Соль на губах

***

За две недели до конкурса их мир начал трещать по швам. Не потому, что они поссорились. Не потому, что кто-то узнал их тайну. А потому, что напряжение, которое копилось месяцами, вдруг перестало помещаться в отведенные для него рамки. Хёнджин замечал это во всем. В том, как Феликс начал задерживаться после репетиций, стоя у окна и глядя в темноту, не оборачиваясь, когда Хёнджин подходил. В том, как его улыбка стала реже, а молчание — тяжелее. В том, как по ночам он просыпался от того, что Феликс ворочается рядом, не находя себе места. Они теперь часто оставались в комнате Феликса. Сосед так и не вернулся — перевелся в другую академию, и Хёнджин начал проводить там больше времени, чем в своей собственной комнате. Но даже стены, казалось, давили на них. — Что происходит? — спросил Хёнджин после очередной репетиции, когда Феликс в очередной раз замер у окна, глядя на серое зимнее небо. — Ничего, — ответил Феликс, не оборачиваясь. — Не ври мне. Феликс вздохнул. Его плечи опустились, и в этом движении было столько усталости, что Хёнджину захотелось подойти, обнять, убрать все, что заставляло его так выглядеть. — Конкурс, — наконец сказал Феликс. — Давление. Ты же знаешь. — Это не только конкурс. Феликс повернулся. На его лице было выражение, которое Хёнджин не мог прочитать — смесь злости, растерянности и чего-то еще, более глубокого. — А что еще? — спросил он, и в его голосе проскользнула знакомая сталь. — Я не знаю, — признался Хёнджин. — Поэтому и спрашиваю. Феликс смотрел на него долго, пристально, и Хёнджин чувствовал, как его сканируют, разбирают на части, ищут подвох там, где его не было. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — спросил Феликс. — После конкурса? — После всего, — Феликс сделал неопределенный жест рукой, охватывая и зал, и их, и то, что между ними происходило. — Когда мы больше не будем партнерами. Когда не нужно будет репетировать по ночам. Что тогда? Хёнджин замер. Он не думал об этом. Или думал, но гнал от себя эти мысли, потому что ответа на них у него не было. — Почему ты об этом спрашиваешь? — спросил он вместо ответа. — Потому что скоро это случится, — Феликс отвернулся, снова глядя в окно. — Конкурс закончится. Мы разойдемся по разным проектам, может быть, разным городам. И все, что у нас было, останется здесь. В этих стенах. — Ты хочешь, чтобы это закончилось? — голос Хёнджина прозвучал глухо, и он сам не узнал его. — Я хочу знать, что для тебя это значит, — ответил Феликс тихо. — Потому что для меня это... — он замолчал, сжав челюсть, и Хёнджин увидел, как дернулся его кадык. — Что для тебя это? — спросил Хёнджин, подходя ближе. Феликс молчал. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали. — Феликс, — Хёнджин коснулся его плеча, разворачивая к себе. — Скажи мне. — Я не знаю, как это назвать, — выдохнул Феликс, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на отчаяние. — Я не знаю, что между нами. Мы никогда не говорили об этом. Мы просто... трахались в темноте и делали вид, что ничего не происходит. Но для меня это не «ничего», Хёнджин. Для меня это... важно. Слишком важно. Слова ударили Хёнджина в грудь с такой силой, что он на мгновение забыл, как дышать. — Это важно и для меня, — сказал он, и его голос был хриплым, чужим. — Тогда почему мы не говорим об этом? — Феликс посмотрел ему в глаза, и в его взгляде была боль. — Почему мы ведем себя так, будто это просто секс? Почему ты не можешь сказать мне... Он не договорил. Хёнджин знал, что он хотел услышать. И знал, что не может этого сказать. Не сейчас. Не так. — Я не умею, — признался он, и это было самое честное, что он сказал за последние недели. — Я не умею говорить такие вещи. Я даже не знаю, что это. Я никогда... — он замолчал, подбирая слова. — Я никогда не был в отношениях. Не потому, что не мог. А потому, что не хотел. Я не умею быть... мягким. Нежным. Я умею только брать. И причинять боль. — Ты был нежным, — тихо сказал Феликс. — Помнишь? Хёнджин помнил. Ту ночь, когда Феликс попросил его быть другим. Когда он целовал каждую веснушку, каждую родинку, каждое пятнышко на его коже. Когда двигался медленно, боясь сделать больно. Это было страшно. Страшнее, чем любая драка, любой вызов. — Это было трудно, — признался он. — Я не знал, что делаю. — Ты делал правильно, — Феликс коснулся его щеки, и его пальцы были теплыми. — Ты всегда делаешь правильно, когда перестаешь думать. Хёнджин накрыл его руку своей, прижимаясь щекой к ладони. Это было странно — позволять себя так касаться. Но с Феликсом это не казалось слабостью. — Я не знаю, что будет после, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Феликс выдохнул — долго, с облегчением, будто держал этот выдох внутри себя неделями. — Это не ответ, — сказал он, но в его голосе уже не было боли. — Это все, что я могу сейчас дать. — Этого достаточно, — прошептал Феликс, прижимаясь к нему. — Пока достаточно. Они стояли в обнимку посреди пустого зала, и Хёнджин чувствовал, как Феликс расслабляется в его руках, как уходит напряжение, которое он носил в себе последние дни. — Просто не исчезай, когда все закончится, — тихо сказал Феликс. — Хорошо? — Не исчезну, — пообещал Хёнджин. Он не знал, сможет ли сдержать это обещание. Но в этот момент ему хотелось верить, что сможет.

