Сталь и Шелк

Уход За Северным Перевалом. Лагерь Рю. Глубокая ночь. Она проснулась за час до рассвета. Не от холода — хотя холод был всегда. Не от шума — в лагере было тихо, только ветер выл в щелях крепостных стен. Она проснулась от того, что внутри что-то щёлкнуло. Как затвор арбалета. Как лезвие, входящее в ножны. «Сегодня», — подумала она. — «Или никогда». Рюджин села на нарах. Вокруг спали люди — десять человек в одной комнате, вповалку, чтобы согреться. Кто-то храпел. Кто-то бормотал во сне. Кто-то лежал тихо, как труп, но дышал — значит, живой. Она натянула сапоги. Кожа замёрзла и стала жёсткой, как железо. Пальцы на ногах онемели — следы обморожения, которые никогда не пройдут. Рюджин не обратила внимания. Она привыкла к боли. Плащ. Тёмный, почти чёрный, чтобы сливаться с ночью. Она накинула его поверх стёганой куртки. Меч — на пояс. Кинжал — за голенище. Два ножа — в карманы плаща. Еда — горсть сухарей, завернутая в тряпицу. Вода — в бурдюке, замерзшая, но это ничего, растает в тепле. Она проверила снаряжение дважды. Трижды. Ошибка могла стоить жизни. Не её — Йеджи. Грим проснулся от скрипа половиц. Он лежал в углу, укрытый рваным тулупом, и его старые, выцветшие глаза смотрели на Рюджин с тревогой. Он знал. Он всегда знал, когда она собиралась сделать что-то опасное. — Командир, — сказал он тихо, чтобы не разбудить остальных. — Ты куда? — На юг, — ответила Рюджин, затягивая ремень на плаще. — Одна? — Одна. — Ты с ума сошла, — Грим сел, закашлялся — старая простуда, которую он не мог вылечить уже месяц. — До столицы две недели пути. По весенней грязи — месяц. И ты хочешь идти одна, через леса, через реки, через земли, где каждый крестьянин готов продать тебя герцогу за пару монет? — Я не пойду через земли герцога, — Рюджин застегнула плащ. — Я пойду через горы. Старой тропой. — Старая тропа завалена снегом, — Грим покачал головой. — Ты там провалишься в расщелину, и никто не найдёт твоё тело. — Найдут. Весной. Когда снег растает, — Рюджин усмехнулась уголком губ. — Будешь знать, где искать. — Не смешно, командир. — Я не шучу, — она посмотрела на него. В её серых глазах горел холодный огонь. — Я должна её увидеть. — Зачем? — Чтобы убедиться, что она жива. Что с ней всё в порядке. Что она ещё помнит. — Помнит? — Грим нахмурился. — Ты думаешь, она могла забыть? — Я думаю, что прошёл год, — Рюджин отвернулась. — Я думаю, что она замужем. Я думаю, что у неё могла быть другая жизнь. Другая любовь. — Ты в это не веришь. — Я не знаю, во что я верю, — она взяла меч, проверила, легко ли выходит из ножен. — Поэтому я должна увидеть своими глазами. Грим помолчал. Потом встал, подошёл к ней. Его старые, мозолистые руки легли на её плечи. — Ты дурак, командир, — сказал он. — Но ты самый лучший командир, который у меня был. Поэтому я не буду тебя отговаривать. Но обещай мне одну вещь. — Какую? — Вернись, — Грим посмотрел ей в глаза. — Живой. Даже если она тебя прогонит. Даже если разобьёт тебе сердце. Возвращайся. Твои люди здесь. Мы ждём тебя. Рюджин почувствовала, как к горлу подступает комок. — Вернусь, — сказала она. — Обещаю. Она хотела добавить что-то ещё — спасибо, прощай, береги себя, — но слова застряли в горле. Она не умела говорить такие вещи. Никогда не умела. Вместо этого она просто кивнула и пошла к двери. На пороге остановилась. — Грим, — сказала она, не оборачиваясь. — Да? — Если через месяц меня не будет, возьми командование на себя. И не дай им умереть. — Не дам, — ответил Грим. — Но ты вернёшься. — Вернусь, — повторила Рюджин. Она вышла в ночь. --- Лагерь. Улица. Снег скрипел под сапогами. Луна спряталась за тучи, и мир стал чёрно-белым — чёрное небо, белая земля, чёрные силуэты крепостных стен. Рюджин шла медленно, чтобы не шуметь. Мимо казармы, где спали солдаты. Мимо конюшни, где фыркали лошади, чувствуя её уход. Мимо колодца, затянутого ледяной коркой. У ворот стоял Лис. Молодой, тощий, с острыми глазами и