3.
14 апреля 2026 г., 23:55
Тэхён поправляет указательным пальцем дужку очков на переносице и сильнее сжимает оплётку руля правой рукой. Боковым зрением видит, как тонкие пальцы Чонгука снова — в четвёртый раз за последние десять минут, мазохист хренов — тянутся к передней панели магнитолы. Салон мгновенно заполняется громким гитарным скрежетом и тяжёлыми барабанами.
Он выдерживает паузу в пару секунд, сохраняя каменное лицо, а затем коротким движением переключает волну обратно. Тяжёлый рок сменяется лёгким, ритмичным поп-хитом с обилием синтезаторов. Тэхён тут же возвращает левую руку в открытое окно, подставляя локоть встречному потоку воздуха. Прохладный ветер бьёт в лицо, шевеля волосы на макушке, но Тэхён всё равно чувствует, как в салоне закипает чужое возмущение. Чонгук уже подаётся всем корпусом вперёд, его рука замирает в паре сантиметров от регулятора громкости.
Тэхён, не поворачивая головы и продолжая смотреть на освещённую фарами разметку, чеканит:
— Послушай меня внимательно, бунтарь комнатный: если ты ещё хоть раз прикоснёшься к этому радио без моего разрешения, я остановлю машину и высажу тебя прямо здесь, посреди этого соснового леса. До ближайшего придорожного мотеля пойдёшь пешком километра три, распевая свои гимны волкам. Ты меня понял?
Чонгук тут же с силой откидывается на спинку пассажирского сиденья. Он плотно скрещивает руки на груди.
— Это невозможно слушать в здравом уме, Тэхён. У меня уши начинают болеть от этого розового сиропа, — ворчит Чонгук, дёргая плечом. — Как ты вообще умудряешься не заснуть под это за рулём? Это же музыка для лифтов или супермаркетов.
— Это твои завывания с перегруженными электрогитарами невозможно слушать дольше минуты. От такой вибрации эта старая колымага развалится быстрее, чем у нас закончится бензин в баке. Так что сиди тихо и пытайся поймать ритм.
— Я серьёзно! — Чонгук поворачивается к нему всем корпусом, задевая коленом рычаг переключения передач. — Полное отсутствие музыкального вкуса — это серьёзный диагноз. Тебе лечиться надо, а не людей по всей стране возить. Это же просто стыдно — слушать такое в наше время!
Тэхён на секунду отрывается от дороги, сверкнув глазами. Внутри — вопреки логике и здравому смыслу — разливается странное удовольствие от этой бессмысленной перепалки. Он слегка скалится в победной улыбке:
— Запоминай: моя машина — мои правила. Тебе что-то не нравится? Выход находится справа от тебя, дверь открывается просто.
Чонгук буквально вспыхивает от этих слов. Он начинает ёрзать на сиденье, заставляя пружины под обивкой скрипеть.
— Это нечестно, — громко заявляет он, отворачиваясь к боковому окну. — Ты просто нагло пользуешься своим положением водителя. Ты настоящий тиран, Ким Тэхён.
Тэхён мельком мазнул коротким взглядом по его профилю. Чонгук изо всех сил пытается изображать из себя смертельно обиженного человека, он даже прижимается щекой к стеклу двери и выставляет в сторону Тэхёна упрямый локоть, но — он мысленно материт себя за эту наблюдательность — замечает одну мелкую деталь: правая нога парня всё равно начинает ритмично отстукивать такт той самой «сиропной» попсы прямо по резиновому коврику. Чонгук делает это неосознанно, попадая точно в басовую линию песни. Это зрелище вызывает странный подъём сил: видеть, как суровый аскет и жертва католического воспитания капитулирует перед дурацкой песней из радиоприёмника. Глупо, но так хорошо.
Прошло всего два дня, а Тэхён уже чувствует, что его привычный внутренний ритм окончательно сбился. Это странное ощущение: за несколько лет кочевой жизни он привык, что всё пространство салона принадлежит только ему, а единственным звуком в дороге был шум покрышек по асфальту. Теперь же на соседнем сиденье материализовался Чонгук, а вместе с ним — вечный бардак из разбросанных кассет без подкассетников и ворох невысказанных претензий, которые буквально висят в воздухе.
За эти сорок восемь часов они успели промчаться через туманные участки Сораксана, где Тэхён постоянно крутил ручку обогревателя, и затеряться в узких улочках Кёнджу. Тэхён до сих пор едва сдерживает усмешку, когда вспоминает их остановку в маленьком традиционном мотеле. Крошечная, сморщенная как изюм бабуля-хозяйка что-то громко причитала на диалекте и буквально тащила парня в сторону общественной сауны на первом этаже. Тэхён сидел во влажном парнике и едва не давился смехом, наблюдая, как пунцовый от смущения Чонгук пытается прикрыться крохотным полотенцем. Бабка с силой тёрла его спину жёсткой мочалкой, приговаривая, что нужно смыть «грехи дорожной пыли», а Чонгук только жалобно косился на Тэхёна, не смея перечить старшей.
Собеседник из Чонгука, если быть до конца честным, просто невыносимый. Он может три часа молчать, уставившись в окно, а потом внезапно выдать такую мрачную тираду о несправедливости мироустройства, что хочется нажать на тормоз и выставить его прямо на обочину. Но Тэхёну — и это пугает его самого при каждой мысли об этом — этот непредсказуемый ритм их общения начинает нравиться.
Чонгук постоянно просит остановиться. Тэхён уже сбился со счёта, сколько раз за день он выжимает сцепление и жмёт на тормоз. Чонгук вылетает из салона, едва машина успевает замереть, и несётся к какому-нибудь обрыву или к старой деревенской хижине. Он вскидывает свою побитую камеру, щурится и ловит кадры. Фотографирует всё подряд: облезлых деревенских псов, кривые сосны, на которые Тэхён раньше и взгляда бы не бросил, или то, как солнечный свет под определённым углом падает на серую разбитую черепицу крыш.
Первое время Тэхён даже не выходил из машины. Он просто курил в приоткрытое окно, стряхивая пепел на дорогу, и наблюдал за этими метаниями. А потом поймал себя на том, что сам высовывается по пояс из окна, следя за тем, как Чонгук замирает в нелепой позе, затаив дыхание перед нажатием кнопки спуска. Когда Чонгук возвращается на сиденье, он может долго сидеть и перебирать в уме будущие снимки, глупо и очень искренне улыбаясь самому себе. Если они не успели за последние полчаса снова сцепиться из-за громкости радио или выбора поворота, Чонгук иногда показывает ему проявленные ранее фотографии.
Тэхён снова думает об этом, пока паркуется. Прошло часа три с последней остановки. Чонгук успел немного покемарить, смешно уткнувшись носом в воротник своей кофты, а потом долго возил простым карандашом в своём альбоме, то и дело стирая неудачные линии подушечкой большого пальца.
— Мы на заправке, — произносит Тэхён, постукивая пальцами по рулю. — Твой желудок ещё не подает сигналов о помощи? Хочешь, я схожу куплю чего-нибудь перекусить? Там в витрине видны какие-то сэндвичи в пластике.
Чонгук даже не поворачивает головы в его сторону. Он продолжает сверлить взглядом тёмные сосны за лобовым стеклом. Его пальцы при этом дробно барабанят по плотной обложке альбома. Всё ещё переваривает их утреннюю стычку из-за переключённой радиостанции.
— Ничего я не хочу, — бурчит Чонгук. — У меня вообще нет никакого аппетита. Иди один.
Тэхён фыркает, поправляет в зеркале заднего вида взлохмаченную чёлку и вдруг подаётся всем телом вбок. Он щёлкает Чонгука по самому кончику носа — тот вздрагивает, сердито сморщившись, — и широко улыбается.
Тэхён говорит с явной долей издёвки, растягивая слова:
— Ой, ну вы только посмотрите на него. Обижаться он вздумал, серьёзный какой. Смотри мне, Чонгук, до самого вечера больше никаких остановок и «стоп-кранов» не будет. В следующем мотеле, если нам повезёт, будут только ржавые автоматы с засохшими сэндвичами пятилетней давности. Будешь потом сидеть, грызть этот пластик и вспоминать мой добрый совет.