***

На следующий день Феликс не пришел на репетицию. Хёнджин прождал его полчаса, потом час. Господин Сонг развел руками, сказал, что Ли не выходил на связь, и предложил репетировать сольно. Хёнджин не мог сосредоточиться. Его тело двигалось механически, ноги сами выводили комбинации, но мысли были далеко — в комнате Феликса, в коридорах общежития, везде, где мог быть он. После репетиции он набрал номер Феликса. Тот не ответил. Написал сообщение — прочитано, без ответа. К вечеру Хёнджин уже был на грани. Он прошел в общежитие Феликса, поднялся на третий этаж, постучал в дверь. Тишина. Он постучал снова, громче. — Феликс, открой. Ни звука. Хёнджин прислонился лбом к двери, пытаясь услышать хоть что-то. И вдруг различил — тихий, сдавленный звук. Кто-то плакал. Сердце пропустило удар. — Феликс, — его голос стал жестче, требовательнее. — Открой дверь. Сейчас же. Молчание. Потом шарканье шагов, щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Феликса. Опухшее, бледное, с красными глазами. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. — Что случилось? — спросил Хёнджин, входя внутрь, не дожидаясь приглашения. — Ничего, — голос Феликса был хриплым, сорванным. — Просто... неважно. Хёнджин осмотрел комнату. Скомканная постель, пустые бутылки из-под воды, телефон, валяющийся на полу. И на столе — раскрытый ноутбук с письмом на экране. — Что это? — спросил Хёнджин, подходя к столу. — Не надо, — Феликс попытался его остановить, но Хёнджин уже прочитал. Письмо было на английском. От кого-то из Австралии. Хёнджин не понимал всех слов, но некоторые фразы врезались в память: «мама в больнице», «ты нужен здесь», «возвращайся». — Что с твоей мамой? — спросил он, поворачиваясь к Феликсу. Тот стоял посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрел в пол. Он выглядел маленьким, потерянным, и Хёнджин вдруг понял, что никогда не видел его таким. — Она заболела, — сказал Феликс, и его голос дрогнул. — Давно. Но сейчас... сейчас все плохо. Сестра пишет, что она в реанимации. — Почему ты не сказал? — Потому что конкурс, — Феликс горько усмехнулся. — Потому что я не могу бросить все и улететь за полмира. Потому что... — Потому что ты идиот, — перебил Хёнджин, подходя к нему. — Конкурс — это херня. Твоя мама важнее. Феликс поднял на него глаза. В них была такая смесь надежды и отчаяния, что у Хёнджина сжалось сердце. — Ты не понимаешь, — прошептал Феликс. — Я не могу просто взять и уехать. Академия, стипендия, контракты... Если я уеду сейчас, я потеряю все. Год работы коту под хвост. — И что? — Хёнджин взял его за плечи, заставляя смотреть на себя. — Ты думаешь, твоя мама будет рада, если ты останешься здесь и будешь мучиться? Если с ней что-то случится, а ты будешь танцевать на гребаной сцене? Феликс вздрогнул, и Хёнджин понял, что сказал лишнего. — Прости, — сказал он. — Я не... — Ты прав, — перебил Феликс, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ты прав, я знаю. Но я не знаю, как поступить. Я не знаю, что правильно. — Билеты на завтра есть? Феликс удивленно моргнул. — Что? — Билеты в Австралию. Есть на завтра? — Я... не знаю. Наверное. Хёнджин