Don’t Go Offline

      Тепло. Мягкое. Не совсем навязчивое. Цепляющее из сна наружу. Джеймс ясно чувствует, как с каждой секундой выныривания из сонной неги становится всё жарче. В Токио ещё не сезон душного солнца и дождей — это он помнит отчётливо. Но нарастающая температура тела не позволяет уже просто уткнуться лицом в наволочку и продолжить спать.              Рядом — Мартин. Ещё спит. Удостоверился вечером, что старший останется рядом, и безмятежно провалился в долгожданный отдых. Лежит на спине и даже не догадывается, что его рассматривают с самого края. Не как айдола, вздыхая по его лучезарной улыбке. А как человека, который запал глубже, чем можно было. Как того, кто отпечатался в душе.              Джеймс опускает взгляд с лица. Широкая грудь мирно вздымается под дыханием, а где-то там равномерно стучит сердце. Совсем юное и безобидное в своей честности и прямоте. В своей привязанности и решительности. В своём желании творить и доносить до людей счастье. Отдавать себя целиком и полностью творчеству и дорогим людям. Это было настолько искренним и сильным желанием, что вдохновляло не опускать руки. Заставляло тянуться за ним следом, когда сил не оставалось вообще. Заставляло ответно подталкивать его вперёд, когда сам Мартин иссякал от усталости.              Ладонь аккуратно опускается на грудь. Почти невесомо — чтобы хотя бы чуть-чуть ощущать чужое тепло. Нет, не чужое. Уже становящееся родным. Не привычным, но на пути к этому. Кончики пальцев легко очерчивают впадину между рёбрами, запоминая изгиб костей и явных мышц. Ещё совсем подросток, а уже с таким телосложением. Джеймс инстинктивно закусывает губу. В голове возникло воспоминание, как Мартин стоит сзади. Как плотно прижимается к спине — до ощущения его дыхания на собственной шее. До разбора каждого вдоха и выдоха.              С первой встречи пару лет обратно Чжао отметил этого вытянутого, шумного парня, так яро движущегося к своей цели. Он выглядел странно. Непривычно. В какой-то мере смешно и несуразно. Теперь же Джеймс смотрит на него иначе. Не как на нестандартного для своих лет пацана. А как на того, к кому хочется прислушиваться и слушать. С кем хочется делиться и делить. К кому хочется прикоснуться. И это исполнить в данную секунду проще, чем всё вышеперечисленное. И даже не надо потом оправдываться.              Пальцы скользят ниже. По хлопку безразмерной футболки. По мышцам кора и пресса. Не таким отчётливым и ощутимым, как у самого Джеймса, но от тренировок — уже заметным. Прямые. Косые. Поперечные. Длинные. Расслабленные. Мягкие. Кончики едва водят по ним, отмечая поверхностные знания анатомии. Это приятно. Заставляет глаза безотрывно наблюдать за тем, как ткань складывается под прикосновениями. И чем дольше Джеймс непонятным для себя рвением изучает тело перед собой, тем жарче становится. Самому. И далеко не от выжженного за ночь кислорода. От согревающегося изнутри чувства восторга и нежности.              — Будильник звенел?.. — слышится со стороны, и Чжао лениво переводит взгляд. Эдвардс лежит с закрытыми глазами, но по дрожащим ресницам понятно, что он надеется на отрицательный ответ.              — Ещё нет, — улыбка сама растягивается в уголках. — Отдыхай.              Вместо ответа — физическое прикосновение. Широкая ладонь руки, которая просовывается под корпус Чжао, ложится между выпирающими лопатками. Приглаживает их сонным теплом и заставляет наклониться к себе. Вместо одеяла, поднятого плечом хёна. Чтобы не впускать воздух между их телами. Чтобы тот улёгся на него сбоку и позволил ещё насладиться совместным серым утром.              Джеймс поддаётся вперёд, но не чтобы прилечь рядом. Он склоняется и мягко целует в плечо через футболку. Коротко. Пытается, во всяком случае. Но не получается. Задерживается у ключицы и утыкается в неё лбом. Ластится непривычным для себя чувством под подбородком и слышит короткий смешок на выдохе. Ладонь ложится на впалый живот и чуть надавливает. Естественным весом конечности, но и этого хватает, чтобы дыхание изменилось. После сна каждое прикосновение — особенно чёткое. Ощущается остро и ярко. И на Мартине это прикосновение срабатывает почти моментально.              