Сталь и Шелк

Герцогский особняк. Комната Йеджи. Та же ночь. Тишина за дверью длилась вечность. Рюджин стояла, прижавшись к стене, и слушала, как бьётся сердце. Громко. Слишком громко. Казалось, весь коридор должен был слышать этот стук — предательский, выдающий её с головой. Из-за двери донёсся шорох. Шаги приблизились. Замерли. — Кто там? — голос Йеджи был тихим, но напряжённым. Она не спала. Конечно, не спала. Рюджин хотела ответить, но слова застряли в горле. Она вдруг поняла, что не знает, как говорить с ней. Раньше это было просто — они были стражем и принцессой. У каждой была своя роль. А теперь? Кто они теперь? — Открой, — наконец выдавила она. Голос был хриплым, чужим. Она не узнала его. Тишина. Потом щёлкнул засов. Дверь приоткрылась — на ладонь. В щели блеснул тёмный глаз. — Рюджин? — прошептала Йеджи. В её голосе было недоверие. Как будто она боялась, что это сон. Что если она поверит, то проснётся и снова окажется одна. — Я, — ответила Рюджин. — Это я. Дверь распахнулась. Йеджи стояла на пороге — в тонкой ночной сорочке, с распущенными волосами, с глазами, полными слёз. Она выглядела так, будто не спала много ночей — тени под глазами, бледная кожа, осунувшееся лицо. Но она была красивой. Самой красивой. Как тогда, в лесу. Как тогда, в часовне. Как тогда, когда Рюджин впервые увидела её в тронном зале. — Ты пришла, — сказала Йеджи. — Ты правда пришла. — Я обещала, — Рюджин не двигалась с места. — Можно войти? Вместо ответа Йеджи схватила её за руку и втащила внутрь. --- Комната Йеджи. Дверь захлопнулась. Засов звякнул. Рюджин стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Она чувствовала себя неуклюжей, грязной, чужой. Вокруг было всё мягкое, светлое, нежное — ковры, шторы, пушистые подушки на кровати. И она — в замёрзшем плаще, в сапогах, которые оставляли мокрые следы на паркете. Йеджи смотрела на неё. Молча. Долго. Рюджин не выдерживала этого взгляда — он пронизывал насквозь, видел всё: шрамы, усталость, боль. — Ты так похудела, — наконец сказала Йеджи. — Ты бледная. Твои руки... Она взяла ладони Рюджин в свои. Пальцы были обмороженными, чёрными на кончиках, с потрескавшейся кожей. — Что с тобой сделали? — прошептала Йеджи. — Зима, — коротко ответила Рюджин. — Она не щадит никого. — Не только зима, — Йеджи провела пальцами по шрамам на запястьях. — Это от верёвок? Рюджин молчала. Не хотела говорить о тюрьме. Не сейчас. — Ты зачем пришла? — спросила Йеджи, не отпуская её рук. — Только чтобы я посмотрела на твои шрамы? — Я пришла увидеть тебя, — Рюджин подняла голову. — Убедиться, что ты жива. — Я жива, — Йеджи горько усмехнулась. — Как видишь. — Ты не похожа на живую. — А ты не похожа на ту, кого я помню. Они замолчали. В комнате было тихо — только трещали дрова в камине да где-то за окном шумел ветер. — Я видела тебя сегодня, — сказала Рюджин. — В коридоре. Йеджи нахмурилась. — Когда? — Когда ты вернулась с бала. Ты шла с ним под руку. — С Фредериком? — С твоим мужем, — Рюджин сказала это слово так, будто оно было ядом. Йеджи почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не вина. Она не была виновата. Злость? Обида? — Ты ревнуешь? — спросила она. — Я не знаю, — Рюджин отвернулась. — Может быть. — К чему? Он мой муж только по бумаге. Он никогда ко мне не прикасался. Ни разу. — Я видела, как он смотрел на тебя. — Он смотрит на меня как на чужую, — Йеджи подошла ближе, заставляя Рюджин посмотреть на неё. — Потому что я чужая. Я никогда не была его. Я всегда была твоей. Рюджин смотрела в её глаза — тёмные, глубокие, полные слёз и гнева. — Докажи, — сказала она. — Как? — Поцелуй меня. Йеджи не заставила себя ждать. --- Поцелуй. Она шагнула вперёд, обхватила лицо Рюджин руками и