отпустил его, достал телефон. — Что ты делаешь? — спросил Феликс, глядя, как он набирает номер. — Заказываю тебе билет. И звоню господину Сонгу, чтобы сказал, что ты снялся с конкурса. — Нет, — Феликс шагнул к нему, пытаясь отобрать телефон. — Нет, ты не можешь. Я сам решу. — Ты уже решил, — Хёнджин отстранил его руку, продолжая набирать текст. — Ты просто боишься это признать. — Я не... — Ты плакал в пустой комнате, когда твоя мама в реанимации, — голос Хёнджина стал жестче. — Это не решение. Это побег от решения. Сейчас я делаю выбор за тебя, а потом ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь. Феликс замер. Его лицо исказилось — смесь злости, благодарности, растерянности. — Почему ты это делаешь? — прошептал он. Хёнджин оторвался от телефона и посмотрел на него. — Потому что я не могу смотреть, как ты страдаешь, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только правда. — Потому что для меня ты важнее какого-то конкурса. Потому что... — он замолчал, не зная, как закончить. — Потому что? — Феликс шагнул к нему. — Потому что я, кажется, люблю тебя, — выдохнул Хёнджин, и эти слова прозвучали так, будто он вытаскивал их из себя с мясом. Тишина. Феликс смотрел на него широко открытыми глазами. Его губы дрожали. — Ты... — начал он и запнулся. — Ты серьезно? — Я уже говорил, я не шучу про такие вещи. — Но ты никогда... — Я не умею, — повторил Хёнджин. — Я не знаю, как это говорить. Я вообще не знаю, что с этим делать. Но это правда. Я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты терял время на ебаную академию, когда твоя семья нуждается в тебе. Феликс стоял, не двигаясь. А потом вдруг бросился к Хёнджину, обхватил его руками, прижался лицом к груди, и Хёнджин почувствовал, как его плечи сотрясаются от рыданий. — Я тоже, — прошептал Феликс сквозь слезы. — Я тоже люблю тебя. И я так боялся, что ты этого не скажешь. Что для тебя это просто секс. Что ты отпустишь меня, когда все закончится. — Не отпущу, — Хёнджин обнял его в ответ, прижимая к себе так сильно, как только мог, не причиняя боли. — Я никуда тебя не отпущу. Они стояли так долго. Хёнджин гладил Феликса по спине, чувствуя, как тот постепенно успокаивается, как дыхание выравнивается, как дрожь уходит. — Билет на завтра? — спросил Феликс, поднимая голову. Его глаза были красными, но в них больше не было отчаяния. — На завтра, — подтвердил Хёнджин. — Утренний рейс. Я провожу тебя. — А конкурс? — Найдут замену. Или мы выступим в следующем году. — Ты отказываешься от конкурса? — Феликс отстранился, глядя на него с удивлением. — Без тебя смысла нет, — просто ответил Хёнджин. — Я не буду танцевать с кем-то другим. — Хёнджин... — Не спорь. Я уже все решил. Феликс смотрел на него долгим взглядом. Потом медленно улыбнулся — первой настоящей улыбкой за последние дни. — Ты ненормальный, — сказал он. — Я знаю. — Я тоже, раз люблю такого. — Значит, мы подходим друг другу. Феликс усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи. Только усталое, но искреннее счастье. — Поцелуй меня, — попросил он. Хёнджин поцеловал. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами.