Глаза цвета осеннего смешанного леса открываются. Смотрят мутностью сна и потревоженного желания. С утра подростковый организм капризный в своей физиологии. А когда просыпаешься наедине с человеком, к которому тянет особенно сильно, — пиши пропало.              Ладонь двигается то ниже, то выше — от солнечного сплетения к краю нижнего белья. Комкает несчастную футболку и показывает свои намерения. Спрашивает разрешение. Глупое в своём смысле, но ожидаемое из-за неуверенности. Рука за спиной накрывает затылок — взъерошивая мятые волосы, — и наклоняет к себе. Ближе. Несдержанно и почти устало от того, как долго приходится терпеть эти, казалось бы, невинные прикосновения.              Мартин не целует робко. Не целует с той сонной последовательностью, которая отражалась в лице ещё пару секунд обратно. Он сразу прижимается к мягким губам и углубляет поцелуй. Вот так просто. Совершенно не стесняясь своего желания и вожделения. Второй ладонью накрывает талию хёна и прижимает теснее. Выдыхает сквозь рот, так же ловя сбивающееся дыхание напротив. Горячим языком ловит чужой и намеренно скользит по нему. Джеймс думает о том, когда и с кем лидер научился так целоваться. Вроде же, ни с кем не встречался, всегда был погружён в музыку и репетиции. А сейчас одним ртом выбивал разумные мысли из головы.              Бедро поднимается выше по длинным ногам, и от этого тесного движения пальцы в волосах сжимаются сильнее. Не болезненно, а как знак, что дальше будет сложнее остановиться. Джеймс понимает это и игриво улыбается. Видеть и чувствовать Мартина таким открытым и честным — редкое удовольствие. Ценный подарок. То, что надо продолжать, потому что внутри закипает не просто желание. Там закипает вулкан, который палит и палит изнутри. Рвётся наружу желанием поделиться.              Движения не резкие и очень тягучие — почти провокационные в своей медлительности. Настолько, что Мартин не просто помогает удобнее устроиться на себе, — буквально тащит за талию на себя, чтобы Джеймс уселся сверху удобнее. Не разрывая поцелуев, потому что без них ещё сложнее. В разомкнутый рот, в линию челюсти, украдкой — в шею. Как придётся, куда удастся дотянуться. Короткий смех вперемешку с неприлично утяжеляющимся дыханием. Замирающим, когда широкие ладони путаются в краю футболки и лезут под неё. Накрывают теплом и сминают бока. Уже совсем не смущённо, как было в первый раз. Эдвардс открыто показывает своё желание. И Чжао так же ощущает его возбуждение уже самим телом. Чуть склоняется и тут же сам вздрагивает, когда собственный член трётся сквозь нижнее белье о пах под собой. Ощущение — горячее. Знакомое прикосновение руки — к пояснице, чтобы придавить сильнее к себе и повторить движение.              Лицо напротив — на нём всё написано. Считывается каждое повисшее в этом утреннем часе слово. Каждый неозвученный вопрос. Джеймс растаял бы от этого восхищённого молчаливого взгляда больших глаз. Младший даже не пытается скрыть того, насколько ему нравится даже просто смотреть. Уже не говоря о том, как ему нравится ощущать вес небольшого хёна на себе. Как он ёрзает, пытаясь устроиться. Или намеренно распаляет дебильный подростковый организм.              — Ты не против? — тихо шепчет Джеймс, кончиками пальцев ведя по подбородку напротив. Смотрит чуть-чуть застенчиво, но возбуждение сильнее этого.              — Нет, — Мартин улыбается и качает головой. Уже собирается ленивым движением оттолкнуться от матраса, чтобы перевернуть их, но ладони на плечах припечатывают обратно к кровати.              — Лежи, — голос уверенный, без намёка на сомнения, но с явной возможностью для спора. — Я хочу быть сверху.              