поцеловала. Жадно, отчаянно, как будто боялась, что та исчезнет, растает, окажется сном. Рюджин ответила не сразу. Сначала она стояла неподвижно, как статуя — боялась, что если пошевелится, то сломает что-то. Но губы Йеджи были тёплыми, мягкими, настойчивыми. Они требовали ответа. И Рюджин сдалась. Её руки, грубые, шрамированные, скользнули по спине Йеджи, притягивая ближе. Сильнее. Крепче. Как будто она хотела вжать её в себя, сделать частью своего тела. Они целовались долго. Сначала жадно, потом медленнее, потом снова жадно. Губы смешивались, дыхание переплеталось. Руки блуждали по спинам, по волосам, по щекам. Йеджи отстранилась первой — вдохнуть. — Этого достаточно? — прошептала она, тяжело дыша. — Нет, — Рюджин покачала головой. — Этого никогда не будет достаточно. Она снова поцеловала её — теперь нежно, почти благоговейно. Как будто пробовала на вкус. Как будто запоминала. — Я думала о тебе каждый день, — сказала Рюджин, отрываясь от её губ. — Каждую ночь. В бреду я звал тебя. — Я знаю, — Йеджи коснулась её щеки. — Я чувствовала. — Ты не могла чувствовать. Ты была далеко. — Любовь не знает расстояний, — Йеджи улыбнулась. — Ты же знаешь. Рюджин не знала. Она никогда не верила в такие вещи. Но сейчас, глядя в глаза Йеджи, она готова была поверить во что угодно. --- Прикосновения Кровать. Начало. Йеджи взяла её за руку и повела к кровати. Медленно. Осторожно. Как будто вела за собой дикое животное, которое в любой момент могло испугаться и убежать. Рюджин шла. Сердце колотилось. Ладони вспотели. — Садись, — сказала Йеджи, указывая на край кровати. Рюджин села. Неудобно, на самый край, выпрямив спину — как в казарме, как в лагере, как везде, где она привыкла быть настороже. Йеджи встала перед ней, между её колен. — Сними плащ, — сказала она. Рюджин замешкалась. — Я... может, не надо? — она посмотрела на свои руки — грязные, в шрамах, с чёрными ногтями. — Я не... — Рюджин, — Йеджи наклонилась, взяла её лицо в ладони. — Я ждала тебя год. Я не спала ночами, думая, что ты умерла. Я молилась всем богам, которых не знаю, только чтобы ты вернулась. И теперь, когда ты здесь, ты хочешь сказать, что я буду смотреть на твои шрамы и отворачиваться? — Ты не знаешь, как я выгляжу под одеждой, — глухо сказала Рюджин. — Тогда покажи, — Йеджи коснулась застёжки её плаща. — Позволь мне увидеть. Рюджин закрыла глаза и кивнула. Йеджи расстегнула плащ. Тяжёлая ткань упала на пол. Потом — стёганая куртка. Потом — рубаха. Рюджин сидела перед ней полуголая. На плечах — старые шрамы от плетей, белые полосы на смуглой коже. На руках — следы обморожения, чёрные кончики пальцев, потрескавшиеся ногти. На рёбрах — синяки, которые ещё не прошли. Йеджи смотрела. Долго. Молча. Рюджин не выдержала — отвернулась. — Теперь ты знаешь, — сказала она. — Я не та, кого ты помнишь. — Ты лучше, — ответила Йеджи. — Ты выжила. Ты пришла. Ты здесь. Она опустилась на колени перед Рюджин и поцеловала каждый шрам. На плечах. На руках. На рёбрах. Медленно, благоговейно, как святыню. Рюджин дрожала. Не от холода. — Зачем ты это делаешь? — прошептала она. — Чтобы ты знала, — Йеджи подняла голову. — Я принимаю тебя любой. Со всеми шрамами. Со всей болью. Ты — моя. И я никому тебя не отдам. Она потянула Рюджин за собой — на кровать. --- Близость. Они лежали на мягких подушках, лицом друг к другу. Расстояние — в ладонь. Рюджин смотрела на Йеджи — на её глаза, на губы, на родинку у ключицы. И не верила, что это реальность. — Ты дрожишь, — сказала Йеджи. — Я всегда дрожу, когда ты рядом, — ответила Рюджин. — Это не от холода. — А от чего? — От тебя. Йеджи улыбнулась — той самой улыбкой, настоящей, которую Рюджин не видела целый год. И от этой улыбки внутри