Чонгук отворачивается к боковому окну, буквально впечатываясь лбом в стекло и выставляя Тэхёну колючий затылок.
— Ничего я не буду вспоминать. Переживу как-нибудь. Оставь меня уже в покое, — бурчит он в стекло, отчего оно запотевает от его дыхания.
Тэхён только пожимает плечами, выуживает из заднего кармана потёртый кошелёк и хлопает дверцей, выходя наружу. Он обходит машину. Придирчиво осматривает пыльный кузов, выискивая новые царапины от вылетающих из-под колёс камней — дороги в этой глуши представляют собой одно сплошное издевательство над подвеской. Убедившись, что колёса на месте, он направляется к ярко освещённому магазинчику при заправке.
Тэхён быстро лавирует между узкими полками, заваленными горами сухарей и рядами подозрительно ярких леденцов в банках. Он останавливается у кассы, за которой откровенно скучает парень в кепке, и выкладывает кошелёк на липкую стойку.
— Мне восьмой бак до полного. Девяносто второй, — бросает он, вытаскивая несколько купюр.
— Восьмой бак... принято, — кассир лениво щёлкает пластмассовыми кнопками старого аппарата, не отрывая взгляда от пузатого монитора. — Пятнадцать тысяч вон. Что-то ещё брать будете?
Тэхён скользит взглядом по застеклённой витрине с готовой едой, косясь на окно. Его машину отсюда видно отлично: Чонгука за бликующим на свету стеклом почти не разглядеть, но он-то кожей чувствует, что парень сейчас наверняка украдкой косится на дверь магазина.
— Да. Давайте два хот-дога с горчицей. Только один упакуйте с собой в фольгу поплотнее. И пачку сигарет.
— Двадцать две тысячи четыреста вон вместе с бензином, — парень протягивает чек и пакет, на дне которого лежат монеты сдачи. — Удачной дороги.
Тэхён замирает у самых стеклянных дверей, почти по-шпионски пряча тёплый свёрток за спиной, и быстрым шагом направляется к машине. Пока пистолет в баке с глухим щелчком отмеряет литры бензина, глаза Тэхёна невольно косятся в салон: Чонгук всё так же сидит неподвижно, низко склонившись над своим альбомом. Он с таким остервенением чиркает карандашом по бумаге, что Тэхён почти уверен — там скоро появится дырка.
Закончив с заправкой, Тэхён запрыгивает на водительское сиденье. Он небрежным жестом бросает новую пачку сигарет на приборную панель, рядом с кучей старых чеков, и заводит мотор. Отъезжает на самый край заправочной площадки, чтобы не мешать другим.
Тэхён делает музыку чуть громче — из динамиков несётся какая-то прилипчивая попсовая жвачка — и с нарочитым удовольствием впивается зубами в горячий хот-дог. Чонгук заметно дёргается. Он бросает короткий взгляд на еду и тут же утыкается обратно в альбом, делая вид, что крайне занят штриховкой. Тэхён даже не оборачивается в его сторону. Он медленно жуёт, глядя на пустое шоссе, но боковым зрением чётко фиксирует каждое микродвижение соседа.
Когда на нижней губе Тэхёна проступает жёлтая капля горчицы, а по салону разносится очередной громкий хруст свежей булки, Чонгук ломается во второй раз. Его ноздри трепещут, ловя аппетитный запах жареного мяса. Тэхён упорно держит серьёзное, почти безразличное выражение лица, хотя с каждой секундой сдерживать смех становится всё сложнее. На третий раз Чонгук сдаётся окончательно. Он с сухим стуком закрывает альбом и, по-прежнему не глядя на Тэхёна, уставляется прямо перед собой.
— Слушай... — начинает он негромко, прочищая горло. — А можно мне... ну, один раз укусить? Просто попробовать, что это за дрянь. Я вообще-то не голодный. Просто укусить. Один раз.
Тэхён расплывается в довольной улыбке. Он проглатывает очередной кусок, облизывает губы и наконец поворачивается к парню.
— Ого, целых две минуты цельных продержался! Это твой личный рекорд, поздравляю. Я искренне рад, что с каждой нашей новой остановкой твоё ослиное упрямство тает всё быстрее и быстрее.
— Вообще-то…
— На, ешь уже, «не голодный», — тянется рукой за спину, нащупывая на заднем сиденье среди вороха второй свёрток.
Чонгук от этого буквально расцветает на глазах. Он торопливо принимает свёрток, разрывает фольгу наполовину и, вдыхая густой аромат сосиски и горчицы, впервые за весь этот долгий день улыбается.
С набитым ртом произносит примирительным тоном:
— Ладно. Я согласен слушать твою попсу... но давай хотя бы делать это по очереди? Одну песню выбираю я, следующую — ты. Идёт?
Дорога из Кёнджу оставила неприятный привкус липкой, непреходящей тревоги. Старая газета на заднем сиденье — Тэхён проклинает того мужика, который всучил её вместе со сдачей — кричит жирным чёрным заголовком о таинственной пропаже «студента Чона».
В Пусане они в итоге застряли. Этот огромный город-порт быстро затянул их, заставив задержаться здесь гораздо дольше, чем они планировали изначально. Тэхён решил подстраховаться на всякий случай: сбережений в его заначке под обшивкой вполне хватило бы ещё на пару-тройку провинций, но он упрямо брал дополнительные ночные смены по разгрузке рыбы в порту. От него теперь постоянно пахнет чешуёй, но он готов терпеть, лишь бы кошелёк не похудел в самый неподходящий момент, если придётся резко рвать с места.
Чонгук в Пусане заметно оживился. Каждый вечер, когда они возвращаются в свой мотель с видом на огромные железные портовые краны, он зависает у самого порога. Чонгук до крови кусает губы и начинает негромко канючить: «Ну давай ещё один денёк побудем здесь, пожалуйста». Тэхён — разумеется, делая вид, что это исключительно его прагматичное и взвешенное решение — каждое утро выдумывает очередную «логичную» причину, чтобы остаться. То говорит, что левое переднее колесо якобы немного спускает, то заявляет, что погода сегодня совершенно не подходит для дальней трассы.
Чонгук про газетные ориентировки молчит. Ни слова об этих новостях, ни тени страха на лице во время их вечерних променадов по набережной, будто его и не ищет сейчас половина полиции страны. Но Тэхён всё видит и замечает: маленькая пластиковая баночка с лекарствами в рюкзаке парня постепенно пустеет. Звук таблеток, бьющихся о стенки при ходьбе, с каждым днём становится всё более звонким. Это пустой звук, который Тэхёну совсем не нравится.
Они сидят в душной забегаловке у самого берега. Тэхён размешивает ложкой кофе в тонком пластиковом стаканчике, внимательно поглядывая на Чонгука.
— Я тут смотрел карты и маршруты. Завтра на самом рассвете уезжаем подальше от побережья, вглубь страны. Мы и так тут слишком сильно пустили корни, — говорит, наблюдая за реакцией.
Чонгук обхватывает горячий стакан обеими ладонями, подносит его к самому лицу и делает один большой глоток. Лицо его искажается от неприятного вкуса: он сильно морщится, шмыгает носом, а губы плотно сжимаются в линию. Кофе здесь пережжённый, горький, настоящий яд для желудка.
— Ладно, — коротко отвечает он.
Тэхён внимательно следит за тем, как парень, явно превозмогая отвращение, продолжает маленькими глотками цедить эту бурду. Он подметил эту странную черту ещё неделю назад: Чонгук молча пьёт абсолютно любой кофе, который ему принесут в общепите — горький, остывший, кислый — и при этом не издаёт ни одного звука протеста. Никаких споров с официантами, никаких капризных «я это не буду».
И это кажется Тэхёну чертовски странным на фоне того, как яростно этот парень отвоёвывает своё право включать рок в машине. С Тэхёном он ведёт себя как колючий, ощетинившийся ёж, а с остальным миром — как какая-то безвольная тень, привыкшая покорно принимать всё, что ей дают. Тэхёна это напрягает. Такое чувство, что Чонгук может постоять за себя только перед ним, а перед остальными он как открытая книга.
