Не чтобы я сделал за тебя. Чтобы я был рядом. Если захочешь. Феликс сжал его руку сильнее. — Договорились, — сказал он. Они сидели в темноте, держась за руки, и Хёнджин чувствовал, как что-то меняется внутри. Что-то, что он не умел называть. Что-то, что было больше, чем просто желание.

***

Через три дня Феликс попросил его об этом впервые. — Сегодня, — сказал он после репетиции, когда все разошлись. — Я хочу, чтобы сегодня ты был... нежным. Хёнджин посмотрел на него с удивлением. Они никогда не разговаривали о том, что происходило между ними. Все случалось спонтанно, на грани, в полумраке пустых залов и душевых. — Нежным? — переспросил он, не веря своим ушам. — Не смотри так, — Феликс отвел взгляд, и его уши покраснели. — Просто... один раз. Я хочу попробовать. — Почему? — Потому что я хочу, — ответил Феликс, и в его голосе проскользнула та самая сталь, которая заставляла Хёнджина сходить с ума. — Мне нужно это. С тобой. Хёнджин смотрел на него, и внутри него боролись два желания. Одно — привычное, темное, тянущее подчинить, взять силой, заклеймить. Другое — новое, пугающее, желавшее дать Феликсу то, о чем он просил. — Я не умею, — признался он. — Я знаю, — Феликс улыбнулся, и в его улыбке не было насмешки. — Я научу. Той ночью они не пошли в душевую. Не остались в репетиционном зале. Феликс привел его в свою комнату в общежитии — сосед уехал на выходные, и они были одни. Хёнджин чувствовал себя неуклюжим. Его руки, которые привыкли хватать, держать, причинять боль, теперь не знали, куда деться. Он стоял посреди комнаты, пока Феликс закрывал дверь, и чувствовал себя огромным, нелепым, неуместным. — Иди сюда, — позвал Феликс, садясь на кровать. Хёнджин подошел. Остановился перед ним, не зная, что делать дальше. Феликс потянулся к нему, расстегивая пуговицы на рубашке. Медленно. Осторожно. Его пальцы касались кожи Хёнджина, и эти прикосновения были такими легкими, что хотелось зажмуриться. — Ты всегда такой напряженный, — прошептал Феликс, стягивая рубашку с его плеч. — Я всегда контролирую себя, — ответил Хёнджин, и его голос прозвучал глухо. — А сейчас не надо, — сказал Феликс, поднимая на него глаза. — Сейчас просто будь. Он потянул Хёнджина вниз, укладывая на кровать, и Хёнджин позволил. Позволил Феликсу расстегнуть его ремень, стянуть джинсы, провести ладонями по груди. Каждое прикосновение было медленным, изучающим, и Хёнджин чувствовал, как его тело откликается на них — не грубо, не требовательно, а как-то по-другому. — Теперь ты, — сказал он, перехватывая инициативу. Феликс позволил ему раздеть себя. Хёнджин делал это медленно, стараясь запомнить каждую деталь — как свет падает на его веснушки, как дрожит его кожа под пальцами, как он закусывает губу, когда Хёнджин касается особенно чувствительных мест. — Красивый, — выдохнул Хёнджин, и это слово вырвалось само собой. Феликс покраснел — не от смущения, а от чего-то более глубокого, что Хёнджин не мог определить. — Не говори так, — прошептал Феликс. — Почему? — Потому что... — он не закончил, просто притянул Хёнджина к себе и поцеловал. Этот поцелуй был другим. Не требовательным, не агрессивным. Мягким, почти робким. Губы Феликса скользили по его губам медленно, и Хёнджин чувствовал, как тает внутри. Он уложил Феликса на спину, нависая сверху, и принялся целовать его лицо — лоб, скулы, веки, нос, веснушки. Каждый поцелуй был невесомым, почтительным, и Хёнджин сам не верил, что его руки могут быть такими нежными. Феликс дрожал под ним. Не от страха, не от холода. От того, что его касались так, как, возможно, никогда не касались. — Хёнджин, — прошептал он, и в его голосе было что-то, от чего сердце Хёнджина сжалось. — Что? — Продолжай. Пожалуйста. Хёнджин продолжил. Он целовал его шею, ключицы, грудь, живот. Медленно, без спешки, давая Феликсу время привыкнуть к этой новой, непривычной нежности. Его пальцы скользили по бедрам, по внутренней стороне ног, и Феликс выгибался навстречу, тихо постанывая. — Скажи, если будет больно, — сказал Хёнджин, доставая смазку из тумбочки, которую Феликс предусмотрительно приготовил заранее. — Не будет, — выдохнул Феликс. Хёнджин готовил его долго, тщательно, впервые осознавая, как важно это делать правильно. Его пальцы двигались медленно, и он следил за каждым изменением в лице Феликса — за тем, как расширяются зрачки, как приоткрываются губы, как расслабляется тело. — Достаточно, — прошептал Феликс, когда Хёнджин добавил третий палец. — Я хочу тебя. Сейчас. Хёнджин вошел в него медленно. С каждым сантиметром чувствуя, как Феликс напрягается, а потом расслабляется, принимая его. Это было не похоже на то, что было раньше. Не наспех в душевой, не на грани боли. Это было... интимно. По-настоящему. — Смотри на меня, — попросил Хёнджин, и Феликс открыл глаза. Они смотрели друг на друга, пока Хёнджин двигался внутри него. Медленно, глубоко, без привычной жесткости. Каждое движение было вопросом и ответом. Каждый вздох — обещанием. — Хёнджин, — выдохнул Феликс, и его голос сорвался. — Я здесь, — ответил Хёнджин, наклоняясь и целуя его. — Я здесь. Он чувствовал, как Феликс сжимается вокруг него, как его тело выгибается навстречу, как руки обвивают шею, притягивая ближе. Он чувствовал, как что-то ломается внутри него — стена, которую он строил годами, рушилась под напором этих медленных, нежных движений. Феликс кончил первым, тихо вскрикнув, вцепившись в плечи Хёнджина. Хёнджин последовал за ним, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя, как тело сотрясает дрожь. Они лежали в тишине, тяжело дыша, переплетенные, мокрые от пота. Хёнджин чувствовал, как сердце Феликса бьется в унисон с его собственным. — Это было... — начал Феликс и замолчал, не находя слов. — Я знаю, — ответил Хёнджин. Он перекатился на бок, притягивая Феликса к себе. Тот не сопротивлялся — уткнулся носом в его шею, обнял за талию, и они лежали так долго, не говоря ни слова. — Хёнджин? — тихо позвал Феликс. — Мм? — Я... — он замолчал, и Хёнджин почувствовал, как напряглось его тело. — Что? — Ничего, — ответил Феликс. — В другой раз. Хёнджин не настаивал. Он просто гладил его по спине, чувствуя, как под пальцами расслабляются мышцы, как дыхание выравнивается, становится глубже. Он не знал, что Феликс хотел сказать. Но знал, что впервые за долгое время не чувствовал пустоты внутри. Там, где была ненависть, теперь было что-то другое. Что-то, что он боялся назвать. Но оно было. И это было настоящее.