разлилось тепло. — Можно я тебя поцелую? — спросила Рюджин. — Ты уже целовала, — Йеджи рассмеялась. — Несколько раз. — Я хочу ещё. — Тогда целуй. Рюджин наклонилась и поцеловала её. Нежно. Медленно. Смакуя каждое мгновение. Руки Йеджи скользнули под её рубаху — ту, что ещё оставалась на ней, — и Рюджин почувствовала, как кожа горит под этими прикосновениями. Тонкими, неуверенными, но такими желанными. — Я не знаю, что делать, — призналась Йеджи, отрываясь от поцелуя. — Я никогда... — Я тоже, — Рюджин коснулась её щеки. — Мы разберёмся. Она осторожно сняла с Йеджи ночную сорочку. Та не сопротивлялась. Только смотрела на Рюджин широко раскрытыми глазами — доверчиво, испуганно, счастливо. Рюджин смотрела на неё — на её плечи, на грудь, на тонкую талию — и не могла поверить, что это происходит. Что Йеджи здесь. Что она позволяет. Что она хочет. — Ты красивая, — сказала Рюджин. — Самая красивая. — Ты говорила это в лесу, — Йеджи улыбнулась. — Помнишь? — Помню. И сейчас говорю. И буду говорить всегда. Она поцеловала её в плечо. В ключицу. В ложбинку между грудями. Йеджи выдохнула — тихо, прерывисто, и её дыхание обожгло Рюджин. — Рюджин, — прошептала она. — Пожалуйста. — Что? — Не останавливайся. Они двигались медленно, будто в танце. Руки Рюджин — грубые, шрамированные — скользили по телу Йеджи, изучая, запоминая. Губы Йеджи — мягкие, тёплые — оставляли следы на шее Рюджин, на её плечах, на её груди. Они дышали в унисон. Сначала тихо, потом громче. Потом — в такт движениям, которые становились всё быстрее, всё отчаяннее. Йеджи запрокинула голову, прикусила губу, чтобы не закричать — и Рюджин накрыла её рот поцелуем, заглушая стоны. Их тела переплелись. Их пальцы переплелись. Их сердца бились как одно. В какой-то момент Рюджин почувствовала, что Йеджи дрожит — крупной, судорожной дрожью, и прижала её крепче, удерживая, не давая разлететься на осколки. — Я здесь, — шептала она. — Я рядом. Я никуда не уйду. Йеджи не ответила. Она только прижималась ближе, вцеплялась в плечи Рюджин, оставляя на них следы своих ногтей. Они лежали в темноте, и дыхание Йеджи постепенно выравнивалось, но Рюджин чувствовала — что-то изменилось. Напряжение не ушло. Оно лишь сменило форму. — Ты ревнуешь, — тихо сказала Йеджи, не спрашивая, утверждая. — Да, — Рюджин не стала отрицать. — К кому? К Фредерику? Я же сказала... — Не только к нему, — перебила Рюджин. — Я ревную ко всем, кто видел тебя в этом доме. Кто говорил с тобой. Кто смотрел на тебя. Кто дышал с тобой одним воздухом, пока меня не было. Йеджи приподнялась на локте, заглядывая ей в лицо. В полумраке свечи глаза блестели — влажные, внимательные. — Ты говоришь так, будто я принадлежу тебе. — А разве нет? — Рюджин посмотрела на неё, и в её взгляде была такая тоска, такая боль, что Йеджи перехватило дыхание. — Ты никогда не говорила этого раньше, — прошептала она. — Я не умела, — Рюджин провела пальцами по её щеке, задержалась на губах. — Я умею только убивать, Йеджи. Меня учили держать меч, а не говорить о чувствах. Я знаю, как выживать в лесу, как терпеть голод, холод, пытки. Но я не знаю, как любить. Я не знаю, как быть с тобой. Я не знаю, как... — Тш-ш-ш, — Йеджи приложила палец к её губам. — Ты уже делаешь это. Ты здесь. Ты пришла через полстраны, через снег, через патрули, которые искали тебя. Это и есть любовь, Рюджин. Не слова. Поступки. Рюджин молчала, переваривая. — А что ты чувствовала когда увидела меня с ним? — спросила Йеджи. — Злость, — честно ответила Рюджин. — Жар в груди. Желание найти его и... — Убить? — закончила Йеджи. — Да, — Рюджин не отвела взгляд. — Я много убивала. Ты знаешь. — Знаю, — Йеджи коснулась шрама на её плече. — Расскажи. — О чём? — О том, как ты