— Чонгук, да вылей ты его на хрен в раковину, — Тэхён тянется к его стакану, но парень не отдаёт. — Я тебе сейчас пойду нормального виноградного сока в банке куплю. Или сахара.
Чонгук только упрямо качает головой, не отрывая взгляда от мутной коричневой жижи в стакане.
— Всё хорошо, правда. Не надо тратить лишние деньги на всякую ерунду, — тихо произносит он и делает ещё один глоток, зажмурившись.
Тэхён переводит взгляд на разложенную между ними бумажную карту. Она уже совсем старая, протёртая на сгибах до дыр. Раньше он никогда не заморачивался: просто заводил мотор, втыкал первую передачу и ехал туда, куда светили фары, пока бензин не подходил к концу. Но сейчас всё ощущается иначе. В салоне теперь не только его дорожная сумка, но и живой человек.
— Послушай. Раньше я вообще не думал о маршрутах, жил одним днём, — Тэхён делает паузу, внимательно вглядываясь в бледное лицо. — Но сейчас… нам стоит хотя бы примерно набросать на бумаге, куда мы двинем завтра. Чтобы не наматывать круги по одному и тому же району.
Чонгук поднимает голову от своего стакана. Он просто смотрит на Тэхёна своими большими глазами, в которых отражаются тусклые лампы забегаловки. Взгляд у него какой-то отсутствующий, сонный.
— Ты вообще понимаешь, что мы сейчас делаем? Мы занимаемся тем, чтобы твои правильные родители и их ищейки нас не вычислили. Ты это осознаёшь?
Чонгук опускает голову обратно. Пальцы начинают перебирать складки на рукаве кофты, вытягивая нитку, а потом он принимается чесать бледную щеку. Кожа под его ногтями быстро розовеет.
— Понимаю. Всё в порядке, Тэхён-а, — тихо говорит он. — Ты ведь меня не похищал, верно?
— Да, но…
— Я сам открыл дверь и ушёл из дома. И родители это прекрасно знают. Кроме того… — он отворачивается к большому окну, провожая взглядом стайку шумных туристов в ярких панамах и с камерами на шеях. — Гордость моего отца никогда не позволит ему вынести это на публику. Он никогда не признаётся ни себе, ни тем более Господу, что его сын сбежал из-за его «праведного» воспитания. Эти двое будут просто сидеть в своей идеально прибранной гостиной и ждать. Сегодня, завтра, через год. Будут делать вид перед соседями, что я просто «задержался».
— И что, часто ты вот так сбегал из дома?
— В десять лет — я два дня прятался на чердаке школы. В пятнадцать — просто сел на первый автобус и доехал до самой границы округа, пока деньги на карманные расходы не кончились. В семнадцать — жил в круглосуточной городской библиотеке целую неделю, спал между стеллажами. И вот теперь… в девятнадцать. С тобой.
Люби меня — назло Ему,
Тэхён с силой утапливает педаль газа в пол. Машина взрыкивает, и они на скорости вырываются на абсолютно пустое шоссе. С одной стороны до самого горизонта расстилается выжженное солнцем поле, а с другой — ослепительная синева Японского моря, которая невыносимо слепит глаза даже через лобовое стекло. Тэхён выкручивает ручку громкости на магнитоле до максимума, и салон заполняет синтетический поп-хит, который крутят сейчас по всем радиостанциям. Тэхён начинает колотить ладонями по рулевому колесу в такт быстрым барабанам: — Давай, Чонгук! Это же классика девяностых! Ну же, подпевай, не будь занудой. — Это не классика, а шум. — Спустя время и шум назовут шедевром. Вроде девяносто седьмой год на улице, а ощущение такое, что я пытаюсь развеселить памятник. Включайся, пока эта «не классика» не закончилась. Чонгук вцепляется пальцами в край своего сиденья, испуганно мечется между стрелкой спидометра и пустой серой лентой дороги впереди. — Сбавь скорость! — кричит он, пытаясь перекрыть музыку. — Нас же прижмут к обочине раньше, чем этот припев закончится. Ты вообще на стрелку смотришь? Мы летим! Тэхён только хохочет, дожидаясь момента, когда песня заходит на второй круг. Он на секунду убирает правую руку с руля, снимает со своего лица очки и, подавшись вбок, нацепляет их на переносицу совершенно опешившего Чонгука. — Никто нас здесь не остановит. Тут на десять миль вокруг только мы, дорога и голодные чайки. Давай, пой! Или я сейчас включу этот трек на повтор и буду крутить его до самого рассвета. Чонгук поправляет съехавшие на самый кончик носа очки — они ему явно велики, дужки болтаются, и это выглядит до чёртиков нелепо. Он смотрит на Тэхёна через затемнённые стёкла и вдруг начинает негромко, а потом всё громче и увереннее выводить мелодию припева. — Ага! — Тэхён буквально взрывается восторженным криком, едва не бросая руль. — Поймал тебя. Ты же знаешь этот текст слово в слово. Тот вспыхивает. А щёчки становятся пунцовыми. Он машет на Тэхёна свободной рукой и пытается изобразить на лице праведный гнев, хотя его полностью выдают мелко подёргивающиеся в улыбке уголки губ. — Нет-нет! Это вообще ничего не значит! — выкрикивает он в ответ. — Знать слова этой тупой музыкальной жвачки и любить её — это вообще не одно и то же! Я просто... я просто запомнил её случайно, пока ты мне уши две недели подряд полировал. Тэхён поворачивает руль, притормаживая перед крутым изгибом дороги. Здесь серые скалы начинают подступать к самому асфальту, сужая пространство. Он искоса поглядывает на Чонгука — тот всё ещё не снял его очки. Парень старательно сжимает губы, пытаясь сдержать улыбку, и упрямо качает головой, делая вид, что музыка ему безразлична. Но Тэхён видит: его указательный палец на колене продолжает ритмично отбивать такт. — Просто признай это уже, Чонгук. Ты тайно обожаешь мой вкус в музыке, — Тэхён усмехается, поправляя зеркало заднего вида. — Ты уже одной ногой в моём фан-клубе. Просто боишься признаться своему суровому року, что он всухую проиграл этой сладкой попсе. — Нет. — Да брось, в этом нет ничего криминального. Просто признайся. — Только через мой труп. — Значит, это лишь вопрос времени.люби, пока ещё мы есть.