быстрыми руками. Он не спал — стоял в тени, прислонившись к стене, и смотрел на Рюджин. — Значит, уходишь, — сказал он. — Откуда ты знал? — спросила Рюджин. — Ты последние две недели спала с мечом в руке. Даже для тебя это слишком много паранойи, — он усмехнулся. — Я понял, что ты готовишься к чему-то. — И не сказал никому? — А зачем? — Лис пожал плечами. — Ты командир. Если решила уйти — значит, так надо. Он отлепился от стены и подошёл к ней. — Возьми это, — он протянул ей маленький кожаный мешочек. — Деньги. Не много, но хватит, чтобы купить еду и тёплую одежду, если понадобится. — Откуда у тебя деньги? — Рюджин взяла мешочек. — Не украл, если ты об этом, — Лис обиделся. — Честно заработал. На картах. — На картах, значит, — Рюджин усмехнулась. — Честно. — Ладно, не совсем честно, — он махнул рукой. — Но деньги настоящие. Бери. Рюджин спрятала мешочек в карман. — Спасибо, Лис. — Ты только вернись, — сказал он. — А то Грим без тебя сам не свой. Ходит злой, как пёс, которого пнули. — Вернусь, — пообещала Рюджин. Она отодвинула засов на воротах. Железо лязгнуло — громко, слишком громко в ночной тишине. Рюджин замерла, прислушиваясь. Никто не проснулся. Она открыла калитку и вышла за пределы крепости. --- Тропа. Рассвет. Снег заканчивался. Весна пробивалась даже здесь, на Севере — сосульки падали с веток, ручьи журчали под снежной коркой, где-то вдалеке кричала птица. Рюджин шла уже несколько часов. Она не чувствовала усталости — только холод и пустоту внутри. «Что я скажу ей?» — думала она. — «Здравствуй, я вернулась. Прости, что заставила ждать. Я люблю тебя. Ты ещё любишь меня?» Она не знала ответов. Боялась их. Но знала — если не пойдёт сейчас, то не пойдёт никогда. Тропа вилась между скал, заваленная прошлогодними листьями и мокрым снегом. Рюджин шла по ней, как по нитке судьбы — один неверный шаг, и она сорвётся в пропасть. Но она не срывалась. Она была осторожной. Упрямой. Живой. «Я иду к тебе», — повторяла она про себя. — «Я иду». --- Горы. Полдень. Она остановилась на привал у старого дуба. Достала сухарь, размочила его в талой воде. Ела медленно, чтобы не заболел желудок — она привыкла к голоду, но тело всё равно бунтовало. Вокруг было тихо. Только ветер шумел в кронах и где-то далеко стучал дятел. Рюджин достала из-за пазухи маленький свёрток — бережно, как самую драгоценную вещь. Развернула. Внутри был локон волос Йеджи. Тёмный, шёлковый, завязанный тонкой ленточкой. Рюджин хранила его всё это время — в тюрьме, в лагере, в болезни. Он был её талисманом. Её памятью. Её надеждой. — Я скоро буду, — сказала она локону. — Ещё немного. Ветер донёс ответ — или ей только показалось? Она спрятала локон обратно и пошла дальше. --- Герцогский особняк. Три недели спустя. Она стояла в кустах у забора и смотрела на освещённые окна. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали — не от холода. Весна уже вступила в свои права, снег почти растаял, но внутри у Рюджин было холоднее, чем в самую лютую зиму. «Она там», — думала она. — «За этим окном. Спит. Или не спит. Ждёт. Или не ждёт». Она не знала. Но она узнает. Через несколько минут она перемахнула через забор. Ночь была тёмной — луна спряталась за облаками. Рюджин двигалась бесшумно, как тень, обходя патрули, прячась за углами, перебегая открытые пространства. Она делала это не в первый раз. Но страх был каждый раз — новый, острый, как лезвие. «А если она не одна? А если он с ней? А если я опоздала?» Она отогнала мысли. Она не могла опоздать. Не имела права. Чёрный ход. Замок. Нож. Десять секунд. Подвал. Пахло сыростью и мышами. Кухня. Пусто. Только угли тлеют в печи. Лестница. Каждая ступенька норовила предать. Коридор. Четыре двери. Третья слева. Рюджин прижалась к стене и замерла. Из-за двери доносились звуки — тихие, почти неслышные. Кто-то ходил по комнате. Шелест ткани. Вздох. Она жива. Рюджин закрыла глаза и выдохнула. «Я здесь, Йеджи. Я пришла». Она постучала.