В больших глазах читается небольшое, но непонимание. Секундное, потому что стоит неудобными манипуляциями избавиться от белья, оставшись в одной лишь футболке, до Мартина доходит почти выстрелом. Резко настолько, что кадык заметно дёргается под светлой кожей, а ладони сминают бёдра. Широко разведённые. На себе. Обнажённые. Мягкие и тёплые. Не напряжённые, как после выступлений и тренировок.              Пальцы скользят выше, а с ними — взгляд. Джеймс чувствует, как ладони неторопливо гладят по внутренней стороне. Видит абсолютно мутный взгляд. Видит, как Мартин дышит сквозь приоткрытый рот. Как едва сглатывает. Это сильнее алкоголя, который он когда-то попробовал и отплевался. Так же оставляет жар внутри и бесповоротно ведёт сознание. Особенно, когда длинные пальцы обхватывают его член и начинают двигаться по длине. От самого паха до уже влажной головки. Не позволяя привыкнуть к ощущениям. Как будто Эдвардс сам не мог себе разрешить остановиться. Оторваться от уже любимого тела — тем более.              — Стой, подожди, — дрожащие руки смещаются на запястья и сжимаются вокруг них. Голос хриплый от срывающегося дыхания. — Не так быстро.              — Прости, — с короткой улыбкой шепчет Мартин и всё же замедляет ладонь.              Джеймс пару секунд наслаждается тянущим ощущением внизу живота. Прерывать такое старательное усердие — грубо и неблагодарно. Особенно, когда Эдвардс остаётся под ним в одежде и не просит большего. Одаряет его своим вниманием и неприкрытой любовью. Склонил бы к себе целиком и ворвался бы в рот поцелуями. Но созерцать хёна видом снизу явно было нечто новым и вызывающим благодарный восторг.              Тёмные глаза ещё немного скользят по довольному лицу под собой, и потом уходят в сторону. Вместе с корпусом, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки. Чёрт, не там. Джеймс издаёт глупый смешок и вытягивается к изголовью кровати, почти ложась на лидера. Тот придерживает его руками. Подстраховывая, чтобы не завалился. Почти прижимая, чтобы далеко не отстранялся. Чтобы просто прикасаться.              Где-то под нетронутой второй подушкой шуршит фольгой упаковка. Небольшой флакон тоже находится рядом. Мысль о том, что уборщица могла найти следы преступления, вызывает глупую широкую улыбку.              — Надо постараться не забыть это здесь, — шутит Джеймс и кладёт серебряный квадрат аккурат на грудную клетку под собой.              Мартин смотрит на этот откровенный жест, и его лицо буквально темнеет на глазах желанием. Не тем рвением подростка поебаться в приступе бесконтрольности. Нет. В этом чувствуется осознание ответственности и куда более весомое намерение. Это у Чжао азарт и юмор являются прикрытием небольшого смущения. А у Эдвардса — всё иначе. Широкая ладонь снова забирается под безразмерную ночную футболку и накрывает выпирающую тазобедренную косточку. Сжимая её легко, но крепко.              — Тебе не будет больно в этой позе? — уже серьёзнее спрашивает Эдвардс.              От того, как это звучит, Джеймс замирает. Не испугом. Тем чувством, которое распускается всё больше. Как цветок — лепестки. Эта чуткая забота со стороны младшего вызывает самый настоящий спектр эмоций, по количеству красок сравнимый только с калейдоскопом. До сих пор не мог привыкнуть к тому, что лидер хоть и был младше, но относился к их связи слишком по-взрослому. Они совсем недавно только признались друг другу в чувствах. Согласились на условия друг друга. Переспали впервые. Но Мартин продолжал удивлять. Стоило уже перестать смотреть на него, как на того, кто является шумным и дурным. Стоило уже понять, что рядом с хёном тот будет другим.              