Моно-но аварэ

      Тэхён стоит перед заляпанным зеркалом в крошечной ванной мотеля, водит зубной щёткой по зубам, изо рта летит мятная пена. Над дверью где-то на полке бубнит радио — диджей зачитывает гороскоп дня, обещая «всем Козерогам внезапную встречу с судьбой, если они не забудут надеть разные носки». Тэхён фыркает, выплёвывает пену в раковину, и про себя думает, что его «судьба» сейчас крепко спит, завернувшись в одеяло.       Он споласкивает рот и резко выпрямляется. В зеркале, прямо за его плечом, материализуется лохматая фигура. Чонгук стоит бледным призраком, волосы всклокочены, а взгляд заспанный. Тэхён дёргается всем телом, едва не сносит локтем стакан с щётками и прижимает ладонь к голой груди, чувствуя, как сердце пускается в галоп.       — Боже упаси, Чонгук... — он качает головой, не открывая глаз. — Если ты ещё раз так подкрадёшься, у меня реально инсульт случится прямо на этом кафеле. Побереги мои нервы, они у меня не железные, честное слово.       Чонгук не отвечает словами. Он шлёпает босыми ногами и оказывается почти вплотную к плечу. Тэхён открывает один глаз, смотрит на макушку парня в зеркале.       — Ну что, чудо, выспался хоть? Или всю ночь с демонами в церкви дрался? — выпаливает он через зубную пасту, кивая головой.       Чонгук мычит «угу», наклоняет голову и водит щекой по голому плечу Тэхёна. Кожа Чонгука тёплая; его дыхание щекочет ключицу. Это простое движение заставляет на пару секунд позабыть про всякую утреннюю торопливость.       — Хорошо, — кивает Тэхён, глядя в зеркало. — Приводи себя в чувство быстрее. Завтрак в дороге. Выезжать надо прямо сейчас, пока трассу не забили.       Чонгук молчит. Тэхён уже успел уяснить — методом проб, ошибок и пары-тройки утренних скандалов, — что разбуженный Чонгук по степени опасности напоминает цепного пса, которому вместо кости подсунули кирпич. Вставать в такую рань для него — пытка, почти физическая. Тэхён обычно даёт ему форы: сам шуршит по номеру, пакует сумки, а Чонгука вытряхивает из-под одеяла в самый последний момент, чтобы тот успел только ошпариться в душе и выкатиться к машине. Но сегодня всё иначе. После вчерашнего он ждал, что Чонгук забаррикадируется под одеялом до полудня. А тот нет, вылез. Лохматый, хмурый, с отпечатком подушки на щеке, но вылез.       В крошечной ванной мотеля места — кот наплакал. Тэхён стоит, широко расставив ноги для устойчивости, и возит бритвой по пене на правой щеке. Чонгук втискивается рядом, буквально вминаясь своим плечом в его бок. Он уже вовсю колдует щёткой.       Чонгук, с полным ртом белой пены, бурчит куда-то в зеркало:       — Сдвинь-ш-шя... мне ме-ш-шта мало. Ты локтем мне в рёбра тычешь.       — Перебьёшься. Места тут ровно на одного нормального человека и половину тебя. Так что стой смирно.       Чонгук бедром пытается отпихнуть Тэхёна от центральной части зеркала.       Шепелявит, размахивая щёткой:       — Да-а! Мне ну-ж-жно видеть, что я чи-ш-щу! Уйди в ш-шторону!       Тэхён замирает с бритвой у самого уха, косясь на это мятное недоразумение.       — Можешь чистить зубы, глядя вон в ту стену. Представь там своё отражение, тебе полезно развивать воображение. А зеркало сейчас занято важными делами.       Чонгук сплёвывает пену в раковину, вытирает рот ладонью и вскидывает подбородок, глядя на Тэхёна через зеркало — глаза в глаза.       — Я не могу чистить зубы в пустоту. Мне нужно подтверждение, что я чищу зубы.       Тэхён даже не думает сдавать позиции у раковины. Он сильнее упирается бедром в край фаянса, буквально заземляясь на месте, и только крепче сжимает в пальцах станок. Чонгук, видя, что классический таран плечом не приносит ровным счётом никакого результата, переходит к тяжёлой артиллерии: он утыкается лбом Тэхёну прямо в плечо и начинает настырно, по-бычьи бодаться. Тэхён чувствует это тупое давление, не выдерживает и хрипло смеётся.       Он делает последний мазок бритвой у самого подбородка, споласкивает станок под струёй воды и наконец чуть отодвигается в сторону, давая Чонгуку свободный доступ к крану. Тэхён кивает на хрипящий динамик:       — На, слушай лучше свои новости, раз не спится.       Он крутит ручку громкости, и из радиоприёмника пробивается голос диктора: «...а для тех, кто сегодня держит путь на юг, у нас есть особый анонс! Сегодняшний закат над заливом Пусана обещает быть багрово-золотым — это редкое атмосферное явление вызвано пылевым облаком, пришедшим с материка. Лучшая точка обзора, по мнению наших слушателей — старый маяк на скалах. Не пропустите этот момент, жители и гости города!»       Чонгук замирает с полным ртом воды. Капельки стекают по его подбородку прямо на футболку, и встречается с Тэхёном взглядом через мутное зеркало.       — Ну, нет, — сразу мычит Тэхён, заранее считывая этот блеск в чужих глазах. — Даже не думай.       — Тэхён-а. Ты слышал? Багрово-золотой, — Чонгук быстро сплёвывает воду и вытирает рот ладонью. — Нам кровь из носу нужно туда заехать. Это же наш, считай, последний вечер на материке. Ты представь, какой кадр выйдет на плёнке! Я просто обязан это снять.       Тэхён закрывает глаза на секунду, роняя голову на грудь. Чёрт бы побрал это радио и этого ведущего с его дурацким маяком. У них и так график трещит по швам. В это время Чонгук быстро вытирает мокрое лицо и выжидательно смотрит на Тэхёна, полностью игнорируя его недовольное ворчание.       — Так какой у нас конкретно план на сегодня? Куда мы рулим, кроме этого маяка? — спрашивает он, переминаясь с ноги на ногу на липком линолеуме.       — Сегодня — до самого порта. Будем пробовать грузиться на паром. Если всё пройдёт гладко и документы не вызовут вопросов, завтра к утру уже будем в Японии.       Тэхён надевает лёгкую рубашку. И чувствует на себе испытующий взгляд Чонгука, который так и замер у зеркала, сжимая в кулаке зубную щётку.       — А дальше что? — тихо спрашивает Чонгук. — Ну, после Японии. После того, как мы доберёмся до того самого пляжа?       Тэхён разглаживает ладонями складки ткани на животе. Мысленно морщится, изо всех сил стараясь не думать о том, что это призрачное «после пляжа» вообще существует в реальности. Ему не хочется заглядывать так далеко.       — Давай мы сначала до Японии доедем, паром не проспим и границу нормально пересечём. А там, на берегу, и решим. На месте всегда виднее, куда ветер дует и где лучше затаиться.       Он уже разворачивается на пятках, намереваясь выйти в основную комнату и закончить со сборами, как негромкий голос Чонгука заставляет его ступни буквально прилипнуть к порогу ванной:       — Я хочу в церковь зайти. Перед отплытием.       — Ты это сейчас серьёзно говоришь? Оно тебе точно надо прямо сейчас, когда мы на иголках?       Чонгук откладывает щётку и принимается расчёсывать пятернёй мокрые волосы, глядя на своё бледное отражение в зеркале.       — Уверен. Мне это нужно… в последний раз. Просто зайти туда, посидеть в тишине, пока мы ещё на этой земле.       Тэхён молчит пару секунд, внимательно изучая спину парня и его лопатки под тканью.        — Может, мне всё-таки пойти с тобой? — Тэхён криво усмехается. — Постою там где-нибудь в углу, за колонной, чтобы ты делов не натворил или не передумал ехать со мной.       — Нет уж, спасибо. Кому-кому, а тебе, Ким Тэхён, в церковь лучше вообще никогда больше не соваться. Ещё порог треснет под весом твоих грехов, а мне потом перед отцом отвечать за тебя…        Тэхён хмыкает, оценив шутку, с силой отталкивается от косяка и начинает размашисто шагать по номеру, собирая разбросанные вещи и запихивая их в сумку.       — Ты так говоришь, будто я тут один за двоих отдуваюсь и грешу! — кричит он уже из комнаты, чтобы перекрыть шум льющейся воды. — Мы, между прочим, в одной лодке сейчас сидим, если ты вдруг забыл. Или у тебя за ночь нимб над головой прорезался, пока ты спал на этой клоповьей подушке?       Чонгук что-то неразборчиво бурчит в ответ, но звук полностью тонет в громком плеске воды. Через минуту он выходит из ванной в основную комнату, вытирая лицо жёстким полотенцем до тех пор, пока на его бледных щеках не проступают красные пятна.       — Я не лучше, я это знаю, — произносит он, опуская полотенце на шею. — Но мне нужно туда зайти совсем по другой причине. Просто… просто отвези меня к любой церкви здесь, в Пусане. Выбери самую тихую, на окраине. И просто подожди меня снаружи в машине, — говорит это, выуживая из сумки футболку, и снова скрывается за дверью ванной, чтобы переодеться.       Тэхён выдыхает через нос, чувствуя, как напряжённые плечи наконец немного опускаются. Он ставит жирную галочку в воображаемой графе «избегание». Значит, сегодня они оба снова будут притворяться, что вчерашнего вечера в этом номере просто не существовало. Они не проронили ни единого слова о том, что произошло между ними на этой скрипучей кровати. Ни в те минуты, когда их дыхание ещё не пришло в норму, ни ночью, когда они спали спина к спине, ни даже сейчас, за утренними сборами. Тэхён не знает, хорошо это или плохо. С одной стороны — внутри всё буквально зудит от этой липкой недосказанности, а с другой... а что именно им сейчас обсуждать? Строить планы на будущее или извиняться за слабость? Не хочется. Ни того, ни другого.       Чонгук ведёт себя странно. Вроде бы почти как обычно, но в его движениях появилось что-то неуловимо новое. Он стал заметно спокойнее, перестал постоянно дёргаться от каждого громкого шороха за дверью. Если вчерашнее прикосновение оставляет его в таком состоянии, то это точно не что-то деструктивное. Тэхён очень на это надеется, пока застёгивает пуговицы на рубашке.

Так спрячься во мне, не поднимай глаз, пусть Он увидит всё сполна:

      Влажный воздух порта липнет к коже. Тэхён стоит у высокого окошка регистрации, монотонно постукивая по подоконнику краем пластиковой папки с документами. Вокруг челноки с огромными сумками, японские бизнесмены и целые корейские семьи, переезжающие на острова с горой коробок. Привычная обеденная суета.       Тэхён поправляет постоянно съезжающую лямку тяжёлой сумки и переводит взгляд на Чонгука. Тот, кажется, вообще напрочь забыл, что они сейчас в бегах и за ними может следить полиция. Парень активно носится в десяти метрах от очереди, то и дело припадая на одно колено прямо на асфальт и щёлкая затвором своей камеры. Он ловит в объектив буквально всё подряд: от старого плешивого пса, высунувшего морду из окна припаркованного микроавтобуса, до нарядных японских туристов с крошечными шпицами на коротких поводках.       Тэхён поворачивается обратно к окошку, где пухлый служащий в потной форменной рубашке перелистывает их бумаги.       — Так, посмотрим... Ким Тэхён. Номер регистрации совпадает, — мужчина поправляет очки. — Билеты в эконом-класс, каюта на троих. Каюту полную берёте?       — Да, — коротко отвечает Тэхён, придвигая папку ближе.       Мужчина берёт печать и ставит жирный чёрный штамп на посадочные талоны, после чего протягивает их через узкую щель под стеклом.       — Пройдёте таможенный досмотр через триста метров вон по той синей линии. Машину загоняйте на аппарель, когда на светофоре загорится зелёный.       Тэхён забирает бумаги и кивает:       — Понял. Спасибо. Досмотр долго обычно длится?       — Только если у вас в багажнике под запаской нет контрабандных сигарет на весь Пусан или каких-нибудь наркотических средств, то пройдёте быстро, — вдруг щебечет сидящая рядом с работником молодая девушка в такой же форме и кокетливо улыбается Тэхёну.       — О, ну тогда мне точно следует пойти и убрать всё это поскорее, — скалится в ответ, перехватывая папку.       Девушка негромко смеётся, прикрывая рот ладонью:       — Осторожнее с такими шутками у таможенников. Проезжайте.       В этот самый момент Чонгук буквально материализуется за спиной Тэхёна. Стучится подбородком в плечо, сверля подозрительным взглядом сначала уходящего служащего, а потом и улыбающуюся девушку, пока те не скрываются за дверью подсобки. Секунда и Чонгук оказывается прямо перед самым носом Тэхёна, едва не задевая его грудь своим подбородком.       — Ты просто не поверишь, я там таких кадров крутых наделал! Там была одна девочка с просто огромным рыжим котом на руках... И эти туристы в смешных шляпах... — он начинает трясти камерой прямо перед лицом Тэхёна, едва не попадая ремнём по глазам. — Посмотрим сейчас? Прямо в машине, пока в очереди стоять будем?       Тэхён невольно усмехается, глядя на его разгорячённое и слегка испачканное серой дорожной пылью лицо. Он кладёт широкую ладонь Чонгуку на затылок и слегка подталкивает его в сторону их машины на парковке.       — Посмотрим, обязательно посмотрим. Времени у нас на этом корыте будет вагон и ещё маленькая тележка, — он машет пачкой билетов перед глазами парня. — Нам до Осаки на этом пароме пилить почти шестнадцать часов по морю. Успеешь мне все свои шедевры показать и теорию фотографии пересказать раза три.       Тэхён выруливает с аппарели, оставляя машину в трюме среди десятков других легковушек. Чонгук послушно ждёт его на скамье. Он болтает ногами и, кажется, полностью погружён в процесс: он гипнотизирует через объектив своей камеры каждого проходящего мимо пассажира. До отправления огромного судна остаётся ещё целый час — уйма времени, чтобы окончательно пропитаться запахом портовой соли и мазута.       Тэхён хлопает ладонью по карману своей куртки, нащупывая пачку сигарет — внутри всё зудит от желания наконец-то затянуться и выпустить дым. Но Чонгук вдруг подскакивает со своего места, тянет за локоть Тэхёна и тащит его в сторону от очереди на основную регистрацию.       — Смотри. Тэхён, ты видел это? Попугаи. Настоящие ара, кажется, — он тычет пальцем в сторону большой проволочной клетки, стоящей на багажной тележке. — Вон тот, ярко-зеленый… У него перья переливаются, как начищенные изумруды. Очень красивые. А тот, жёлтый, у него клюв такой странной формы…       Тэхён только тяжело вздыхает, пряча зажигалку обратно вглубь кармана. Он стоит рядом, сложив руки на груди, и послушно слушает импровизированную лекцию о пигментации перьев и анатомических особенностях клювов тропических птиц. И откуда только в его голове берутся эти энциклопедические знания.       Когда шумная толпа немного редеет, они оказываются у самого парапета. Чонгук сначала просто стоит с ним плечом к плечу, глядя на мутную воду за бортом, а потом, словно совершенно невзначай, берёт Тэхёна за руку. Он стоит вплотную, притираясь своим бедром к его ноге так тесно, что их сцепленные пальцы полностью скрываются в широких складках одежды. Тэхён даже не успевает толком осознать этот внезапный жест — его сердце только-только начинает давать сбои в привычном ритме, — как Чонгук уже дёргает его за ладонь.       — А почему мы тут застряли? Пошли уже на паром, — Чонгук хмурится, оглядываясь на вход. — Лучше зайти на палубу на сорок минут раньше, чем потом бежать за поднятым трапом. Народу тьма, вдруг места в каюте перепутают или… ну, мало ли что случится в этой неразберихе. Пошли уже, ну?       Пальцы Чонгука в его ладони слегка сжимаются, и в ответ Тэхён сам гораздо крепче перехватывает чужую руку, успокаивающе поглаживая большим пальцем выступающие косточки на запястье парня.       — Погоди ты. Не суетись, — негромко говорит Тэхён, не отпуская его. — Мы сейчас ждём моих старых друзей. Они вот-вот должны подойти к этому сектору.       Чонгук вскидывает голову, и Тэхён видит, как его брови улетают вверх, а глаза становятся неестественно круглыми от шока. Недоумение на его лице проступает настолько явно, что Тэхёну на секунду хочется рассмеяться.       — Друзей? У тебя… у тебя есть друзья? Прямо вот настоящие? — переспрашивает Чонгук. — Которые не из тех пяти человек, с которыми ты работал в Сеуле?       — Представь себе, есть. Два кадра ещё со школьной скамьи, — Тэхён ухмыляется, глядя поверх голов прохожих. — Наверное, единственные люди, с кем я до сих пор хоть как-то общаюсь и кто не шлёт меня лесом после первой же совместной пьянки. Они тоже плывут в Японию на это лето. Решили пересечься здесь перед самым отплытием, чтобы потом не искать друг друга по всем палубам шестнадцать часов.       Тэхён вытягивает шею, сканируя взглядом толпу у терминала, пока не замечает до боли знакомую, вечно взъерошенную макушку. Он вскидывает свободную правую руку высоко вверх. И Чонгук реагирует мгновенно. Он тут же выдёргивает свою руку из ладони Тэхёна, пряча её глубоко в карман, и делает крошечный шаг в сторону, увеличивая дистанцию. Тэхён успевает зафиксировать эту мимолётную заминку, но уже видит, как к ним через толпу пробивается молодая пара с ярко-синей детской коляской.       