Тэхён сидит на примятой, уже начавшей желтеть траве, вытянув ноги. Впереди небольшая деревушка, которую они только что проехали: пара десятков домиков с черепичными крышами и пыльная дорога. Он зажимает между губами фильтр сигареты и, чуть нахмурившись, принимается отряхивать штаны. Сзади раздаётся тяжёлый хлопок — это Чонгук вылез. Тэхён не оборачивается, но по звуку понимает: парень не в духе. Слышно, как на заднее сиденье с глухим стуком летит альбом. Чонгук что-то неразборчиво ворчит. Тэхён не выдерживает и тихо усмехается, заходясь в коротком сухом кашле от затянутого дыма. Он переводит взгляд на окраину деревни, где кучка босоногих детей с криками бесится у низкого забора, гоняя друг друга по кругу. — Опять тень не даётся? — Тень, — Чонгук буквально выплёвывает это слово, подходя ближе. — Ты когда-нибудь думал, какой это абсурд? Мы берём кусок графита и пытаемся зафиксировать им отсутствие света. Но у меня это выглядит либо как пятно мазута, либо как какой-то невнятный призрак. Я смотрю на лист и чувствую, как эта мазня из меня все силы высасывает. Просто ненавижу это. Чонгук с размаху падает на траву рядом, сминая стебли. Он тут же морщит нос от едкого табачного запаха и демонстративно отворачивается. Тэхён, заметив это движение, отводит руку с сигаретой в сторону, чтобы дым не летел парню в лицо. — Чонгук, хочешь одну мысль? — Если ты сейчас опять начнёшь шутить над тем, как я рисую, я просто встану и уйду в ту деревню пешком, — Чонгук смотрит на него исподлобья, принимаясь с ожесточением оттирать серые пятна с ладоней о траву. — Ненавидеть тень — это почти то же самое, что злиться на собственное отражение в грязной луже, — замечает Тэхён, полностью игнорируя предупреждение. — Звучит, конечно, глубоко, но на деле — абсолютно непрактично. — Да не в практичности дело. Просто… — Чонгук замолкает, разглядывая свои ногти. — Ты когда-нибудь чувствовал себя так, будто застрял в лифте? Двери заклинило, он никуда не едет, а дурацкая музыка из динамика продолжает играть. И тебе от неё тошно. — Было дело. Меня тогда на работе оштрафовали за опоздание, — Тэхён стряхивает пепел прямо на землю, едва заметно улыбаясь своим воспоминаниям. — Да ты… — Чонгук закатывает глаза. — При чём тут твои штрафы? Я тебе про ощущение, про внутреннее. Реальность тут вообще ни при чём. — А, ты про то, что мир крутится сам по себе, а мы в нём никак и ничего не меняем? — Тэхён подтягивает колено к подбородку, становясь чуть серьёзнее. — Именно. Тебе разве не обидно от этого? Что есть ты, что нет тебя — факты не меняются. По сути, ты просто бесполезен. Кусок мяса, который переводит кислород. Тэхён затягивается последний раз и тушит окурок о подошву ботинка. — Знаешь, когда человек осознаёт, что он «бесполезен», у него начинается пунктик на результате. Люди начинают лихорадочно учиться, пахать, пытаться что-то там «создать», лишь бы оставить после себя хоть какую-то зацепку. Чтобы кто-то помнил: да, он существовал. А теперь посмотри на этот закат, — он указывает рукой на небо, которое окрасилось в ядовито-оранжевый и розовый. — Кому он «полезен»? Он просто происходит. И его любят. Просто за то, какой он сейчас. — Закат — это природа, — упрямо бурчит Чонгук, обхватывая колени руками и пряча в них подбородок. — А я человек. У меня должна быть цель, понимаешь? Ориентир. Если я не могу передать эту чёртову тень на бумаге, значит, меня нет. Я — пустое место. — А что, если у человека вообще нет цели? Если его ни черта не интересует? Он что, по-твоему, бесполезный вдвойне? — делает небольшую паузу, ловя взгляд Чонгука. — Послушай, человека можно любить просто за то, что он есть. Не за его «полезность» миру или крутые рисунки. Иногда самого факта твоего существования достаточно, чтобы кто-то другой чувствовал себя в порядке. Ты можешь быть полезен уже тем, что ты здесь. Чонгук отводит взгляд от своих рук. — Ладно. Может, ты и прав. В какой-то степени. — Ого. Ты что, согласился со мной? Впервые в жизни? — Тэхён начинает преувеличенно хлопать себя по карманам куртки, делая вид, что в панике ищет ручку. — Так, куда там записать эту дату? Чонгук признал мою правоту! Чонгук всё-таки улыбается, хоть и пытается это скрыть, утыкаясь лицом в колени. — Иди ты… — Срочно в газету. — А тень я всё равно запорол. Рисунок — в мусорку. Терпеть не могу такие моменты. Сразу кажется, что и жизнь свою я так же бездарно трачу. Ненавижу. Тэхён переводит взгляд на дорогу. Вдалеке какая-то бабушка в поношенном фартуке машет руками, загоняя шумных детей с полянки во двор. Им тоже пора ехать. — Если ты будешь ненавидеть свою жизнь, она, скорее всего, ответит тебе тем же. Но если ты её хотя бы разок полюбишь — ну, со всеми этими кривыми тенями и испорченной бумагой — она тоже может подкинуть тебе порцию счастья. Просто в ответ. Чонгук молчит. Тэхён боковым зрением ловит, как тот начинает медленно сканировать всё вокруг: сначала рассматривает свои испачканные пальцы, потом переводит взгляд на потрёпанные носки кроссовок и сухую траву между ними. Он долго залипает на закатное солнце, которое уже почти спряталось за горизонт, и на детей — те всё ещё носятся вдалеке. Наконец, Чонгук издаёт короткий смешок, больше похожий на выдох. — Любить тень, которая никак не выходит на бумаге, — произносит Чонгук, ковыряя ногтем какой-то корешок. — Это, знаешь, максимально сложно. Почти невыполнимо. — А ты как хотел? — Тэхён закидывает голову назад. — Самые важные вещи в жизни всегда идут через одно место. Иначе какой в них смысл, если всё даётся по щелчку пальцев? Чонгук резко поворачивает голову в его сторону. — То есть, по-твоему, в простых вещах смысла вообще нет? — Так, всё, тормози. Это же была просто красивая фраза, Чонгук! — Тэхён с улыбкой морщится, чувствуя, как парень начинает привычно докапываться до слов. — Хватит мне мозг выносить. — Нет, ты мне ответь. Разверни мысль, — Чонгук не унимается. Он переворачивается всем корпусом, елозит по траве, подминая её под собой, и в итоге усаживается по-турецки, сложив руки на коленях. — Получается, всё простое — это бесполезность? Еда, сон, вот эта трава? Тэхён тихо смеётся, качая головой. Он упирается ладонями в землю и рывком встаёт, чувствуя, как затекли мышцы за время посиделок. Он принимается отряхивать джинсы сзади. — Смысл можно накопать в чём угодно, если у тебя есть на это лишнее время и желание, — Тэхён смотрит на него сверху вниз, прищурившись. — Даже в той траве, на которой ты сейчас сидишь и задницу морозишь. Без таких простых штук жизни бы вообще не было. — Ну вот! — Чонгук победно вскидывает указательный палец. — Самое логичное, что ты сказал за день. Тогда почему ты задвигаешь только про сложности? Тэхён игнорирует его выпад и кивает в сторону их машины. — Пошли уже в машину, — он демонстративно хлопает себя по животу. — У меня там уже всё сводит, я есть хочу просто нереально. Найдём какую-нибудь забегаловку по пути. Чонгук продолжает сидеть на месте, задрав голову и глядя на Тэхёна с прищуром. — Ну уж нет. Ты сначала признай, что сказал бред про «сложные вещи». Давай, скажи это, — он довольно улыбается, видя, как Тэхён начинает терять терпение. — Знаешь что? — Тэхён делает вид, что разворачивается и уходит к водительской двери. — Ты сейчас пешком пойдёшь. Вот прямо отсюда, через все эти поля. Гарантирую: у тебя сразу появится и чёткая цель, и офигенная полезность. Будешь идти и думать о смысле жизни. Чонгук наконец вскакивает, быстро отряхивает ладони друг об друга, поднимая маленькое облако графитовой пыли, и бросается вдогонку. — А может, тогда вместе пешком пойдём? — Чонгук делает широкий жест рукой в сторону темнеющего горизонта, где небо уже окрасилось в глубокий чернильный цвет. — Прямо по этой дороге. Будем идти, пока ноги не отвалятся, и вместе мечтать о чём-нибудь великом. Ну, как тебе план? Тэхён замирает на секунду, держась за край открытой двери. — Садись уже. А то твои мечты закончатся тем, что мы оба заснём в этом кювете от голодной смерти. Чонгук ещё пару секунд стоит на обочине, глядя на пустую дорогу, словно и впрямь прикидывая маршрут, а потом всё-таки тянет за ручку пассажирской двери. — Ну вот, — ворчит Чонгук, усаживаясь поудобнее. — Весь момент испортил своей приземлённостью. — Поехали уже. Мечтать будем по пути, под музыку. Под мою. — Да ну нет…Я стану всем, что запрещали, чтобы ты больше не молился.