Поцелуй — не мягкий и не аккуратный. Со сдавленным мычанием прямо в открытые губы. Потому что именно так хочется выразить свою благодарность за мельчайшие наблюдения. Джеймс протискивает руки под шеей и головой напротив и прижимается всем телом к груди. Укладываясь на вздымающиеся рёбра. Чувствуя, как его так же обнимают в ответ. Как вовлекают в поцелуй всё глубже, наклоняя голову в бок. Как кусают за нижнюю губу, а тело под собой неосознанно двигается знакомым ритмом. Какой же несдержанный и глупый. Эта мысль не отвращает, а умиляет награни возбуждения. Джеймс отрывается только за тем, чтобы стереть мокрый след на губах. Языком. Намеренно оставить новый — в виде голодной улыбки.              Смазка холодит собственные пальцы, и Джеймс краем глаза улавливает, как расширяются тёмные зрачки. Выглядит так, будто ещё немного и Мартин окончате6льно сойдёт с ума. Надеялся, что сделает всё сам, как во время их первого секса, но хён решает иначе. Заводит руку за спину и задерживает дыхание. Прямо так, полулёжа на широкой груди, замершей от созерцания распалённого возлюбленного. Смущение никуда не девается — остаётся на самой поверхности сознания и движений, — но желание куда сильнее.              Джеймс знает, что делать и как, поэтому не шипит и не дёргается. Договориться самому со своим телом куда проще, чем подпускать к нему кого-то. Потому уже через пару минут растяжки утыкается лбом в шею напротив и прерывисто дышит. Плечо готово отвалиться от не совсем удобного расположения, но мышцы ещё не совсем расслаблены. Можно плюнуть на всю эту ебаторику и сорваться в безудержную близость, но тогда прогулка по Токио выйдет испытанием, а не весёлым времяпровождением.              Проблема — хотя таковой её не назвать, — решается с помощью догадливого лидера. Смазанные гелем пальцы аккуратно убирают заломанное запястье и размещаются на его месте. Джеймс сильнее прячет лицо под подбородком Эдвардса, ощущая холод. Самовольство вылилось в то, что длинные пальцы всё равно принялись его растягивать. Аккуратно и точно-медленно, от чего Чжао уже начинает захлёбываться вдохами. Слишком тягуче. Слишком заботливо.              — Марти… — тянет Джеймс, а губы при каждом выдохе оставляют короткие поцелуи на коже.              — М-м? — голос над ухом не успокаивает своим тихим тоном. Наоборот.              — Надень презерватив, — почти жалобный шёпот вперемешку со стыдливостью. — А то я сейчас кончу…              — Я не против.              Улыбка касается виска, но руки всё равно высвобождают старшего от своего внимания. Джеймс расслабленно выдыхает, мысленно благодаря всех земных и иноземных богов за то, что имеет хоть какой-то опыт и выдержку. А то действительно бы не сдержался. Не говорить же вслух о том, что хотел ощутить Мартина в себе. Не пальцами и обходительными движениями. А целиком. Нельзя такое произносить. Тот ещё совсем юный и импульсивный. Прилипчивый. Обернётся на весь оставшийся день пиявкой и не даст покоя — даже при всех.              Когда тёплые ладони снова ложатся на бока, Джеймс выпрямляется. Мартин тут же взглядом находит его лицо и смотрит. Безотрывно. Почти не моргая и не дыша. Словно впитывая в себя каждое изменение в мимике хёна. В том, как он прикрывает глаза. Как вздымается его грудь от дыхания. Как руки заводятся назад. Как между бровями образуется небольшая морщинка. Как размыкаются пухлые губы, а кончик языка инстинктивно их облизывает. Одновременно выдерживать это и то, как напряжённое тело опускается на его член, — отвратительно. Ужасно и невыносимо. Мартин ненароком представляет, что в Аду это можно было бы использовать наказанием. Потому что ощущать тесноту и самый настоящий жар внутри, не имея при этом адекватной возможности дёрнуться к этому ближе, — пиздец полнейший.              Длинные пальцы сжимают одеяло, а слух ловит первые сорванные звуки голоса. Джеймс со скрытым мучением опускается на бёдра и замирает. Тело напряжено настолько, что мелкие вены вздулись на руках. Эдвардс это видит и боится прикоснуться даже к ним. Потревожить момент привыкания к ощущениям. Ненароком не схватиться за талию и перенять всё на себя. Запрокинуть голову затылком на подушки, потому что — Господи, блядь, Джеймс, что ты делаешь.              