Юджин на ходу привычно ворчит, поправляя пластиковый козырёк коляски.       — Хосок, ну я же тебя просила! — знакомо и ворчливо. — Ты опять забыл купить нормальный сок в дорогу? На пароме же будут продавать одни консерванты и газировку за какие-то бешеные деньги!       Хосок только весело отмахивается от неё свободной рукой, сверкая глазами в сторону Тэхёна. На лице сияет широкая, почти до ушей, улыбка.       — Ой, женщина, ну не начинай ты! — громко отвечает он, перекрывая гул порта. — Не порть такой великий момент воссоединения своими соками. Ты только посмотри, Ким Тэхён собственной персоной стоит перед нами!       Он почти срывается на бег, бросая ручку коляски, и в ту же секунду они с Тэхёном одновременно вскидывают руки. Опора в виде плеча друга и этот фирменный хлопок Хосока — от этого всегда становится тепло на душе.       — Ким Тэхён! — он громко щёлкает зубами от радости и хлопает ещё раз. — Живой! Да ты за эти два года совсем не изменился, только что-то загорел чуть и стал выглядеть по-здоровому. Рад тебя видеть.       Тэхён отстраняется и широко улыбается, не отводя взгляд от знакомого лица. Потом делает шаг к Юджин и быстро целует её в щёку. Она тут же перехватывает его ладони обеими руками, смотрит внимательно в лицо, как будто сверяет, правда ли это он.       — Тэхён-а... — мягко говорит Юджин. — Ты напугал нас своими редкими письмами. А выглядишь — как будто помолодел. Кожа чистая, глаза горят. Дорога тебе пошла на пользу, видно.       Хосок заходится громким смехом, хлопает себя по бедру и смотрит на друга с каким-то насмешливым одобрением.       — Для тридцатилетнего мужика — комплимент, — хохочет он. — Скоро за своего в детском саду примут.       Тэхён закатывает глаза и толкает Хосока локтем по ребру:       — Мне двадцать девять, идиот. Не делай мне лишние годы, у меня и без того кофр с проблемами.       Чонгук стоит чуть поодаль, нервный и замятый. Тэхён бросает на него взгляд из-под века и замечает, как тот изучает его друзей.       Тэхён опускается на корточки перед коляской. Девочка в розовом чепчике шевелит губами и хихикает беззвучно, когда видит знакомое лицо. Она машет ножками в миниатюрных сандаликах и пускает мыльные пузыри из маленькой трубочки. Когда Тэхён протягивает указательный палец, она хватает его всей своей ладошкой. Она тут же пытается затащить «добычу» в рот, но Тэхён выворачивает палец и вместо этого легонько тискает её за пухлые щёки.        — Боже, Хосок, она же просто твоя копия, только симпатичнее, — морщит нос, повторяя за девочкой. — Совсем уже вымахала. Сколько ей, Юджин? Два года? А уже хватка как у борца сумо.       Юджин делает шаг к коляске, забирая у дочери какую-то погремушку, которую та уже была готова отправить в полёт.       — Ой, не сыпь соль на рану. Она уже сейчас абсолютно неуправляемая. Вся в отца! Хосок тоже сначала делает, а потом думает, стоит ли извиняться.       Тэхён со смехом поднимается в полный рост, отряхивая колено джинсов. Он ещё раз бросает взгляд на щекастую малышку, но краем глаза замечает, как Хосок разглядывает замершего Чонгука. Тэхён делает шаг назад и лёгким толчком подталкивает его за лопатки, чтобы познакомить.       — Познакомьтесь. Это Чонгук, — он переводит взгляд на своих друзей. — Чонгук, это Хосок — мой старый друг, и его жена Юджин. Мы вместе учились, вместе... в общем, много чего вместе. А в коляске результат их студенческих подвигов.       — Господи… — шутливо закатывает глаза Юджин, на что Тэхён подмигивает девочке в коляске.        Юджин первая делает шаг навстречу. Она широко улыбается Чонгуку, оглядывая его с ног до головы, но делает это так деликатно, что парень не успевает ещё сильнее вжаться в свои плечи.       — Привет, Чонгук-а. Очень рада знакомству. Тэхён редко кого-то с собой приводит, так что ты, видимо, очень терпелив, раз выдерживаешь его характер так долго.       Хосок протягивает руку:       — Рад познакомиться.       Чонгук сначала рассматривает ладонь, потом вытаскивает свою, коротко кивая.       — И мне. То есть и я. Рад, — глаза на миг расширяются и снова опускаются вниз.       Глаза Хосока метаются между лицом Тэхёна и неподвижным Чонгуком. Он чешет затылок пальцами, немного неуклюже, будто не знает, как формулировать мысль.       — Ты что, просто подвозишь этого парня до порта? Или вы... — он делает расплывчатый жест рукой в воздухе, пальцы чуть раскидываются. — Вместе туда едете?       Тэхён подтягивает лямку сумки поудобнее. Любопытство у Хосока — старая привычка, ничего с ним не случилось.       — Вместе, Хосок-а. Мы вместе едем, одной машиной, одним маршрутом, — отвечает Тэхён. — У нас там общие дела.       Хосок и Юджин переглядываются на беглый миг. Супружеский язык, очевидно. Хосок тут же хлопает в ладоши, потирает руки.       — Ну раз так, — говорит он весело. — Не будем тут мёрзнуть на ветру. Пойдём на паром, займём столик, возьмём по горячему. И ты, парень, во всех подробностях расскажешь, кто ты и чем живёшь. Интересно же.       Он уже тянет Чонгука за плечо, прижимая его к себе в дружеском жесте. Чонгук на ходу чуть спотыкается, поворачивает голову, ища глазами привычное лицо. Тэхён отвечает ему короткой улыбкой, наклоняется к детской коляске и подхватывает малышку. Она радостно визжит, хватается за его нос, он усаживает её на сгиб руки, чтобы она не ёрзала.

ты выбрал грех моими руками, ты выбрал меня — вместо Него.