Ближе к позднему вечеру они останавливаются у придорожного лотка. Тэхён забрасывает на заднее сиденье шуршащий пакет с тёплыми рисовыми лепёшками и вяленой рыбой. От свёртка по салону тут же расплывается честный запах моря и соли. Сил сидеть за рулём почти не осталось, в плечах поселилась тупая тяжесть, но до мотеля нужно дотянуть ещё пару десятков километров по извилистой береговой линии. Чонгук привычно поджимает под себя ноги, устроившись в кресле боком, и держит книгу. Он продолжает читать вслух, водя пальцем по строчкам: — «Люди сами строят клетки из собственных страхов, а потом искренне удивляются, почему у них атрофировались крылья. Мы все — просто птицы, которые напрочь забыли, как пахнет открытое небо, потому что слишком сильно привыкли к надёжности железных прутьев». — Как-то тяжело заходит, — Тэхён хмыкает и с силой перехватывает рычаг передач, переходя на пониженную. — Твой этот автор — тот ещё пессимист. Птицы, клетки... Тебе не кажется, что он просто ищет красивые оправдания для тех, кто побоялся рискнуть и изменить жизнь? Чонгук отрывается от страницы. Он поправляет на голове очки Тэхёна — те постоянно сползают вниз из-за того, что дужки слишком широкие. — Он не ищет оправданий. Он просто констатирует факт, — заумным тоном говорит Чонгук. — Вот этот герой в книге... он ведь не просто убегает. Он ищет то самое чувство свободы внутри самого себя. Разве это не то же самое, что мы сейчас делаем? Просто едем по трассе в никуда, надеясь, что все правила и запреты остались там, в Сеуле? Тэхён на секунду замолкает. В приоткрытое окно врывается свист ветра и шум волн, разбивающихся где-то внизу о камни. — Прутья остаются ровно там, где ты их сам оставил. Этот твой писатель пишет гладко, но реальная жизнь — это ещё и пустой бак в самый неподходящий момент, и ежедневный поиск ночлега. Чонгук едва заметно улыбается. И снова утыкается в книгу, с тихим шелестом переворачивая страницу. — Жизнь — это когда ты отчётливо слышишь, как бьётся сердце твоего соседа по клетке, пока вы оба летите в эту пропасть, — произносит он почти шёпотом. — Слушай дальше, — Чонгук переворачивает страницу. — «Глава о том, как птица впервые увидела море». Ты же хочешь увидеть то самое море, Тэхён? — Хочу, — следует короткий ответ. — Это твоя мечта? — Наверное, это цель. — А цель и мечта чем-то отличаются? — Чонгук упирается локтем в край дверцы, подпирает щёку ладонью и смотрит. Тэхён на мгновение отвлекается от дороги. — Для меня мечта несбыточна, — он выдерживает паузу. — Это что-то, что я попросить или сделать не могу. А цель конкретна. Например, накопить денег, сесть в эту развалюху, дотянуть до порта, поехать в Японию и увидеть море. Это выполнимо. Трудно, грязно, долго — но выполнимо. Чонгук долго рассматривает лицо напротив, возвращает глаза на книжку и потом снова на водителя. — А у тебя есть мечта? — вдруг спрашивает Чонгук. — Есть. — Правда? — сильно удивлённо. — О чём она? — Давай дальше читать. — Эй! Так нечестно, — Чонгук возмущённо выпрямляется, снова припадая спиной к сиденью. — Смысл отвечать «есть», если играть в молчанку собрался? — Хочу и молчу. — Ты просто кошмарный. — До тебя пока не дотягиваю. — У меня вот тоже мечта есть. И цель, — кивает себе же Чонгук. — И какая у тебя цель? — Я хочу увидеть именно то море. Тот пляж. Скалы. Те самые, с открытки, которую ты мне подарил. Увидеть один раз своими глазами — и можно умирать. — Тогда наши цели схожи. Чонгук, решив больше не наседать с разговорами, снова сползает по сиденью пониже. Он подтягивает книгу ближе к лицу, стараясь поймать последние лучи заходящего солнца, и продолжает читать, но уже совсем тихо, едва шевеля губами. Тэхён как раз собирается переключить передачу, чтобы пойти на подъём, как вдруг Чонгук буквально вскакивает на колени прямо на пассажирском кресле. Его макушка чуть не впечатывается в обивку крыши, а колени с хрустом упираются в сидушку. — Тэхён! Стой! Стой, тормози скорее! — он начинает тормошить край растянутой футболки Тэхёна на плече, лихорадочно оттягивая ткань назад. Машину от этого рывка чуть ведёт в сторону, колёса цепляют гравий на обочине. Тэхён громко выругивается, изо всех сил удерживая руль одной рукой. — Да что опять стряслось? Колесо отвалилось? Или заяц под колёса прыгнул? — Тэхён жмёт на тормоз, и они замирают, оставив на дороге косые следы шин. Чонгук не отпускает его футболку. Он уже практически прилип лбом к пыльному лобовому стеклу, указывая пальцем куда-то в сторону залива, где скалы обрываются вниз. — Да посмотри же ты! Там, вон там, на самой скале! Это косуля! — он почти захлёбывается словами от возбуждения. — Или олень? А может, горный баран? И туман... посмотри, как эти плотные белые слои пара стелются над водой. Тэхён, это же кадр на миллион! Пожалуйста, постой, я только один снимок сделаю, быстро! Тэхён со вздохом глушит мотор, но Чонгук этого щелчка уже не слышит. Его фигура быстро уменьшается, пока он бежит по высокой, выгоревшей за день траве к самому краю. Тэхён лениво выползает следом, чувствуя, как затёкшие от долгой езды суставы отзываются тупой болью. Он уже тянется к карману джинсов за пачкой сигарет, но вовремя передумывает — решив, что лишний шум и запах распугают всё живое в округе. И кое-кто расстроится, оставшись без кадра. Он медленно плетётся за Чонгуком. Воздух здесь удивительно чистый, в нём нет ни капли городского смога, только соль и хвоя. Тэхёну кажется, что его грудной клетки не хватает, чтобы вдохнуть этот объём целиком. Поле впереди упирается в крутой обрыв, за которым тёмная гладь моря. В низинах под скалой скапливается густой туман. Красиво. Не соврёшь. Чонгук замирает в паре десятков метров от него. Он почти присел к земле, сильно согнув колени и прижав локти к рёбрам, чтобы тяжёлая камера в руках не дрожала. Объектив нацелен на одинокого горала — горного барана, который застыл на выступе скалы прямо над туманом. Животное кажется каменным на фоне темнеющего неба. Тэхён подходит к нему со спины, стараясь наступать на траву как можно мягче и дышать через раз. Он видит, как у Чонгука мелко подрагивают пальцы на ребристом кольце фокусировки. Тот никак не может поймать чёткую линию. — Ну подними голову… Свет уходит, всё плывёт, — ворчит Чонгук. Но делает это так тихо и шепеляво, что Тэхёну просто смешно. Парень нервно дёргает плечом, пытаясь поймать момент в видоискателе, но горал только ведёт длинным ухом, собираясь прыгнуть. Тэхён, не выдержав этого зрелища, наклоняется, почти укладывая подбородок на плечо. Слегка задевает своей щекой чужую, втискиваясь в узкое пространство между Чонгуком и камерой. Его большая ладонь ложится поверх узкой ладони, направляя объектив чуть левее и вниз. — Не дёргайся ты так, расслабь кисть. Ты слишком сильно задираешь объектив вверх, — негромко говорит. — Опусти чуть ниже, возьми в кадр больше этих слоёв тумана под его ногами. Пусть на снимке кажется, что он просто висит в полной пустоте. И крути кольцо медленнее, до самого упора... Вот так. Видишь? Теперь он точно твой. Чонгук затаивает дыхание и указательный палец плавно вдавливает кнопку спуска. Раздаётся сочный щелчок затвора, и в ту же секунду горал легко спрыгивает с выступа в серую низину. Тэхён медленно отстраняется, разрывая этот тесный физический контакт. Чонгук, не оборачиваясь и всё ещё глядя в камеру, переводит объектив на розовеющий горизонт, быстро ловя в кадр ломаную линию прибоя. Его руки теперь двигаются гораздо увереннее, паника исчезла. — Ты так уверенно меня поправил, — произносит он, продолжая настраивать фокус. — Ты что, раньше профессионально фотографом подрабатывал? В каком-нибудь из тех городов, где ты, как ты говоришь, «не пускал корни»? Тэхён