жила этот год. О том, как ты выжила. О том, кто делал тебе больно. Рюджин закрыла глаза. Воспоминания накатывали — не просились, не выбирали время. — Меня поймали через месяц после изгнания, — начала она тихо. — Патруль герцога. Они знали, кто я. Знали, что я была твоей стражей. Думали, я могу сказать что-то важное. — Что они делали? — голос Йеджи дрогнул. — Допрашивали, — Рюджин говорила ровно, будто не о себе. — Плетьми. Водой. Огнём. Несколько недель. Потом бросили в подвал и забыли. Я думала, что умру там. Голодная. Холодная. Одна. — Рюджин... — Я не умерла, — она открыла глаза. — Потому что думала о тебе. Каждый день. Каждую ночь. Твоё лицо. Твой голос. Твой смех. Это было единственное, что держало меня. Йеджи плакала — тихо, беззвучно, и слёзы катились по её щекам, падали на подушку. — Не надо, — прошептала она. — Не надо больше. — Ты спросила, — Рюджин убрала волосы с её лица. — Я ответила. — Я хотела знать правду, но... — Но она оказалась слишком горькой, — закончила Рюджин. — Я знаю. Моя жизнь — это боль, Йеджи. Кровь. Грязь. Смерть. Ты заслуживаешь большего. — Не смей, — Йеджи схватила её за плечи, встряхнула. — Не смей говорить, что я заслуживаю кого-то другого. Ты — единственный человек, который был добр ко мне. Единственный, кто видел во мне не принцессу, не разменную монету в играх отца, а меня. Просто меня. — Йеджи... — Я люблю тебя, — сказала она. Впервые. Вслух. Не шёпотом в ночи, когда казалось, что никто не слышит. — Я люблю тебя, Рюджин. И мне плевать на твои шрамы. Мне плевать, сколько ты убила. Мне плевать, что говорит герцог. Я люблю тебя. Рюджин смотрела на неё, и внутри что-то ломалось. Стены, которые она строила годами. Броня, которая спасала от боли. Всё рушилось под взглядом этих тёмных глаз. — Я тоже, — наконец сказала она. — Я люблю тебя. Я не знаю, как это называется, но это оно. Ты — единственная, ради кого я хочу жить. Они целовались снова — долго, жадно, не отпуская. Руки Рюджин скользили по спине Йеджи, ниже, ниже, задерживаясь на пояснице, на бёдрах. — Я хочу... — начала Рюджин и запнулась. — Что? — Йеджи отстранилась, глядя на неё. — Я не знаю, как это делается, — призналась Рюджин, и её щёки порозовели. — Между женщинами. Я... я никогда не... Йеджи улыбнулась — мягко, ободряюще. — Я тоже не знаю, — сказала она. — Но мы можем узнать. Вместе. Рюджин кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я боюсь сделать тебе больно, — прошептала она. — Ты никогда не сделаешь мне больно, — Йеджи взяла её руку и положила себе на живот. — Просто прикасайся. Как хочешь. Я скажу, если что-то будет не так. Рюджин медленно провела ладонью по животу Йеджи — вверх, к груди, вниз, к бедру. Кожа была мягкой, тёплой, гладкой — такой непохожей на её собственную, израненную, грубую. — Ты нежная, — сказала Рюджин. — Как шёлк. — А ты сильная, — Йеджи провела пальцами по её предплечью, по шрамам. — Как сталь. Рюджин наклонилась и поцеловала её в шею, в ямочку у ключицы, в плечо. Её губы скользили по коже Йеджи, медленно, неуверенно, но с таким трепетом, будто она касалась святыни. — Ты пахнешь жасмином, — прошептала Рюджин. — Это мои духи, — Йеджи улыбнулась. — Ты помнишь? — Я помню всё, что связано с тобой. Она спустилась ниже, целуя грудь Йеджи, сначала осторожно, потом смелее. Язык коснулся соска, и Йеджи выдохнула, выгибаясь навстречу. Рюджин повторила — снова и снова, втягивая в рот, всасывая, чувствуя, как Йеджи дрожит под ней. — Рюджин, — прошептала Йеджи, и её голос срывался. — Тебе нравится? — спросила Рюджин, поднимая голову. — Да, — Йеджи кивнула, и глаза её блестели. — Не останавливайся. Рюджин не остановилась. Она целовала её живот, бёдра, внутреннюю сторону колен. Она чувствовала