      В ресторане на пароме они занимают большой стол у панорамного окна. Юджин не перестаёт качать носок коляски, двигая колесо туда-сюда, и рассказывает о своём прошлом годе: поездке в Китай, мелких приключениях и магазинах с дешёвой посудой. Она движется размеренно, жестикулирует палочками, спокойно и подробно. Хосок рядом заметно расслабился после нескольких рюмок соджу. Он иногда перебивает Юджин, вставляет свои шутки и жалобы на рутинную работу. Говорит, что тоже хочет продать костюм-тройку, купить фургон и уехать за границы, где воздух чище и возможностей больше. Юджин хмурит губы, называет его мечтателем и напоминает про ребёнка.       Тэхён откидывается на спинку, сложив руки на груди. Он слушает разговор, но мысли всё равно возвращаются к человеку слева от него. Вроде сидит себе рядышком, ничего такого не делает. А из головы не выходит, всё место там занял.       За последние полчаса Чонгук поменял поведение: он стал почти молчалив. Перед ним стопка салфеток, и он складывает их в аккуратные квадраты — разглаживает края, затем разворачивает их обратно. Повторяет действие снова и снова. Время от времени он кивает, едва слышно, когда Юджин говорит что-то смешное, но разговор не получает от него живой реакции. Его тарелка пустая уже как минимум двадцать минут, и он ни разу не тянется за едой, только аккуратно складывает и расправляет салфетки.        Когда Хосок встаёт, чтобы пойти к барной стойке за новой бутылкой, а Юджин наклоняется проверить малышку, Тэхён в эту секунду склоняется к самому уху Чонгука.       — Эй, ты как? — он тихо спрашивает, так, чтобы не слышали остальные. — Не устал? Плохо себя чувствуешь?       — Всё в порядке. Просто... — он смотрит на стопку салфеток. — Голова немного кружится от качки. Я, наверное, пойду, присесть где-нибудь. Свежий воздух будет лучше.       В этот момент Хосок возвращается к столу, ставит бутылку посередине и садится. Чонгук встаёт со стула, делает вежливый поклон Юджин, которая как раз выпрямляется, и переводит взгляд на Хосока.       — Был рад познакомиться. Спасибо за ужин и за рассказы. Доброй ночи всем.       Юджин мягко перехватывает Чонгука за локоть.       — Слушай, Чонгук-а. Если качка совсем прижмёт — не терпи, — она говорит это заботливо, заглядывая ему в лицо. — У меня в триста двенадцатой каюте целая аптечка с собой, есть отличные японские таблетки от тошноты, мне брат привозил. Заходи в любое время, я не сплю долго. Не стесняйся, ладно?       Чонгук выдавливает из себя вежливую, немного натянутую улыбку. Он ещё раз коротко кланяется, уже фактически пятясь спиной к выходу.       — Спасибо большое, Юджин-сси. Я запомню. Доброй ночи всем, — произносит он и быстро скрывается за дверью.       Как только его фигура растворяется в проёме, Хосок пододвигает полный бокал с вином к Тэхёну, щурясь на него из-под своей растрёпанной чёлки.       — Милый паренёк. Тихий такой, воспитанный, сразу видно — из хорошей семьи… — Хосок делает многозначительную паузу, поднося бокал к самым губам, но не пьёт. — Слушай, Тэхён-а, а ему хоть восемнадцать-то уже исполнилось?        Тэхён, демонстративно не глядя на друга, подцепляет палочками ярко-желтый кусок маринованного редиса из общей тарелки. Он отправляет его в рот и начинает подчёркнуто тщательно жевать.       — Студент он, Хосок. Успокойся ты уже, — наконец выдавливает Тэхён, проглотив еду. — И вообще… за кого ты меня принимаешь? Я тебе что, похититель детей из вечерних криминальных новостей?       Хосок замирает с бокалом у самого носа. В глазах пляшут смешинки.       — «Студент» — понятие очень растяжимое, сам знаешь, — парирует он. — Студентом можно и в шестнадцать быть, если мозги на месте и экстерном школу закончил.       Юджин с сочным шлепком бьёт Хосока ладонью по предплечью.       — Хосок, перестань немедленно, — она хмурится. — Не допытывай его, это не наше дело. Извини его, Тэхён-а, у него сегодня язык явно быстрее головы бежит. Перепил он немного.       — Ему девятнадцать, — бросает Тэхён в пространство стола, глядя на то, как Хосок шутливо потирает ушибленное место. — Так что выдыхай, Хосок-а, закон я не нарушаю. Спи спокойно.       Хосок понимающе кивает, делая большой глоток вина. Он принимает задумчивое выражение лица, явно прикидывая что-то в уме.       — Ну… — тянет он, причмокивая. — Девятнадцать — это, в принципе, нормально. Десять лет разницы? Вполне терпимо для… крепкой мужской дружбы.       Тэхён отчётливо улавливает эту издевательскую интонацию в голосе и закатывает глаза к потолку, где гудит лампа. А Хосок только шире улыбается.       — Мы просто попутчики, — тут же обрывает фантазию друга. — У парня серьёзные тёрки с семьёй. Я просто… помогаю ему немного сменить обстановку, чтобы он дров не наломал. Вот и всё. Никакой мистики.       Хосок не даёт ему закончить это оправдание. Он громко хохочет, дожёвывая кусок жареного мяса и небрежно вытирая рот бумажной салфеткой.       — Ну-ну. Рассказывай мне сказки про «просто попутчиков», — он активно машет рукой, едва не задевая Юджин по плечу. — Я тебя с пелёнок знаю, Тэхён. Смотри только, чтобы я завтра в утренней газете на первой полосе не увидел твою физиономию под заголовком «Похищение века». А то ведь придётся мне тебя в Осаке прятать, а потом тайком в Токио переправлять. Ты хоть представляешь, сколько это мороки?       Юджин придвигает к Хосоку стальную тарелку, до краёв наполненную жирным пулькоги. Она делает это с характерным стуком о липкую поверхность стола — мол, ешь уже и помалкивай. Сама она принимается методично разравнивать бумажную салфетку на своих коленях. Она бросает на Тэхёна быстрый взгляд.       — Знаешь, Тэхён-а… — Юджин поправляет выбившийся локон. — Мы с Хосоком нет-нет да и вспоминали тебя за ужином. Всё думали: ну, Тэхён точно уже женился, детишек нянчит. Представляли, как ты сидишь в выходной и выбираешь занавески на кухню под цвет плитки.       Тэхён хмыкает. Он делает большой глоток, не сводя глаз с тёмного окна. Там, за стеклом, винты парома вдребезги разбивают морскую воду. Занавески, обеды по расписанию, стабильность... От одной мысли об этом становится тошно.       — Занавески — это точно не по моей части, Юджин, — он ставит стакан на стол, оставляя мокрый след. — Ты сама-то представь: где ты найдёшь женщину в здравом уме, которая добровольно подпишется на жизнь в картонных коробках? Которая согласится собирать вещи каждые полгода просто потому, что мне «вдруг приспичило» увидеть другой горизонт? Таких нет. И слава Богу.       — Так ты поэтому, что ли, решил на парней переключиться? Сменил стратегию? Подумал, что с ними проще договориться насчёт ночёвок в багажнике и дешёвых спальников? — Хосок многозначительно кивает подбородком в сторону коридора, ведущего к каютам, куда ушёл Чонгук. — Этот вон, кажется, вообще лишних вопросов не задаёт. Сидит себе, салфетки складывает. Идеальный пассажир.       Юджин буквально замирает с раскрытым ртом, глядя на мужа.       — Хосок, ты совсем уже края потерял? — она хмурится, поджимая губы. — Ну вот с тобой просто невозможно даже нормально посплетничать, обязательно всё превратишь в балаган.       Но Хосока уже не остановить. Он смеётся ещё громче, откидываясь на пластиковую спинку стула и победно глядя на Тэхёна.       — А что? Юджин-а, посмотри на него! — Хосок машет рукой. — Тэхён у нас всегда был такой… своеобразный. Со своими закидонами и любовью к драме. Я бы вообще не удивился, если бы он привёл к нам в гости не жену в платьице, а вот такого сопливого «попутчика». Это же так в его стиле — спасать кого-то неприкаянного.       — Закончил упражняться в остроумии, Хосок-а? — интересуется Тэхён, для вида ещё и подбородок укладывая в ладонь. — Или у тебя в запасе есть ещё пара искрометных шуток про мою сексуальную ориентацию и личную жизнь?       Хосок делает ещё один внушительный глоток. Он видит, что Тэхён не злится по-настоящему, и это даёт ему зелёный свет.       — Да брось ты, я же по-дружески. Против ничего не имею, честное слово. В наше время… — он косится на Юджин, которая уже начинает возиться с ремнями безопасности на коляске, готовясь к уходу. — В наше время каждый выживает как может. Это даже удобно, если подумать. Компактно. Никаких лишних чемоданов с платьями и скандалов из-за женского «ну сам подумай».       Вопреки здравому смыслу, Тэхён чувствует, как уголки его губ дёргаются вверх. Он отпивает ещё немного из стакана. Хосок всегда был таким — прямолинейным до идиотизма.       — Ты мне только одно скажи по секрету… — Хосок понижает голос и придвигается ещё ближе. — Вы это что, прямо в машине практикуете? На заднем сиденье, среди сумок? Или ты всё-таки разоряешься на нормальные кровати в мотелях, чтобы мальчик не сломался? Как у вас логистика в этом плане устроена?       Юджин тут же выпрямляется. Она закатывает глаза так сильно, что кажется, сейчас увидит собственные мысли.       — Всё. С меня официально хватит, — она хватается за ручку коляски, разворачивая её в сторону выхода. — Хосок, ты окончательно превратился в старую сплетницу с рыбного рынка. Пойду укладывать на палубе, там хотя бы воздух свежий, а не пропитанный вашими дурацкими разговорами.       Она бросает на Тэхёна быстрый сочувственный взгляд — что-то вроде, «прости этого придурка, он необучаем» — и делает первый шаг к дверям.       — И смотрите мне, много не пейте! — бросает она через плечо уже на ходу. — Тэхён-а, проследи, чтобы он хотя бы закусывал, а то завтра будем его по частям в порту Осаки собирать. Доброй ночи.       Тэхён провожает её взглядом, пока автоматические двери не смыкаются. Теперь за столом только они вдвоём. Он поворачивается к Хосоку, который продолжает выжидательно улыбаться, подпирая щёку рукой.       — Хосок, — Тэхён ставит локти на стол и смотрит другу прямо в глаза. — Если ты не можешь перестать лезть ко мне в штаны из чистого спортивного интереса, то не лезь хотя бы к нему. Имей совесть. Парень и так пугливый.       — Да я же шучу, — Хосок пожимает плечами. — Просто интересно. Ты всегда был скрытным, а тут — такой кадр рядом.       — Точно идиот, — Тэхён качает из стороны в сторону головой.       — А раньше ты мне всё в деталях рассказывал, — Хосок подмигивает. — Помнишь того парня из Чеджу?       — Никогда я тебе ничего в деталях не рассказывал. У тебя память как у золотой рыбки.       — Тебе напомнить подробности? Я всё помню.       — Нет. Сиди и ешь своё мясо, пока оно не остыло.       Хосок довольно крякает и вытягивает ноги под столом, едва не задевая ботинки Тэхёна, и делает очередной внушительный глоток вина, не сводя с друга масляного взгляда.       — Да ладно тебе, Тэхён... Кому ты ещё всё выложишь, если не мне? Мы же с тобой пуд соли съели, в одной котельной прятались. Я тебя, между прочим, принимал любым — и когда ты в Тэгу зашибался, и когда к нам приехал с этим своим видом побитого пса.       Тэхёну всё-таки удаётся выставить эти невидимые флажки вокруг своей личной жизни, и Хосок, чувствуя, что дальше лезть опасно, плавно съезжает на нейтралку. Оставшуюся часть ужина они перетирают всё подряд. Говорят о том, как в Корее сейчас всё летит к чертям из-за кризиса, как банки закрываются один за другим. Вспоминают дурацкие слухи о грядущем «миллениуме» — Хосок пересказывает статью из газеты, где обещали, что в полночь двухтысячного года все компьютеры сойдут с ума и сотрут банковские счета. Они договариваются: если их кривые дорожки пересекутся в Токио, пока Тэхён будет наматывать километры, они обязательно устроят ещё один такой налёт на местную едальню.        Но вторая бутылка вина — а Хосок притащил её с таким триумфальным видом, — оказывается фатальной ошибкой. Под конец разговора у Тэхёна язык начинает заплетаться, а веки тяжелеют так, будто к ним привязали по гирьке. Хосок продолжает перечислять своих знакомых в Токио. Он упрямо гнёт свою линию.       — В столице можно зацепиться, слышишь? — он тычет пальцем в сторону Тэхёна. — Найти нормальную работу. В офисе каком-нибудь или в логистике, ты же в машинах Боженька. Я расшибусь в лепёшку, но похлопочу перед нужными людьми или ещё где.       Тэхён к этому моменту уже почти лежит на стуле, сползая вниз по пластиковой спинке. Он с нажимом потирает лицо ладонью.        — Не знаю я, Хосок-а... — он тяжело вздыхает, глядя на свои ботинки. — Честно, не знаю. У меня сейчас в голове только гул этого парома и больше ничего.       — Да чего ты не знаешь? — Хосок не унимается. — Чего ты всё кочевника из себя строишь? Не будешь же ты до седых волос по трассам в спальнике валяться. Пора уже бросать якорь, Ким. Обоснуешься в Токио, будем видеться по выходным, семьями... ну, или как там у тебя в итоге сложится. Подумай об этом серьёзно, а?       — Вот все дела сделаю... долги раздам... и тогда подумаю. Может быть.       Хосок удовлетворённо кивает, закидывает в рот последний кусок редиса и начинает его шумно жевать. А потом, когда Тэхён уже почти провалился в сонную одурь под монотонный шум воды, Хосок внезапно понижает голос до шёпота:       — Слушай... а как там дела... ну, по твоему младшему брату? Есть какие-то новости в Кванджу?       Тэхён тут же подбирается. Хмель из головы как ветром выдуло — осталась только ясность. Он выпрямляется, убирает руку от лица. Взгляд мечется от настенных часов, где уже четвёртый час утра, к Хосоку.       — Нет. Никаких новостей. Да и уже слишком поздно чесать об этом языком, Хосок. 