давится коротким смешком. Он нагибается к самой земле, срывает длинную жёсткую травинку и засовывает её в уголок рта, перекатывая языком. — Фотограф я только в тех местах, где мы с тобой вдвоём ошиваемся, — отвечает Тэхён, глядя на море. — В других городах и при других обстоятельствах мне как-то совсем не до высокого искусства было. Пошли к машине, пока нас тут самих туманом не накрыло. Чонгук наконец опускает свою камеру, позволяя ей тяжело повиснуть. Он разворачивается к Тэхёну, и на его лице сияет та самая редкая, по-настоящему открытая улыбка, от которой его глаза кажутся ещё больше, а в уголках появляются мелкие складки. Тэхён, прищурившись, смотрит на заходящее солнце и продолжает лениво жевать сухую травинку, перекатывая её языком из одного угла рта в другой. А Чонгук молчит и только довольно улыбается. Не выдерживает приторности: — Да ты же сам мне под ухом постоянно бубнишь все эти заумные слова: «диафрагма, выдержка, экспозиция опять завалена»... — Тэхён усмехается, поправляя очки на груди. — Ты так часто пихаешь мне эти свои карточки под нос и комментируешь настройки каждого кадра, что я уже, кажется, наизусть выучил всю твою фото-теорию. Даже если бы я очень сильно не хотел — всё равно бы запомнил. Чонгук наклоняет голову набок, не переставая улыбаться. Ветер усиливается: треплет его волосы, бросая тёмные пряди прямо на глаза, но Чонгук даже не пытается их убрать, только щурится. — То есть вы, Ким Тэхён, хотите сказать, что я на вас благотворно влияю? — он вскидывает брови с притворным удивлением. — Неужели под моим чутким руководством вы наконец-то становитесь приличным человеком? Тэхён делает серьёзное лицо, хотя в глубине его глаз пляшут смешинки. Он медленно и веско кивает. — Ну, типа того. Если бы ты ещё чуть поменьше вредничал из-за радио и не ныл на каждой второй остановке, требуя снять очередной «уникальный» куст, то цены бы тебе вообще не было. Был бы просто золотой попутчик, хоть на выставку посылай. Чонгук комично раскрывает рот, изображая глубокое, смертельное возмущение. Он делает шустрый шаг вперёд по примятой траве и шутливо толкает Тэхёна кулаком в плечо. Удар получается несильным, но Тэхён нарочито пошатывается. — «Вредничал»? Да если бы не мои остановки, ты бы вообще забыл, как выглядит этот мир за пределами серого асфальта и разметки, зануда ты дорожная! — выкрикивает Чонгук. Тэхён делает выпад вперёд, пытаясь ухватить Чонгука за край его кофты, но тот ловко отскакивает в сторону, шурша сухими стеблями. — Я — зануда дорожная? — переспрашивает, наступая. — Абсолютная! — Чонгук смеётся, уворачиваясь от очередного захвата. Они начинают кружить по высокой траве, обмениваясь короткими тычками и замахами. — Ты сам жуткий зануда, разве нет? — Это ещё почему? — А кто у нас молчит часами, как партизан? Слова лишнего не скажешь. — Потому что… — Чонгук запинается на полуслове. — Ну и? Какое там «потому что»? Чонгук, не переставая смеяться, вскидывает свою камеру к лицу прямо на бегу. Объектив на мгновение ловит Тэхёна — взлохмаченного, с той самой травинкой, торчащей изо рта. — Эй, я же уже сто раз просил меня не фотографировать! — Тэхён закрывается ладонью, но поздно. — Ты очень фотогеничный, — Чонгук щурится, поднося видоискатель к глазу ещё плотнее, ловя фокус. — Особенно когда злишься и пытаешься выглядеть крутым. Будешь потом своим многочисленным девушкам в разных городах как сувенир оставлять эти фотографии. Типа «смотрите, какой я загадочный». Тэхён замирает на месте, тяжело дыша. — Думаешь, у меня в каждом городе по девушке припрятано? Серьёзно? — Ну, разве нет? — Чонгук опускает камеру, но его глаза лукаво блестят. — И ты же наверняка что-то оставляешь тем, с кем проводишь время? Слёзно клянёшься на вокзале, что обязательно вернёшься к ней через месяц, а сам на следующий день забываешь имя и колесишь по стране в поисках своей очередной «как бы» мечты? Чонгук нажимает на спуск ещё раз, и механический звук затвора становится последней каплей. Тэхён выплёвывает обслюнявленную травинку и срывается с места. Чонгук вскрикивает — наполовину от неожиданного испуга, наполовину от чистого восторга — и припускает по полю, прижимая дорогую технику к животу обеими руками. Они носятся зигзагами, путаясь в длинных стеблях ковыля, которые хлещут по ногам. Тэхён то и дело выбрасывает руку вперёд, цепляя пальцами ткань рукава Чонгука, но тот изворачивается, скользит между кочками и снова уходит в отрыв, громко хохоча на всё поле. В какой-то момент Тэхён всё-таки ловит его за запястье. Резкий рывок на себя — и они на секунду оказываются сцеплены руками, стоя почти вплотную. Оба тяжело и часто дышат, глядя друг другу прямо в глаза. — Кажется, я... я прямо сейчас умру, сердце выскочит, — задыхаясь, шепчет Чонгук, его грудь ходит ходуном. — Не поверю, — криво усмехается, не выпуская его руку. — Не поверю, что тебя убьёт обычная пробежка по полю, а не твой распятый Иисус, о котором ты столько думаешь. Чонгук только качает из стороны в сторону головой, смех мешает ему вставить хоть слово. Он делает финт в сторону, пытаясь вырваться, Тэхён не успевает среагировать, их ноги окончательно заплетаются в спутанной траве, и они оба с размаху заваливаются в мягкие заросли. Падение выходит удачным и мягким, но оно выбивает из лёгких остатки кислорода. Они лежат на спине, раскинув руки. Над ними — бездонное, огромное небо, которое наливается густым фиолетовым цветом. Вокруг только их собственное дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. Так часто. Так громко. И где-то совсем рядом, в корнях травы, начинают громко стрекотать насекомые. Чонгук осторожно сдвигает тяжёлую камеру в сторону, чтобы она не давила на грудь, и широко раскидывает руки. Замирает, не мигая глядя в густеющую фиолетовую высь, где сквозь дымку начинают проступать первые, едва заметные белые точки звёзд. — Знаешь… — он делает прерывистый вдох, и его грудная клетка высоко поднимается под тонкой тканью кофты. — Я только что поймал себя на одной мысли. Прошло уже столько дней с нашего отъезда, а я ни разу не был в церкви. Ни одной мессы. Ни одного поклона перед алтарём. Вообще ничего. Тэхён лежит совсем рядом, буквально в десяти сантиметрах. Он подкладывает согнутую в локте руку под голову. Он не сводит глаз с профиля парня, рассматривая линию его подбородка и то, как вечерний ветер шевелит тёмные пряди. Тэхён чуть приподнимает бровь, фиксируя каждое движение ресниц соседа. — И как оно? Какие новые ощущения в теле? — он говорит негромко, пытается восстановить дыхание. — Земля под ногами ещё не разверзлась, чтобы поглотить грешника? Не жжёт где-нибудь в районе печени от того, что ты больше не под этим своим строгим всевидящим взором? Секунду, пять, десять — Чонгук молчит. Тэхён слышит только, как где-то совсем близко, у самого уха, стрекочут цикады. Он внимательно следит за лицом парня, пока не замечает, как уголки губ Чонгука начинают медленно и неохотно ползти вверх. — Знаешь… мне так хорошо, как сейчас, никогда в жизни не было, — произносит он. — Ни на одной воскресной исповеди. Ни после самого торжественного причастия. Это… это как будто я всю жизнь сидел в очень тесной коробке, а теперь наконец-то вылез наружу. И впервые вдохнул воздух, в котором нет этого ужасного… Просто ужасного горелого воска. — Неужели запах воска настолько плох? — Ты даже не представляешь! — Чонгук снова едва слышно смеётся. — Запах земли и сырой одежды тебе нравится больше? Чонгук оставляет вопрос без ответа. Но спустя минуту молчания вдруг говорит: — Оказывается, небо не падает тебе на голову, если ты просто… счастлив. Это же странно, да? Что всё так просто.Ты так боишься потерять рай — а я боюсь тебя здесь.
