СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

Минцзюэ приехал ровно через час. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Цижэнь открыл дверь — и замер. Минцзюэ стоял на пороге всё с той же сумкой, с тем же спокойным выражением лица, с той же уверенной осанкой. Словно и не было этих двух месяцев. Словно они виделись вчера. Словно Цижэнь не отменял ничего, не сходил с ума от одиночества, не метался по этой самой прихожей, решая, позвонить или нет. — Добрый вечер, — сказал Минцзюэ и шагнул внутрь. — Добрый, — Цижэнь посторонился, пропуская его. Ни одного вопроса. Ни одного взгляда, в котором читалось бы «ну что, допрыгался?» или «я же говорил». Ничего. Минцзюэ просто прошёл в гостиную, поставил сумку на журнальный столик и повернулся к Цижэню. — Приступим? Цижэнь сглотнул. В горле пересохло. — Да. Он пошёл в кабинет, включил свет, машинально убрал со стола бумаги. Руки дрожали. Снова. Как в первый раз. Хотя нет, не как в первый. Тогда была паника. Сейчас — что-то другое. Стыд? Смущение? Желание провалиться сквозь землю и одновременно — желание, чтобы Минцзюэ остался. Он принёс пледы. Один расстелил на столе, второй оставил на стуле, чтобы укрываться после. И замер. Маска. Он не взял маску. Цижэнь стоял, глядя на пустое место на столе, где обычно клал эту чёрную шёлковую маску, и не знал, что делать. Попросить, как раньше? Или... Минцзюэ вошёл в кабинет, уже натягивая перчатки. Остановился, окинул взглядом стол, пледы, Цижэня. — Маска? — спросил коротко. Цижэнь поднял на него глаза. Встретился взглядом и не отвёл. — Не обязательно. Тишина. Всего секунда. Но Цижэню показалось — вечность. Минцзюэ кивнул. Чуть заметно. И больше ничего не сказал. Цижэнь мог бы пойти за маской. Но этим «не обязательно» он дал понять, что это — извинение. Что это — шаг навстречу. Что это — «прости, что я сбежал, прости, что вернулся, прости, что заставляю тебя снова через это проходить». Минцзюэ понял. И принял. — Ложитесь, — сказал он, и голос его был таким же ровным, как всегда. Цижэнь лёг. Уткнулся лицом в сгиб локтя, как привык. Зажмурился. И почувствовал, как тёплая рука Минцзюэ ложится ему на поясницу. — Вхожу, — сказал Не как обычно. И стало больно. Очень больно. Сильнее, чем в первый раз. Два месяца без лечения дали о себе знать. Простата снова разбухла, воспалилась, и каждое прикосновение отдавало острой, режущей болью. Цижэнь закусил губу, вцепился в край стола. В глазах потемнело. Но он молчал. Терпел. Знал — скоро пройдёт. Уже знал. Минцзюэ тоже молчал. Работал аккуратно, но настойчиво. Цижэнь чувствовал, что он делает всё то же самое, что и раньше. Давит ровно настолько, чтобы был эффект. Не жалеет. Не останавливается раньше времени. И от этого почему-то было легче. Не от жалости. Цижэнь бы не вынес жалости. А от этого ровного, профессионального подхода, который говорил: «Всё нормально. Я знаю, что делаю. Потерпи». Боль медленно отступала. Сменялась привычным уже теплом, пульсацией, странным ощущением жизни. — Хорошо, — сказал Минцзюэ. — Острое сняли. Сейчас введу лекарство и закончим. Цижэнь кивнул в локоть. Дышать стало легче. Когда всё закончилось, Минцзюэ накрыл его пледом — вторым, мягким, тёплым. Постоял рядом. Цижэнь слышал его дыхание — ровное, спокойное. Ритмичное. Как якорь. — Я не успел поужинать, — вдруг сказал Минцзюэ. — У вас есть что-то на кухне? Цижэнь вздрогнул. Приподнял голову, повернулся. — Что? — Поужинать, — повторил Минцзюэ. — Я сегодня с утра бегал по делам, даже не обедал. Если есть что-то, я бы перекусил. Если нет, закажу дома доставку. Но до дома надо еще доехать. Цижэнь смотрел на него и не верил. Минцзюэ хочет остаться? Просто так? Не уйти сразу после процедуры, как всегда? Остаться. На кухне. С ним. — Есть, — выдохнул он. — Но мне нужно 15 минут лежать. — Лежите, — Минцзюэ уже направлялся к двери. — Я справлюсь. Если позволите, конечно. — Да, — Цижэнь поймал себя на том, что почти улыбается. — Там в холодильнике... курица. Овощи в ящике. Рис в пароварке, надо только разогреть. — Понял. И Цижэнь услышал его удаляющиеся шаги. В голове эхом прокатилась последняя фраза, которую произнес Не Минцзюэ: «Но до дома надо еще доехать». И вдруг его накрыло. Он представил, сколько раз Минцзюэ проделывал этот путь. Через весь Гонконг, с работы, с делами, с занятостью, на которую всегда ссылался. Приходил почти