запах Йеджи — острый, сладкий, пьянящий — и хотела большего. Хотела попробовать. Хотела узнать, какая она на вкус. Она раздвинула бёдра Йеджи и замерла, глядя на влажную плоть, которая блестела в свете свечи. — Я никогда... — начала она. — Я тоже, — прошептала Йеджи. — Но я хочу. Хочу, чтобы это была ты. Рюджин наклонилась и провела языком по влажным складкам. Йеджи вскрикнула — тихо, сдавленно, и её пальцы вцепились в волосы Рюджин. Вкус был странным — солёным, терпким, но не противным. Рюджин лизнула снова, теперь смелее, и Йеджи выгнулась, застонав. — Да, — прошептала она. — Пожалуйста, не останавливайся. Рюджин работала языком, сначала неумело, потом всё увереннее. Она лизала, всасывала, покусывала клитор, и Йеджи стонала громче, вцепившись в простыни, выгибаясь навстречу каждому движению. Рюджин чувствовала, как Йеджи дрожит, как её бёдра сжимаются вокруг её головы, как дыхание становится всё чаще, всё отчаяннее. — Сейчас, — прошептала Йеджи, и её голос сорвался. — Сейчас... Она кончила с криком, который заглушила подушка, и Рюджин чувствовала, как пульсация отдаётся у неё на языке, как сок Йеджи заливает её губы, подбородок, пальцы. Рюджин подняла голову, глядя на Йеджи — растрёпанную, мокрую, с закрытыми глазами. Она облизала губы, чувствуя вкус, и улыбнулась. — Ты сладкая, — сказала она. Йеджи открыла глаза и посмотрела на неё — с любовью, с удивлением, с благоговением. — Ты... — прошептала она. Рюджин легла рядом, притягивая её к себе. — Ты моя первая. — И последняя, — добавила Йеджи, утыкаясь носом в её шею. — И последней, — согласилась Рюджин. Они лежали в темноте, переплетённые, и Рюджин чувствовала, как тело Йеджи постепенно расслабляется, как дыхание выравнивается. — Рюджин? — позвала Йеджи, уже засыпая. — М? — Ты останешься до утра? — Может быть, — Рюджин поцеловала её в макушку. — Если ты захочешь. — Хочу, — прошептала Йеджи и улыбнулась, закрывая глаза. Рюджин смотрела на неё — красивую, желанную, свою — и чувствовала, как внутри разливается тепло, которого она никогда не знала раньше. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как они выживут. Не знала, сможет ли она защитить Йеджи от мужа, от герцога, от всего мира. Но сейчас, в эту минуту, это не имело значения. Потому что Йеджи была в её объятиях. И это было важнее всего. --- Рассвет Герцогский особняк. Комната Йеджи. За час до рассвета. Они лежали в обнимку, укрытые одним одеялом. Камин почти догорел, и в комнате стало прохладно, но Йеджи не чувствовала холода — рядом с Рюджин было тепло. Всегда было тепло. Рюджин смотрела в потолок, перебирая волосы Йеджи. Она не спала. Не могла. Каждая секунда рядом с Йеджи была драгоценной, и она не хотела тратить их на сон. — Ты не спишь, — сказала Йеджи, не открывая глаз. — Не могу, — ответила Рюджин. — Почему? — Боюсь, что если засну, то проснусь одна в лагере. А это был просто сон. Йеджи подняла голову и посмотрела на неё. — Это не сон, — сказала она. — Я здесь. Я настоящая. — Докажи. Йеджи улыбнулась и поцеловала её — долго, медленно, смакуя каждое мгновение. Рюджин ответила, прижимая её ближе, как будто хотела вжать в себя, сделать частью своего тела. — Хватит? — прошептала Йеджи, отрываясь. — Никогда не хватит, — Рюджин покачала головой. Они замолчали. Где-то за окном крикнула птица — первая, утренняя. Рюджин вздохнула. — Мне пора, — сказала она. Йеджи замерла. — Что? — переспросила она. — Сейчас? Ещё темно. — Скоро рассвет, — Рюджин села на кровати, нашаривая рубаху. — Если меня увидят здесь, тебе будет хуже. А я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. — Мне уже хуже, — Йеджи села рядом, схватила её за руку. — Ты уходишь. А я остаюсь. И я не знаю, когда увижу тебя