Дверь номера захлопывается с противным дребезжанием. Чонгук делает три шатающихся шага вглубь комнаты, зацепив плечом косяк, и буквально рушится на кровать — плашмя, животом вниз, раскинув руки и ноги в разные стороны. — Я сейчас просто врасту в этот матрас, — глухо доносится его голос из пыльного покрывала. — Я так выдохся за сегодня, что у меня даже пальцы на ногах гудят. Смертельная усталость — это когда ты вообще перестаёшь чувствовать собственный вес. Тэхён ставит сумку с вещами на шаткую прикроватную тумбочку, на которой уже стоит пустой стакан с засохшим кофейным ободком. Он сразу проходит к окну, отодвигает занавеску кончиком указательного пальца и замирает. Он долго вглядывается в синеватую темноту парковки, где под единственным мигающим фонарём стоит машина. Тэхён говорит не оборачиваясь, продолжая сверлить взглядом кузов автомобиля: — Мы здесь надолго не задержимся. Завтра с утра гоним до побережья, а там я хочу как можно скорее разузнать всё про паром. Нужно пробить тему с билетами. Я хочу, чтобы мы оказались в Японии раньше, чем нас начнут по-настоящему прижимать к стенке. Понимаешь? Тэхён разворачивается на пятках, упираясь поясницей в подоконник. На кровати только неподвижное тело. — Эй, ты там вообще живой ещё? Ты меня слушаешь или уже десятый сон видишь про свои горы и этих несчастных баранов? Чонгук издаёт какой-то невнятный звук, похожий на довольное мычание. Он немного елозит на кровати, с наслаждением потираясь щекой о жёсткую ткань простыни, и шумно выдыхает через нос. — Мне так нравится эта кровать, ты не представляешь, — бормочет он, прикрыв глаза. — Плевать, что она скрипит как старая телега и… — он принюхивается, забавно морща нос. — И отчётливо воняет сыростью, какими-то дешёвыми сигаретами и старой плесенью. — Ладно, ладно, извини за сервис. Знаю я, что место — полная дрянь. В следующий раз, если удача нам улыбнётся и деньги останутся, постараюсь найти что-то без чёрного грибка на стенах. Обещаю. Чонгук, всё так же продолжая лежать на животе, медленно сгибает локти и укладывает подбородок на свои скрещённые ладони. Он поворачивает голову в сторону Тэхёна, глядя на него снизу вверх. — Дурак ты, Ким Тэхён. Мне абсолютно наплевать на плесень и эти жуткие дешёвые обои в цветочек. Мне нравится здесь абсолютно всё… — он делает небольшую паузу. — До тех пор, пока в этом месте пахнет нами, а не моим домом. Спустя полчаса Тэхён заходит обратно в комнату из крохотной душевой. Он на ходу натягивает чистую сухую футболку и начинает вытирать волосы. По привычке — чисто чтобы подразнить — он тянется к комоду и щёлкает выключателем радиоприёмника. Динамик тут же отзывается завыванием какой-то допотопной эстрады, которая звучит в сто раз противнее любого самого тяжёлого рока из кассет Чонгука. Тэхён уже открывает рот, чтобы выдать очередную колкость про «высокое искусство» и музыкальный вкус, но так и застывает с полуоткрытым ртом. Чонгук сидит на измятой постели, подогнув под себя ноги «бабочкой». В пальцах он сжимает шприц. Тэхён снимает с запястья свой браслет с камушками, кладёт его на стол и присаживается на самый край матраса. Он кидает влажное полотенце на спинку старого кресла и кивает подбородком на иглу в руках парня: — Это ещё что такое? Ты решил устроить нам вечернюю клинику прямо сейчас или я чего-то важного не знаю? Чонгук поднимает на него свои бусинковые глаза и молча протягивает шприц на раскрытой ладони. — Вколи мне это. Пожалуйста, — шёпотом просит он. — Это... ну, лекарство моё. Мне самому неудобно, руки как крюки сегодня, всё дрожит. Тэхён принимает шприц, разглядывая на свету прозрачную жидкость внутри цилиндра. — А если я сделаю что-то не так? — хмурится. — Я же не медбрат и не врач. Если я проткну что-то не то или у тебя опять кровь хлынет из вены и не остановится полчаса, как в тот раз у кафе? Чонгук, это не шутки. — Это неважно. Просто попади в вену, нажми на этот поршень и всё. Какая уже разница. — Что значит «какая разница»? Ты хоть сам понимаешь, что ты сейчас несёшь? Чонгук наклоняет голову набок. Он молча расстёгивает пуговицу на манжете своей рубашки и протягивает правую руку — внутреннюю сторону локтя. В тусклом свете лампы кожа там кажется совсем синей, почти прозрачной и пугающе тонкой. — Просто сделай так, как я тебя прошу. Хотя бы один раз, — просит шёпотом. — Перестань задавать вопросы, на которые у меня самого нет ответов. Просто нажми. В радиоприёмнике на комоде резко обрывается песня, сменяясь шипением статики. На секунду в тесном номере воцаряется такая плотная тишина, что Тэхён отчётливо слышит, как Чонгук сглатывает слюну. Тэхён усаживается на измятое покрывало прямо напротив, тоже складывая ноги. Их колени почти касаются друг друга, создавая замкнутое пространство. — Слушай меня, — Тэхён говорит низко, глядя прямо в расширенные зрачки парня. — Если я сейчас хоть немного накосячу и ты решишь умереть прямо здесь, на этой несчастной простыне… я клянусь, я сначала тебя как-нибудь воскрешу, а потом лично придушу ещё раз за то, что ты меня так подставил. Ты это понял? Чонгук вибрирующе смеётся. Он не убирает руку, которую Тэхён сжимает чуть выше локтя. Наоборот, его пальцы на свободной руке расслабляются, переставая терзать край одеяла. — Звучит даже как-то романтично, — шепчет Чонгук. — Твоё чувство прекрасного явно прогрессирует с каждым пройденным километром, Тэхён-а. Тэхён безнадёжно мотает головой из стороны в сторону. — Дурак ты. Набитый, непроходимый дурак, — бурчит он под нос, окончательно хмурясь и придвигаясь ещё на пару сантиметров ближе. Тэхён перехватывает шприц поудобнее, прицеливается, пытаясь выбрать правильный угол наклона иглы. Собственные пальцы сейчас кажутся ему самому огромными, неповоротливыми и совершенно не подходящими для такой тонкой работы. Но в тот самый момент, когда острая сталь уже готова коснуться кожи, Чонгук вдруг переносит свободную руку на своё плечо и просто кладёт голову на свой локоть. — Тэхён-а… а что бы ты сказал мне напоследок? Ну, вот если бы ты точно знал, что через минуту меня просто не станет? Прямо здесь. Прямо на этой кровати. Тонкая игла зависает в миллиметре от синеватой, отчётливо видной вены на сгибе локтя. Тэхён медленно поднимает глаза на Чонгука. Начинается. За эти недели пути он наслушался всякого бреда. Чонгук то и дело спрашивал: «А если наша машина сорвётся в кювет, ты будешь держать меня за руку до конца?» или «Как ты думаешь, видит ли нас Бог, когда мы спим в этих клоповниках?». Тэхён всегда гасил эти странные вспышки своим натренированным безразличием — он просто молчал, глядя в лобовое стекло, пока Чонгук не успокаивался сам. Тэхён иногда думает: у этого парня там, в голове, вообще всё на своих местах? Но тут же одёргивает себя. Вырасти у таких повёрнутых на религии и контроле родителей и остаться в полном рассудке — это задача для какого-нибудь супергероя. И Чонгук, в общем-то, справлялся. Почти. Если не считать этих внезапных, пугающих заходов в сторону мыслей о смерти. Тэхён сильнее сжимает его локоть, отчётливо чувствуя подушечками пальцев неровный пульс. Он намеренно опускает взгляд обратно к руке парня, игнорируя его пристальный