А Джеймс только плавно ведёт тазом. Ещё не двигается полностью — всего лишь немного выгибается в пояснице и обратно. Кладёт ладонь на широкую грудь под собой, морщится от ощущения шершавой ткани и цепляет её за самый край.              — Сними, — почти требует, и приказ выполняется вообще без сопротивления.              Ладони снова прижимаются к груди, но уже с давлением. Сминая пальцами мышцы. Горя уже не только от растягивающих членом ощущений внутри, но и от того, какими маленькими кажутся собственные руки на рёбрах и мышцах. Мартин весь из себя большой и угловатый — но именно этот контраст и заводит следом после всех чувств и эмоций.              Джеймс медленно приподнимается и снова опускается. Ещё аккуратно и плавно, но уже увереннее. Эдвардс сглатывает. Сам не понимает — что именно. По ощущениям — собственный язык, потому что глотка сухая от тяжёлого дыхания.              — Можешь… сесть, пожалуйста?.. — выдыхает хён, чуть поддаваясь корпусом вперёд. Движения всё ещё медленные и тяжёлые. Не может никак задать ритм от того, как открыто и обнажённо себя ощущает, хотя сам ещё одет в футболку.              — Можешь лечь на меня, — отвечает Мартин, но всё равно перемещается выше к изголовью. К подушкам, по которым поднимается телом выше.              — И тогда ты обязательно сделаешь всё сам… — напряжение немного спадает, и лицо окрашивает вызывающая улыбка. Почти исподлобья. Та, что всегда очень плохо срабатывала на лидере. Плохо, в том плане, что туманила рассудок. — Нет… Сейчас я хочу тебя отблагодарить.              — За что? — Эдвардс, наконец, усаживается и машинально обхватывает талию руками. Захватывает объятием. Губы уже сами покрывают шею напротив невесомыми поцелуями. Расслабляют. Отвлекают.              Ответ озвучивается шумным выдохом от нового движения бёдер. От того, как Джеймс прижимается теснее к широкой груди. Кладёт руки на сильные плечи и опирается на них, имея теперь возможность двигаться увереннее. Мартин старается дышать глубоко и не мешать возлюбленному получать и доставлять удовольствие. Один раз почти дёргает его тело на себя, когда тот замедляется, но вовремя удерживается. Сейчас важнее его комфорт. Не своё наслаждение. Его он и так получает — просто не так требовательно и собственнически. Новые ощущения и так сносят сознание не хуже привычных. Даже, наоборот.              От того, как Джеймс задаёт свой ритм, становится яснее, как ему нравится. Как ему надо. То почти полностью приподнимается на коленях, перенося вес на лидера. То полностью опускается вниз, издавая такой хриплый стон, что хочется его слизать с приоткрытого рта. То невыносимо медленно раскачивается на бёдрах. То двигается резче, короткими движениями. И всё это — прижимаясь тесно-близко. Натирая собственный член между телами до такой степени, что на майке проявляется мокрое пятно предэякулята. Мартин видит его краем глаза и почти звереет от такой плотности и чувств. Когда-нибудь он сможет быть увереннее в своих желаниях. В своих движениях и возможностях. А пока остаётся только не потерять сознание от того, как Джеймс откровенно трахается с ним. Вбирает его плоть в своё тело толчками. И изредка кусает в открытый изгиб шеи.              Когда голос становится ниже, а стоны — чаще, Мартин понимает всё сам. Ощущает, как темп сбивается, а тело пробивает мелкая дрожь. Собственная рука забирается между телами и обхватывает пальцами напряжённый влажный член. Майка тут же прилипает к запястью, и это сводит ещё больше с ума. Эдвардс едва формулирует мысли в сознательные, чтобы не опрокинуть хёна на спину и продолжить секс на своих условиях. Не в этот раз.              И вот за это Джеймс его тоже благодарит. Как и за всё остальное. За нежность. За заботу. За послушание. За разрешение. За открытость. За аккуратность. За выбор. За мимолётное волнение оказаться слишком настойчивым и шумным. За привязанность и желание быть рядом не просто как любовники на редкие совместные ночи.              