***

На следующий день они стояли в зале ожидания аэропорта. Раннее утро, серое небо за стеклянными стенами, редкие пассажиры, спешащие по своим делам. Феликс выглядел уставшим, но спокойным. В его глазах больше не было паники — только решимость. — Я вернусь, — сказал он, когда объявили посадку. — Я знаю, — ответил Хёнджин. — Ты будешь ждать? — Буду. Феликс улыбнулся, и в его улыбке было что-то детское, трогательное. — Ты первый, кто сказал мне, что семья важнее, — тихо сказал он. — Все остальные говорили, что это шанс всей жизни, что нельзя его упускать. — Они не знали, что твоя мама в больнице. — Знали, — Феликс покачал головой. — Я говорил. Но они сказали, что это не повод бросать карьеру. Хёнджин сжал челюсть. Ему захотелось найти этих людей и высказать им все, что он думает об их приоритетах. — Они идиоты, — сказал он. — Возможно, — Феликс коснулся его щеки, проводя пальцами по скуле. — Но ты не такой. Спасибо тебе. — Не за что. — Есть за что, — Феликс притянул его к себе, целуя. Быстро, легко, как делают в аэропортах, когда боятся, что кто-то увидит. — Пиши мне, — сказал Хёнджин, когда они отстранились. — Каждый день. — Буду. — И если что-то нужно — деньги, помощь — говори сразу. — Хёнджин, у меня все есть. — Я серьезно. — Я знаю, — Феликс улыбнулся. — Иди уже. А то я разревусь. — Ты уже ревел вчера, хватит. — Это был стресс, — фыркнул Феликс. — А сейчас я сильный. — Конечно, — Хёнджин не удержался и поцеловал его еще раз. В лоб. Как-то по-дурацки, нежно, совсем не в своем стиле. — Ты меня проводишь? — спросил Феликс. — Провожу. Они прошли вместе до зоны посадки. Там, где нужно было прощаться, Феликс остановился. — Хёнджин, — сказал он. — Что? — Ты сказал, что любишь меня. Это было не из-за того, что я плакал, да? Не из жалости? Хёнджин посмотрел на него серьезно. — Я люблю тебя с того дня, как ты назвал меня глупым из-за кроссовок, — сказал он. — Просто не знал, как это называется. Феликс рассмеялся — искренне, звонко, и этот смех был лучше любой музыки. — Ты идиот, — сказал он. — Твой идиот, — поправил Хёнджин. Феликс шагнул к нему, обнял, прижался всем телом. — Береги себя, — прошептал он. — Не лезь в драки. И репетируй. Когда я вернусь, мы выиграем этот конкурс. — Договорились. Феликс отстранился, подхватил рюкзак и направился к выходу на посадку. На полпути он обернулся. — Хёнджин! — Что? — Я тебя тоже люблю! Несколько пассажиров обернулись на его крик. Феликс, покрасневший до корней волос, махнул рукой и скрылся за поворотом. Хёнджин стоял в зале ожидания, глядя на пустой коридор, и чувствовал, как внутри него разливается что-то теплое, светлое, незнакомое. Он улыбнулся. И, кажется, впервые в жизни, не пытался это контролировать.