снова. — Я вернусь, — Рюджин повернулась к ней. — Обещаю. — Ты уже обещала. В прошлый раз. — И я вернулась. Вернусь и снова. Она натянула рубаху, потом куртку, потом плащ. Каждое движение было резким, быстрым — она боялась, что если замешкается, то не сможет уйти. Йеджи смотрела на неё. Глаза блестели от слёз. — Не плачь, — Рюджин подошла и коснулась её щеки. — Пожалуйста. Я не вынесу твоих слёз. — Тогда не уходи. — Я должна. — Зачем? — Чтобы вернуться навсегда, — Рюджин поцеловала её в лоб. — Скоро. Я обещаю. Она направилась к двери. — Рюджин, — окликнула её Йеджи. — Да? — Я люблю тебя. — Я знаю, — Рюджин обернулась. — Я тоже. Очень сильно. Она выскользнула в коридор, и дверь закрылась. Йеджи осталась одна. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на дверь. В комнате всё ещё пахло Рюджин — кожей, металлом, холодным ветром. Йеджи вдохнула этот запах и заплакала. Тихо. Чтобы никто не услышал. --- Часть 33. Утро Герцогский особняк. Комната Йеджи. Два часа спустя. Солнце уже взошло, когда в дверь постучали. Йеджи лежала на кровати, укрытая одеялом, и смотрела в потолок. Она не спала. Не могла. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела Рюджин — её лицо, её руки, её глаза. — Войдите, — сказала она. Голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. Дверь открылась. На пороге стоял Фредерик. Он был в домашнем халате, с небрежно завязанными волосами — видимо, только что встал. В руках он держал поднос с завтраком — чай, тосты, варенье. — Доброе утро, — сказал он, входя. — Я подумал, что ты, может быть, захочешь позавтракать в постели. Йеджи села, поправляя сорочку. — Спасибо, — сказала она. — Но ты не обязан. — Я знаю, — Фредерик поставил поднос на столик у кровати. — Но ты моя жена. Даже если только на бумаге, я должен о тебе заботиться. Он посмотрел на неё внимательно. На покрасневшие глаза. На взлохмаченные волосы. На то, как она кутается в одеяло, хотя в комнате тепло. — Ты плакала, — сказал он. — Нет, — Йеджи отвернулась. — Йеджи. — Я сказала — нет. Фредерик помолчал. Потом сел на край кровати. — Ты не обязана мне говорить, — сказал он. — Но если захочешь — я здесь. Йеджи посмотрела на него. В его глазах не было насмешки. Не было злорадства. Только тихая, спокойная забота. — Я не могу, — сказала она. — Что? — Сказать. Не могу. Фредерик кивнул. — Хорошо, — он встал. — Тогда я пойду. Оставлю тебя одну. Но если что-то понадобится — ты знаешь, где меня найти. Он направился к двери. — Фредерик, — окликнула его Йеджи. Он обернулся. — Спасибо, — сказала она. — За завтрак. За... за всё. — Не за что, — он усмехнулся. — Мы же семья. Даже если странная. Он вышел и закрыл дверь. Йеджи осталась одна. Она смотрела на поднос с завтраком — на пар над чашкой чая, на золотистые тосты, на варенье в хрустальной вазочке. Всё это было так нормально, так обыденно. Как будто прошлой ночи не случилось. Но она случилась. Йеджи взяла чашку, поднесла к губам и улыбнулась. «Она вернётся, — подумала Йеджи. — Я буду ждать. Я всегда буду ждать». --- Герцогский особняк. Улица. То же утро. Рюджин стояла в кустах у забора и смотрела на окно комнаты Йеджи. Она видела, как зажёгся свет. Как чья-то тень прошла мимо — мужская, высокая. Фредерик. Она сжала зубы. «Не ревнуй, — приказала она себе. — Она твоя. Он никто». Но ревность всё равно жгла изнутри. Рюджин отвернулась и пошла прочь. Она шла быстро, не оглядываясь. Через двор, через калитку, в переулок. Всё дальше от особняка. Всё ближе к лагерю. «Я вернусь, — думала она. — Я вернусь и заберу её. Навсегда». Она не знала, сколько времени это займёт. Месяц. Год. Десять лет. Но она знала — она сделает это. Потому что Йеджи стоило ждать. Потому что любовь стоила всего.