Джеймс прижимается ещё ближе — почти вдавливает себя в широкую грудь. Находит губами знакомый рот и целует так, что Мартин уже сам мычит. Тонкие ладони ложатся по обе стороны от лица и держат в одном положении. Нужном, чтобы языком вылизывать всю горячую полость. Чтобы хотя бы на какое-то время утолить голод не только физиологический, но и тот самый томный. Любовный.              Оргазм накрывает не так красиво, как хотелось бы. Джеймс даже стыдится того, как его не просто ломает волной, — его почти колотит. На последнем пике отрывается от желанного рта и уводит лицо в сторону, чтобы не показать эту слабость. Мартин понимает этот жест и не настаивает. Ещё удастся отпечатать в памяти момент эйфории на изящном лице. С таким откровением не стоит торопить. Он крепче подхватывает за талию рукой и хочет уже отстранить размякшего тёплого Джеймса, чтобы он спокойно отдышался. Но чёрт там плавал, когда хён настроен серьёзно. Футболка уже совсем мокрая — от пота и семя, — тела тоже. Но Чжао жмётся дальше и на содрогающихся ногах восстанавливает их близость. Восстанавливает ритм секса, который сам и спровоцировал с утра пораньше.              — Джеймс, — тихо, почти ласково зовёт его Мартин, хотя голос выдаёт с потрохами. — Хватит.              — Нет, — тот не отнимает лица от его плеча, но слышится знакомая упёртость. — Я тебя не выпущу просто так.              Улыбка тянется и тут же ломается от того, как смыкаются зубы на шее сбоку. А с другой стороны — ложится плашмя ладонь. Почти перекрывая доступ к адекватному кислороду и вздоху. Перекрывая полностью возможность увернуться и свернуть всё в заботливый уход. Джеймс двигается уже не так, как до этого. Ловит ритм бёдрами не для собственного оргазма. Для того — чья грудь забивается короткими вдохами и ещё более обрывистыми выдохами. Для того, кто держит ладонями за поясницу — и западает пальцами в выемку позвоночника. Для того, кто позволил разбивать своё наслаждение о собственное тело. Губы покрывают лицо короткими поцелуями — но только не рот. Не забирают последние остатки кислорода. Только кончик языка срывается по губам, с удовлетворением отмечая попытку всосать его в себя.              Мартин опускает лицо в шею хёна и издаёт сдавленный стон. Ощущение оргазма яркое, совершенно не такое, как бывает при самостоятельной дрочке. И не такое, какое было в первый их раз. Сейчас значительную роль играет желание самого Чжао. Его инициатива и то, как он вёл их обоих через это всё. Тело ещё некоторое время содрогается — от собственного и не только дыхания. Каждое движение, даже совершенно мимолётное отдаётся по всему организму. От этого сладко и тяжело одновременно. Дыхание всё такое же измученное, а пальцы — почти ногтями впиваются в бока хёна под мокрой футболкой.              — Доброе утро, — смешком издаёт Джеймс, и это лёгкое приветствие вызывает улыбку.              Мартин отнимает голову от плеча напротив и смотрит в лицо. Тёмные глаза залиты остаточным возбуждением, но уже нет той сонливости или застенчивости. Просто очень искренняя нежность и очень радостная благодарность. Ладони отпускают измученную поясницу и обхватывают узкое лицо. Большими пальцами очерчивают ямочки на щеках, и Эдвардс не может сдержаться, чтобы не прислониться лбом ко лбу.              — Доброе утро, — шепчет он в ответ и откровенно млеет от того, как Джеймс кошачьим жестом трётся о него щекой.              Какой же переменчивый и абсолютно непредсказуемый. Любимый. Слово повисает между ними тесными объятиями и ощутимым весом на горячих бёдрах. Хочется произнести вслух. Обозначить свои чувства окончательно. Но Юйфань доверяет действиям больше, чем словам. Поэтому Мартин дотягивается до его лба и прислоняется к нему губами. Длинным прикосновением поцелуя. Беззвучным признанием.