каждый день. Не ради денег. Отказался. Не ради выгоды. Не попросил ничего. Ради него. Ради Цижэня. Каждый день. Эта мысль ударила по горлу, перехватила дыхание. Цижэнь вцепился в край столешницы, чувствуя, как к глазам подступает противная, жгучая влага. Ему захотелось пойти и упасть на колени прямо там, на собственной кухне. Обхватить руками ноги Минцзюэ. Уткнуться лицом в его колени. Целовать его руки. Эти сильные, тёплые руки, которые столько раз приносили ему облегчение. Руку….. О-о-о-о…. Он зажмурился. Через 15 минут Цижэнь привёл себя в порядок, натянул домашние штаны и свободную рубашку. Причесался, чтобы не как пугало огородное, и вышел на кухню. Минцзюэ сидел за столом. Перед ним стояла тарелка с курицей, овощами и рисом. Всё аккуратно разложено, даже зелень сверху. Вторая тарелка, пустая, ждала напротив. — Простите, господин Лань, — Минцзюэ чуть приподнял голову. — Я вас не дождался. Очень голоден был. — Ничего, — Цижэнь сел напротив, взял вилку. — Это вы меня простите. Я должен был предложить вам поесть ещё раньше. Все эти недели вы приходили и сразу уходили, я даже не подумал... Он осекся. «Все эти недели» — напоминание о том, что было. О том, что он сам отменил. Что Минцзюэ мог бы сейчас ужинать где-то в другом месте, с другими людьми, а не сидеть на его кухне, потому что он, Цижэнь, оказался идиотом. Но Минцзюэ никак не отреагировал. Просто подцепил вилкой кусочек курицы, отправил в рот, прожевал. — Хорошо приготовлено, — сказал он. — Сами готовили? — Нет, — Цижэнь почувствовал, как щёки теплеют. — Заказываю. Есть одна женщина, она приносит готовые обеды. — Удобно, — кивнул Минцзюэ. — А я сам готовлю. Когда есть время. — Вы? — Чижэнь поднял брови. Почему-то представить Минцзюэ у плиты было сложно. Слишком... монументальный. — А что такого? — в голосе Минцзюэ послышалась лёгкая усмешка. — Холостяцкая жизнь. Или готовишь сам, или ешь всякую дрянь. — Я предпочитаю заказывать, — Цижэнь тоже взял вилку. — Чтобы не отвлекаться от дел. — Дела подождут, — Минцзюэ чуть качнул головой. — Еда — это важно. Особенно когда восстанавливаешься после болезни. Он сказал это так спокойно, так буднично — «после болезни», — что Цижэнь на секунду забыл, о какой именно болезни идёт речь. А когда вспомнил, уши предательски заалели. Но Минцзюэ уже перевёл разговор: — Вы пропустили интересную партию в клубе. В прошлую пятницу. Старик Ван обыграл нашего чемпиона. — Ван? — Цижэнь удивился искренне. — Тот самый, который всегда спит в кресле? — Он самый, — Минцзюэ чуть заметно улыбнулся. — Проснулся, сел за доску и выиграл. Говорят, он так делает раз в десять лет. — Надо же, — Цижэнь отложил палочки. — Я бы посмотрел. — Приходите в пятницу, — Минцзюэ поднял на него взгляд. — Ван обещал дать сеанс одновременной игры. Правда, говорят, после него снова уснёт на год. Цижэнь фыркнул. Неожиданно для себя. Почти смешок. — Обязательно приду. Минцзюэ кивнул и вернулся к еде. Какое-то время они ели молча, и это молчание было уютным, тёплым, совсем не похожим на то, которое мучило Цижэня последний месяц. — Кстати, — Минцзюэ отодвинул пустую тарелку. — Я нашёл кое-что по вашему запросу. Про ту самую династию. Цижэнь вскинул голову. — По моему запросу? — Ну да, — Минцзюэ полез в карман, достал телефон, полистал. — Вы же интересовались захоронениями эпохи Мин в окрестностях Гуйчжоу. Я попросил знакомого археолога посмотреть старые отчёты. Оказывается, в восьмидесятых там были раскопки, но результаты не публиковали. Лежат в архиве. Цижэнь смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он помнил. Минцзюэ помнил. Они обсуждали это ещё до... до всего. Месяца три  назад. Нет, больше. И Минцзюэ не забыл. Нашёл время, нашёл знакомых, нашёл информацию. — Я могу достать копии, — продолжал Минцзюэ. — Если интересно. — Интересно, — голос Цижэня сел. — Очень. Спасибо. — Не за что, — Минцзюэ убрал телефон. — Мне самому любопытно. Если найдёте что-то стоящее — дайте знать. — Непременно. Они помолчали. Цижэнь смотрел на Минцзюэ и вдруг увидел его будто впервые. В нём была сила — природная, спокойная, как у большого зверя, который знает себе цену. Широкие плечи, развёрнутые, как у пловца или человека, привыкшего много двигаться. Под простой тёмной рубашкой проступала сухая, жилистая мускулатура — ни грамма лишнего, только то, что нужно. Минцзюэ не был грузным. Он двигался