***

Следующие две недели были самыми длинными в его жизни. Феликс писал каждый день. Короткие сообщения: «маме лучше», «сестра передает привет», «я скучаю», «ты спишь?». Иногда присылал фото — закат над Сиднеем, кота, который жил у них во дворе, свою маму, которая слабо улыбалась в камеру. Хёнджин отвечал редко. Не потому, что не хотел — просто не умел выражать чувства словами. Но каждое сообщение Феликса он перечитывал по несколько раз, а фотографии сохранял в отдельную папку. Он репетировал. Один. В том же зале, на том же паркете, под ту же музыку. Но без Феликса танцевать было пусто. Движения оставались правильными, но в них не было жизни. Господин Сонг не скрывал разочарования, но не стал настаивать, чтобы Хёнджин нашел другого партнера. Возможно, он видел, что Хёнджин не согласится. Возможно, просто понимал, что иногда бывают вещи важнее конкурсов. На пятнадцатый день Феликс прислал сообщение: «Я завтра прилетаю. Встретишь?» Хёнджин прочитал его пять раз. Потом набрал номер. — Да? — голос Феликса был сонным, хриплым. — Во сколько рейс? — спросил Хёнджин. — Что? А... в десять утра. Но ты не обязан... — Я буду. — Хёнджин, уже три часа ночи. Ты спишь вообще? — Нет. — Почему? — Ждал твоего сообщения. Тишина. Потом тихий смех. — Ты невозможен, — сказал Феликс. — Я знаю. — Ладно. Тогда спи. Увидимся завтра. — Увидимся, — ответил Хёнджин, но не положил трубку. — Что? — спросил Феликс. — Ничего. Просто... я скучал. Слова дались ему с трудом. Но когда Феликс выдохнул в ответ: «Я тоже», Хёнджин понял, что они того стоили.

***

Он стоял в аэропорту за час до прилета. Нервничал. И это было так непохоже на него, что он сам себе казался чужим. В десять пятнадцать из стеклянных дверей вышли первые пассажиры. Хёнджин всматривался в лица, пропуская их одно за другим. И вдруг увидел. Феликс шел быстрым шагом, рюкзак за плечами, лицо осунувшееся, но глаза — живые, светлые. Он заметил Хёнджина почти сразу, улыбнулся, и эта улыбка осветила все вокруг. Хёнджин сделал шаг навстречу. Потом еще один. А потом просто рванул к нему, не думая, не контролируя, не заботясь о том, кто что подумает. Они столкнулись в центре зала, и Хёнджин обхватил Феликса руками, прижимая к себе так сильно, как только мог. Феликс обнял его в ответ, уткнувшись лицом в шею, и Хёнджин почувствовал, как его плечи дрожат. — Я вернулся, — прошептал Феликс. — Я вижу, — ответил Хёнджин, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он не плакал. Почти. — Мама поправилась, — сказал Феликс, не отстраняясь. — Она сказала, чтобы я возвращался и побеждал. — Мы победим. — Даже без репетиций? — У нас есть две недели. Наверстаем. Феликс отстранился, заглядывая ему в лицо. Его глаза были влажными, но он улыбался. — Ты не спал? — спросил он, проводя пальцами под глазами Хёнджина. — Не важно. — Ты ждал меня. — Ждал. Феликс покачал головой, но его улыбка стала шире. — Поехали домой, — сказал он. — Поехали. Они вышли из аэропорта, и холодный зимний воздух ударил в лицо. Феликс поежился, и Хёнджин накинул на него свою куртку, хотя сам замерз не меньше. — Ты не обязан быть рыцарем, — фыркнул Феликс, но куртку не снял. — Заткнись, — беззлобно ответил Хёнджин. Они сели в такси, и Феликс почти сразу прислонился к его плечу, закрывая глаза. — Устал? — спросил Хёнджин. — Немного, — признался Феликс. — Пятнадцать часов в самолете. Но я хотел увидеть тебя. Не мог ждать до вечера. Хёнджин обнял его, притягивая ближе. — Спи, — сказал он. — Я разбужу, когда приедем. — Не усну, — пробормотал Феликс, но через минуту его дыхание стало ровным. Хёнджин смотрел в окно, на проплывающие мимо улицы, на серое небо, на редких прохожих, кутающихся в шарфы. В машине было тепло, Феликс пах мятным гелем для душа и чем-то еще, домашним, уютным. Он прижался губами к его макушке, и Феликс во сне улыбнулся, устраиваясь удобнее. Хёнджин не знал, что их ждет впереди. Конкурс, академия, будущее — все это было туманно и неопределенно. Но сейчас, в этот момент, когда Феликс спал на его плече, а за окном медленно падал первый снег, он знал одно: это стоило всего. Каждой ссоры, каждой ночи в пустых залах, каждого слова, которое он научился говорить. Они не умели любить правильно. Их путь был вымощен болью, ненавистью, царапинами и синяками. Но они шли по нему вместе. И это было единственное, что имело значение.