взгляд. — Я бы сказал тебе только одно: какой же ты всё-таки сказочный идиот, Чон Чонгук. — И это всё? — шёпотом переспрашивает Чонгук, почти не дыша. — Неужели это всё, что ты смог бы из себя выдавить в такой момент? Никаких других слов? — А ты чего ждёшь? Каких-то стихов? — Тэхён делает короткую паузу, ещё раз проверяя иглу на свету. — Каких именно слов тебе не хватает для полного счастья? Что именно я должен выдать в такой ситуации, чтобы ты наконец-то угомонился и перестал нести этот бред? Чонгук молчит. Тэхён, так и не решившись пока вонзить сталь в кожу, чуть приподнимает голову. Он видит, как Чонгук начинает с силой кусать нежную кожу на внутренней стороне локтя и оставляет на ней багровые следы от зубов в форме полумесяцев. — Не знаю, — шепелявит в локоть он. — В том-то и всё дело, что я не знаю. Поэтому и хочу... ну, послушать твои варианты. Чтобы просто знать, на что мне вообще рассчитывать. Хватает одного глубокого вдоха, чтобы решиться. Кончик иглы мягко протыкает кожу. Чонгук даже не вздрагивает от укола, только его пальцы на колене чуть сильнее сжимают ткань джинсов. Тэхён медленно давит большим пальцем на поршень, наблюдая, как прозрачный раствор уходит внутрь вены. И лишь бы это действительно было лекарство, а не какая-то дрянь, которую Чонгук решил вколоть себе от безысходности. — Эй. Тебе не больно? — говорит это гораздо мягче, чем планировал. — Внутри ничего не щиплет? Чонгук выпрямляет спину, и на его лице — вопреки всему — расцветает живая усмешка. Он перехватывает руку Тэхёна, которая всё ещё держит вату у места укола, помогая ему ловко извлечь шприц из вены. — Ты просто ужасен в этом деле. Серьёзно. У тебя руки трясутся, как у столетнего деда после похмелья. Тэхён откладывает шприц на шаткую тумбочку и выгибает бровь, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от Чонгука. — Что ты сейчас сказал? Я, кажется, ослышался, — Тэхён делает вид, что возмущён. Чонгук не отстраняется. Наоборот, он подаётся вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Замирает в паре сантиметров от его носа. — Я говорю, Ким Тэхён просто отвратительно, катастрофически плохо обращается со шприцами. И с лекарствами. И со мной, наверное, тоже. — Да иди ты, — бросает Тэхён, толкая того ладонью в плечо, рассчитывая, что тот просто отлетит назад на кровать. Но Чонгук в последний момент хватается пальцами за чужую руку. Он валится на спину, увлекая Тэхёна за собой, и тот, не успев выставить локти, падает прямо на него. Кровать под ними натужно проседает, а Чонгук заливается смехом на всю комнату. Ну точно ненормальный. Тэхён упирается ладонями в матрас по бокам от головы Чонгука. В голове щелкает «отбой» — пора вставать. Он пытается оттолкнуться и подняться, но Чонгук цапает его локти, удерживая его на весу. — А ты… ты хоть раз задумывался? — он делает паузу, с трудом возвращая дыхание. — Знаешь ли ты, что бы сказал я? Если бы ты… если бы тебя не стало через минуту? Прямо здесь. Прямо сейчас, надо мной. Тэхён так и застывает над ним. Он разглядывает этот беспорядок волос на подушке, эти неприлично огромные, блестящие глаза и ту самую странную полуулыбку, которая то и дело мелькает на лице. — Даже слышать об этом не хочу, — Тэхён хмурится, пытаясь отвести взгляд. — Закрой эту тему. Чонгук не слушается. Он наклоняет голову чуть вбок, и его мягкие волосы щекочут руку. — Хорошо. Слушать не хочешь — не надо. А посмотреть… — он судорожно втягивает воздух. Тяжесть чужого тела явно даётся ему непросто. — Посмотреть хочешь? Тэхён ухмыляется. Он поудобнее упирается коленями в матрас, вжимаясь бёдрами прямо между разведённых ног Чонгука, чтобы поймать равновесие и зафиксировать себя сверху. — Посмотреть? Это как это? — прищуривается, разглядывая каждую ресничку на лице парня. — Ты что, внезапно овладел языком жестов? Или собрался мне пантомиму устроить прямо на этой кровати? Чонгук только улыбается в ответ. Он сильнее сжимает локти Тэхёна, буквально заставляя его пригнуться ещё ниже. Тэхён далеко не дурак. В ту секунду, когда Чонгук выдал это своё «посмотреть», в голове всё сложилось в одну картинку. Он-то надеялся, что его сарказм и шуточки собьют спесь, заставят парня испугаться и сдать назад. Но тот — ни в какую. Упёртый. Мышцы напрягаются. Он собирается пересилить чужую хватку и прекратить этот затянувшийся сеанс самоистязания. Но Чонгук быстрее: выпускает его локти и упирается ладонью в подушку, подаваясь навстречу, стирая те жалкие сантиметры между ними. И это паршиво. Хуже некуда. Тэхён, конечно, не пай-мальчик и не прочь иногда сблизиться, но связываться с этим парнем — себе дороже. У него, кажется, в группе поддержки и Иисус, и Сатана, и вся остальная нечисть. Чонгук трётся носом о его лицо, дышит так, что голова идёт кругом. Это уже за гранью. Тэхён не железный, чтобы такое выносить. — Пожалуйста, поцелуй меня, — срывается с губ. — Пожалуйста… Тэхён и не позволяет ему закончить — подаётся вперёд, ловя его губы своими. У Чонгука они ожидаемо прохладно-влажные и податливые. Лопатки Чонгука впечатываются в матрас, а Тэхён нависает сверху, не давая ни секунды передышки. Он запускает пальцы в густые чёрные волосы, вжимая голову парня в подушку, пока язык настойчиво требует своего, дразня сомкнутые губы. Собственный пульс — бум, бум, бум — оглушает и перекрывает радио на фоне. Когда языки наконец встречаются, ударяет причмокивающий и влажный звук. Это прошибает колючим холодом от затылка до самого копчика. Тэхён пытается привести себя в чувство, мысленно даёт себе пощёчину, но тело не слушается — оно будто живёт само по себе, наплевав на здравый смысл. Тэхён не глядя переносит весь вес на левую руку, освобождая правую. Ладонь шарится по телу Чонгука: по рёбрам, вниз к животу, в поисках края его рубашки. Наконец пальцы цепляют хлопок и рывком задирают ткань почти до подмышек. Контакт с горячей и невероятно гладкой кожей обжигает, как плита. Тэхён понимает, что уже переходит черту, что всё это добром не кончится. Но ладонь только сильнее вжимается в бок, заставляя другого выгибаться, напрашиваясь на это прикосновение. Чонгук, не отрываясь от губ, ловит его кисть своей. Он накрывает её сверху и с силой тянет выше — туда, где под рёбрами бешено колотится сердце. Тэхён отрывается на секунду, чтобы вдохнуть. Между губами натягивается и тут же исчезает тонкая нить слюны. Лёгким в груди стало слишком тесно — они будто отказываются качать воздух. Тэхён во все глаза смотрит на Чонгука: на его раскрасневшееся, влажное лицо и на в кровь искусанные губы. Чонгук отпускает его локти, но только чтобы тут же залезть под футболку. Он с силой впивается в поясницу, ведет ногтями вдоль позвоночника, и того буквально подбрасывает. Тэхён против воли вздрагивает и выгибается в спине, буквально вминаясь всем телом. Кажется, Чонгук сейчас просто вскроет его как консервную банку этими движениями. — Тэхён-а… — Чонгук делает тяжёлый вдох прямо в шею, обжигая чувствительную кожу горячим воздухом. — Вот бы так было всегда, да? Чтобы умирать каждую божью минуту под тобой и тут же сразу воскрешаться. Чтобы этот круг никогда не разрывали мой распятый Иисус смотрел, сколько хочет.