плавно, экономно, без лишних жестов — и в то же время в каждом движении угадывалась готовая сорваться пружина. У него было лицо человека, много времени проводящего под открытым небом. Чуть обветренная кожа, но не грубая — скорее, тёплая, с золотистым оттенком. Черты — резковатые, но не острые. Высокие скулы, чётко очерченные, подчёркнутые лёгкой тенью. Нос с небольшой горбинкой. Интересно было бы провести по этой горбинке пальцем, проследить линию. Цижэнь поймал себя на этой мысли и тут же одёрнул. Просто эстетическое наблюдение. Ничего больше. Губы — твёрдые, с чётким рисунком, но не тонкие. В уголках губ пряталась усмешка, которую Минцзюэ редко выпускал наружу, но Цижэнь научился её замечать. Тёмные, глубокие глаза горели золотистыми искорками. Но вокруг зрачков, в самой глубине, жила настороженность, готовность сорваться с места в нужный момент. Эти глаза могли быть спокойными, как озеро, и в следующую секунду — острыми, как клинок. Сейчас они были тёплыми. Цижэнь отвёл взгляд. Не выдержал. И уставился на руки Минцзюэ. Крупные, но не тяжёлые. С длинными пальцами, которые Цижэнь так хорошо знал. Знал их прикосновения, их тепло, их уверенность. Костяшки чуть выступающие, но не узловатые. Ладони широкие, с мозолями в нужных местах — не от физической работы, а от… от чего? От оружия? От спорта? От той самой жизни, о которой Цижэнь ничего не знал? На левой руке, у основания большого пальца, Цижэнь заметил тонкий шрам — старый, давно заживший, но всё ещё различимый. Темные волосы, с ранней сединой на висках. Короткие, чуть взлохмаченные. Цижэнь вдруг поймал себя на том, что ему интересно — пахнут ли его волосы так же, как он весь? Он знал этот запах. Тот въелся в плед, в память. Древесный, чуть пряный, с ноткой дыма. И что-то ещё. Чистое, мужское, своё. Минцзюэ пошевелился, потянулся за чашкой. Рубашка натянулась на плечах, обрисовав широкую спину. Цижэнь проследил взглядом линию позвоночника, то, как мышцы перекатываются под тканью, и почувствовал, что у него самого перехватывает дыхание. Красивый…. Но тут же себя одернул. Он снова подумал, что Минцзюэ ездит к нему каждый день, тратит на него своё время. Лечит его. Он должен его как-то отблагодарить. Вознаградить. Хотя бы руку поцеловать. Эту самую руку, с длинными пальцами и старым шрамом. Просто взять и прикоснуться губами. В знак благодарности. Только и всего. Цижэнь представил это на секунду и сам испугался. Щёки вспыхнули огнём. Минцзюэ вдруг поднял взгляд, и Цижэнь понял, что его поймали за разглядыванием. Внутри всё оборвалось и рухнуло в пропасть. Но Минцзюэ ничего не сказал. Просто чуть приподнял бровь и снова опустил глаза к чашке. — Чай будешь? — спросил Цижэнь, сам не заметив, как перешёл на «ты». Минцзюэ посмотрел на него. Чуть заметно улыбнулся, одними уголками губ. — Буду. Цижэнь поднялся, поставил чайник. Стоял спиной, чувствуя, как колотится сердце, и пытался убедить себя, что ничего не случилось. Просто смотрел. Просто оценивал. Просто эстетическое удовольствие. Ничего больше. Когда Минцзюэ ушёл, Цижэнь закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул. Ну и что это было? Он пялился. Он откровенно, бесстыдно пялился на Минцзюэ весь вечер. Разглядывал его лицо, его руки, его плечи. Дышал прерывисто, как нашкодивший подросток. Господи, позорище. Цижэнь сполз по двери на пол, обхватил голову руками. Но Минцзюэ же красивый. Это факт. Объективный. Цижэнь не слепой. У него развитое эстетическое восприятие. Да. Он же смотрит на статуи в музеях. Часами может рассматривать изгиб мраморной спины, поворот головы, линию носа. И ничего такого. Это искусство. А Минцзюэ — это просто… живая статуя. Почти античный герой. Такие лица бывают на старинных фресках, такие фигуры — у Микеланджело. Так что, ничего особенного. Просто любование прекрасным. И мысли о том, чтобы поцеловать его руку — это просто… ну, жест благодарности. В некоторых культурах это вообще норма. Высшее выражение признательности. Цижэнь же воспитанный человек, он умеет быть благодарным. Да. Именно так. Цижэнь поднялся с пола, побрёл на кухню, убрал чашки. Остановился у стола, провёл пальцем по тому месту, где сидел Минцзюэ. Тёплое ещё. Он отдёрнул руку, как обжёгшись. — Идиот, — сказал себе вслух. — Просто идиот. Но в груди всё равно было тепло. И пусто без него. И хотелось, чтобы завтра наступило скорее.