СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

Неделя первая. Цижэнь не ходил в клуб. Сначала у него были дела — горы бумаг, которые скопились за время болезни. Потом дела закончились, а в клуб он так и не пошёл. Он говорил себе, что не хочет тратить время. Что партии с другими игроками его не интересуют. Что вообще вайци — это не главное. Но вечерами, лёжа на диване с книгой, он ловил себя на том, что смотрит в одну точку и прислушивается к тишине. Раньше в это время они играли. Или обсуждали исторические изыскания. Или просто сидели в фитобаре — Минцзюэ с чёрным чаем, Цижэнь с улуном — и молчали. И это молчание было таким... полным. Теперь тишина была пустой. Цижэнь откладывал книгу, шёл на кухню, наливал себе чай — и вдруг понимал, что не хочет его пить. Потому что не с кем. Это было глупо. По-детски глупо. Он взрослый мужчина, он всю жизнь один, и никогда это не было проблемой. А теперь — стало. Он скучал. Отчаянно, по-дурацки, до физической боли где-то под ложечкой скучал по их разговорам. По тому, как Минцзюэ склонял голову, рассматривая доску. По тому, как его пальцы — сильные, уверенные — переставляли камни. По тому, как он говорил: «Интересная мысль, Лань Цижэнь», и от этих слов хотелось расправить плечи. Интеллектуальная близость — вот как Цижэнь называл это про себя. То, что было между ними помимо всего прочего. То, что он потерял, когда решил, что «всё хорошо и жизнь продолжается». Неделя вторая. Цижэнь поймал себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут. Глупо. Минцзюэ не позвонит. Минцзюэ сказал «хорошо» и отключился. Минцзюэ умеет ждать и не навязываться. А Цижэнь, оказывается, не умеет. Он хотел, чтобы Минцзюэ позвонил. Чтобы спросил, как дела. Чтобы предложил встретиться — не для массажа, просто так. Чтобы сказал: «Господин Лань, я соскучился по нашей игре». Но Минцзюэ молчал. И Цижэнь злился. На Минцзюэ — за то, что не звонит. На себя — за то, что ждёт. На весь мир — за то, что он устроен так неудобно. Он даже пару раз набирал сообщение — и стирал. Потому что, а что написать? «Давайте встретимся»? После того, как он сам всё отменил? После того, что случилось в тот последний раз? Он не мог. Не мог сделать первый шаг. Гордость, воспитание, страх — всё вставало стеной. Но и сидеть сложа руки было мучительно. Неделя третья. Цижэнь почти сдался. Он решил, что надо жить дальше. Что Минцзюэ был просто целителем, просто партнёром по игре, просто... просто никем. Что всё, что Цижэнь чувствует — это благодарность и привычка. Что пройдёт. Он даже заставил себя пойти в клуб. Сел за свободный столик в фитобаре, заказал улун, уставился в окно. В зале было шумно, кто-то играл, кто-то обсуждал партии, кто-то смеялся. Цижэнь сидел и смотрел, как солнце садится за горизонт. Минцзюэ не пришёл. Цижэнь просидел два часа. Выпил три чашки чая. Перелистал полжурнала. Убедил себя, что ему всё равно. А когда вышел на улицу и вдохнул вечерний воздух, понял: не всё равно. Всё не равно. И ничего не прошло. Он скучал. Так, что хотелось выть. По их разговорам. По их спорам. По тому, как Минцзюэ иногда чуть заметно улыбался своим мыслям. По его рукам — не только на массаже, а вообще. По тому, как он сидел напротив и смотрел на доску. По его голосу. По его молчанию. По нему. Цижэнь остановился посреди тротуара, пропуская поток прохожих, и закрыл глаза. Он сам это сделал. Сам отрезал. Сам сказал «спасибо, до свидания». И теперь пожинал плоды. Еще через месяц. Когда боли вернулись, Цижэнь сначала даже обрадовался. Странная, дикая мысль: теперь есть причина. Теперь можно позвонить. Теперь не стыдно. Но стыдно было всё равно. Он тянул до последнего. Терпел, пил пилюли, грелку прикладывал — как старый дед, честное слово. Убеждал себя, что само пройдёт. Что он справится. Что не будет унижаться. Не прошло. Не справился. И теперь он сидел на полу в кабинете, прижимаясь спиной к столу, и сжимал в руках телефон. Тот самый плед, который пах Минцзюэ, пах безопасностью, валялся рядом. Цижэнь так и не убрал его из кабинета. Цижэнь смотрел на экран и не мог нажать «вызов». Что он скажет? «Я был идиотом»? «Я скучал»? «Я хочу вас видеть»? «Я хочу, чтобы вы снова ко мне прикасались»? Нет. Нет, это невозможно. Но и без него — тоже невозможно. Оказалось, невозможно. Цижэнь зажмурился и нажал кнопку. — Слушаю. Голос Минцзюэ был таким же, как всегда. Ровным. Спокойным. Домашним. У Цижэня перехватило горло. — Господин Не... — выдохнул он. И замолчал. Потому что все заготовленные слова вылетели из головы. — Лань Цижэнь? — в голосе Минцзюэ появилась едва уловимая тревога. — Что случилось? — Ничего... То есть... — Цижэнь сглотнул. — Помните, вы говорили, что если что, я знаю, где вас найти? — Да. — Я... нашёл. Пауза. Короткая, но Цижэню показалось — вечность. — Вы звоните попрощаться или попросить о помощи? — спросил Минцзюэ. Цижэнь закрыл глаза. Вот оно. Прямой вопрос. Уйти или остаться. — Попросить, — выдохнул он. — О помощи. Пожалуйста. — Я приеду через час, — сказал Минцзюэ и отключился. Цижэнь сполз по столу на пол, прижал телефон к груди и закрыл глаза. Час. У него есть час. Он заставил себя подняться, побрёл в ванную, включил воду. Стоял под горячими струями, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы, но не отпускает голову. И поймал себя на странной мысли: он не знает, чему больше радуется. Тому, что лечение продолжится? Тому, что боль отступит? Тому, что он снова будет спать по ночам? Или тому, что через час он увидит Не Минцзюэ? Цижэнь открыл глаза, посмотрел на свои руки. Дрожат. Совсем чуть-чуть. От воды? От нервов? От предвкушения? — Идиот, — сказал он себе вслух. Голос глухо отразился от кафеля. — Полный идиот. Но улыбка — кривая, нервная, совершенно не ланевская — всё равно лезла на лицо. Час. Он успеет одеться, причесаться и сделать вид, что всё это время не сходил с ума.