Ты знаешь — я не верю в милость, не жду прощения и свет.

      В каюте тихо. Тэхён останавливается в самом центре прохода, широко расставив ноги для устойчивости — пол под ним плавно уходит то влево, то вправо. Он сильно щурится, пытаясь сфокусировать взгляд на предметах, но края столика и спинки коек плывут и двоятся.        Первым делом он смотрит на нижнюю полку. Там пусто. Тэхён, пошатываясь, шагает и проводит ладонью по покрывалу. Ткань на ощупь холодная и идеально гладкая, без единой складки. Значит, сюда никто не ложился.       Тэхён рушится на эту пустую койку, не разбирая дороги. Одна его рука бессильно свешивается к полу, задевая, а пальцы другой начинают ковырять пуговицы на рубашке. Он успевает расстегнуть только до середины груди, когда замок на двери щёлкает. В проём спиной вперёд вваливается Чонгук. Он не прекращает кланяться кому-то, кто остался в тускло освещённом коридоре, и рассыпается в бесконечных «спасибо большое» и «доброй ночи». Чонгук замирает, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и только после этого прикрывает дверь. Он оборачивается и буквально каменеет, наткнувшись взглядом на Тэхёна — тот лежит в расстёгнутой рубашке, растрёпанный и нетрезвый.       — Я думал, ты уже десятый сон видишь, — Тэхён делает долгую паузу, сглатывая вязкую слюну и пытаясь унять пульсацию в висках. — Ты же сам сказал, что у тебя голова едет и ты спать хочешь. Где тебя носило всё это время?       Чонгук проходит вглубь каюты, стараясь не задеть Тэхёна коленями. Он опускается на самый край койки, прямо напротив.       — Я просто устал слушать чужие голоса, — тихо отвечает Чонгук, глядя куда-то в район ботинок Тэхёна. — От них голова пухнет. Хотелось тишины. Прости.       — Голоса? — усмехается.       — Ты меня искал? Ну, когда пришёл сюда и не увидел меня на месте? Была такая мысль?       — Если только мысленно, — бормочет Тэхён, не открывая глаз. — Сил на настоящие физические поиски у меня сейчас... ну, примерно ноль.        Он начинает, сильно качаясь всем телом, приподниматься с матраса, чтобы всё-таки стащить с плеч рубашку. Чонгук не шевелится, но Тэхён кожей чувствует взгляд. Парень сидит за спиной, продолжая потирать ладонями свои бёдра.       — Можно я сегодня с тобой лягу? — вдруг спрашивает Чонгук. — На одну полку. Тут... как-то слишком холодно одному. И кровать эта.       Пальцы Тэхёна застывают на последней пуговице у пояса. Он так и замирает в этой дурацкой позе спиной к нему, чувствуя, как затылок начинает гореть. Он это серьёзно? Ворочается такое чувство, что пьяный в стельку тут не Тэхён, а Чонгук.       — От меня за версту несёт дешёвым вином и табаком, Чонгук, — Тэхён говорит это через силу. — Я сейчас не самый лучший вариант для соседа по кровати. Тебе это точно надо? Будешь потом всю ночь носом морщиться.       — Мне всё равно, чем от тебя несёт.       Тэхён с силой дёргает последнюю пуговицу и сбрасывает рубашку прямо на пол, даже не заботясь о том, куда она упадёт. Он разворачивается к Чонгуку, тяжело дыша.       — Валяй. Места тут мало, так что не жалуйся потом.       Чонгук после этих слов мгновенно подрывается с места. Он исчезает за дверью крошечного санузла, слышится шум воды и щёлканье стаканчика для щёток. Тэхён, не дожидаясь его возвращения, быстро раздевается до белья и валится на койку, прижимаясь к самому краю, чтобы оставить хоть какое-то пространство у стенки. Он широко, до хруста в челюсти, зевает и пытается прокрутить в голове план на завтрашнее утро: швартовка, таможня, поиск японских иен. Но мысли разлетаются. В каюте становится невыносимо жарко.       Чонгук возвращается через несколько минут. Тэхён к этому времени уже начал проваливаться в липкую отключку. Парень почти по-кошачьи заползает на кровать, втискиваясь в узкое пространство между телом Тэхёна и холодной стеной. Он до самого подбородка натягивает на себя колючее одеяло и замирает на спине.       Тэхён крутится с боку на бок, никак не находя места на подушке. Он знает: не скажет сейчас — завтра они снова спрячутся за колючими шутками. Во рту пересохло, но он пересиливает себя и подаёт голос:       — Слушай, нам надо поговорить. Про вчерашнее. Я думаю, мы не можем просто...       — Я в церкви сегодня не молился, — перебивает его Чонгук.       Тэхён замолкает на полуслове, обрывая фразу. Он поворачивает голову, разглядывая профиль рядом. Чонгук замер, не отрывая взгляда от потолка, только кадык нервно ходит ходуном при каждом вдохе.       Тэхён хмурится, отчаянно пытаясь уследить за его мыслями. Всё плывёт: края предметов двоятся и прыгают перед глазами, так что приходится щуриться, чтобы хоть как-то разглядеть лицо Чонгука. В голове каша. Он пытается вставить слово, чтобы прервать его мысли:       — Чего? При чём тут вообще церковь? Я же тебе про другое...       Язык не слушается, слова рассыпаются, не успев сложиться в предложение. Тэхёну мало звуков — ему нужно что-то осязаемое. Он медленно пододвигается ближе, натыкается ступнями на ледяные ноги Чонгука под одеялом и просто переплетает их лодыжки. Этот холодный контакт возвращает его в реальность.       — Я боюсь, — шепчет Чонгук.       Все вчерашние сомнения отходят на задний план: если у человека под боком рушится целый мир, то какой-то там поцелуй — это просто чепуха.       Чонгук приподнимается, опираясь на локоть, и разворачивается к нему. Одеяло съезжает вниз, открывая вид на кожу и выпирающие рёбра. Он задумчиво крутит в пальцах цепочку с медальоном — ту самую Марию, которую Тэхён когда-то на него надел.       — Я зашёл туда. Сел на ту же скамью, что и остальные. Простоял у алтаря десять минут... и ничего. Ни одной мысли. Ни одной молитвы. Я просто смотрел на распятие и молчал. Мне интересно... — он сглатывает, кадык дёргается — а Он мне отплатит за это? За то, что мне сейчас хорошо тут, с тобой — не оборвётся ли всё из-за меня? Я ведь… не попросил прощения за побег. Я наврал. Я будто не боюсь, но боюсь до смерти, что всё исчезнет, потому что я «неправильный».       Тэхён следит за медальоном в его руках, потом переводит взгляд на лицо: на веки, на уголок губ, на то, как цепочка путается в пальцах. Он вдруг понимает: какой смысл раздувать драму из-за одного поцелуя, когда у человека рядом земля уходит из-под ног? Если Чонгука так накрывает виной и страхом, то всё остальное — границы, правила, неловкость — уходит на второй план. Тэхён потерпит.       — Я снял её, когда переступил порог церкви. Просто... — он запутывает цепочку на пальце. — Просто не смог войти туда с ней на шее. Я правильно сделал? Наверное, зайти в ней было бы… осквернением.       — Ты носишь её каждый день и снимаешь только в церкви? Перед кем ты там святым хочешь казаться? Перед своим Иисусом?       — Я не знаю. Не понимаю.       Чонгук опять молчит, а затем выдыхает. Он снова валится на спину и выставляет руку, всё ещё вертя Марию прямо перед собой.       — Если грешить, то грешить по полной, нет? — Тэхён говорит неожиданно прямо. — Ты не отбелишь себя, просто сняв её. Ты уже принял её.        — Я ведь и из дома ушёл из-за тебя. Ты это понимаешь?       — Ты говорил, что из-за семьи.        Чонгук едва заметно кивает, не отрывая взгляда.       — Мне всё равно на них.        — Всё равно?       — Теперь да. И Он точно отплатит мне за то, что я делаю сейчас. За то, что лежу здесь с тобой. Но мне хорошо. Наверное.       Тэхён придвигается вплотную. Под одеялом их плечи сталкиваются, тела замирают в одну линию — в этом простом жесте ответственности теперь не меньше, чем покоя. Он решает, что тишина сейчас полезнее, чем длинный список причин, по которым Чонгуку не стоит себя винить.       — Ты же говорил, что перестал об этом думать. Что тебе наконец-то легко.       — Соврал. Я хотел, чтобы ты верил, что я в порядке. Я не хочу об этом думать, правда не хочу... но оно лезет в голову само, как только наступает тишина. И мне становится так паршиво, так грустно от того, что я — это всё, что у меня осталось,— он снова открывает глаза и смотрит вверх. — Но когда ты рядом, то не думать об этом получается лучше.       Голова всё ещё трещит, но Тэхён держится на одном упрямстве. Кто знает, куда Чонгука понесёт, если он уснёт и оставит его один на один со своими мыслями?       — Послушай... а Его наказание... это смерть? Ну, мгновенная вспышка и пустота? Или Он придумал для таких, как я, что-то похуже? Что-то, что длится вечно, пока ты помнишь, кого предал?       — Чонгук, можешь мне кое-что пообещать?       — Что? — отвечает почти сразу.       — Пока мы в пути — ты больше не заведёшь эту тему. Слышишь? Никаких вопросов о Нём. Никаких мыслей о смерти или искуплении. Забудь эти слова. Выкинь их за борт вместе с пустой бутылкой. Пообещай мне, что будешь думать только о следующей заправке, о том, какую кассету мы включим утром, и о том, где бы найти приличный завтрак.       — Тебя это напрягает?       — Меня напрягает, что ты помешан на этом, — Тэхён говорит это прямо, не смягчая слова.       Вместо ответа Чонгук медленно сползает под одеяло, пока не скрывается в нём почти с головой. Он прижимается к Тэхёну всем телом, ловя его руку и вытягивая её вдоль своего бока.       — Отвлекай меня, — шепчет Чонгук, скрывшись под одеялом. — Чтобы я больше не мог ни о чём думать.       Рука, которую Чонгук вцепил в свои ладони, уже начала противно затекать, покалывая тысячью иголочек, но Тэхён даже не шелохнулся. Он лежит неподвижно, уставившись в потолок каюты, где дрожит свет одинокой лампы. Его не пугают байки о смерти или божьем гневе — за годы бродяжничества он насмотрелся на всякое: и на кликуш у церквей, и на фанатиков, готовых лоб расшибить ради призрачного спасения. Он прекрасно знал, как глубоко въедается этот страх в подкорку, когда тебя с пеленок учат бояться собственной тени. Но теперь, когда Чонгук каждую ночь срывается в это пике из вины и обречённости, Тэхён начинает всерьёз сомневаться: а возможно ли вообще вытащить его из этого болота?       Мысль о том, чтобы по приезде в Японию найти врача, отпала сама собой, едва успев сформироваться. «Помощь» такому, как Чонгук, закончилась бы быстро и чисто по-медицински: его бы просто заперли в стерильном боксе психиатрической лечебницы, накачали транквилизаторами до состояния овоща и превратили в ещё более удобный «экспонат», чем дома. Те же стены, только другого цвета и с решётками на окнах. Сомнительно.       Тэхён чувствует, как Чонгук во сне прижимается к его плечу ещё крепче, выдыхая долго и мелко-мелко дрожа. Тело наконец обмякает, становясь тяжёлым и спокойным.

Я только знаю, как ты дышишь, когда весь мир сжимает грудь.

      Тэхён втискивает раздутую от сувениров сумку в и без того забитый до отказа багажник — чёртовы пусанские безделушки и сладости, купленные по дороге. Он с силой надавливает на крышку, заставляя её захлопнуться с громким металлическим лязгом. Чонгук стоит в паре метров от него, вцепившись в ручку детской коляски, и с какой-то заворожённой серьёзностью наблюдает, как малышка пытается поймать крошечными пальцами солнечного зайчика, пляшущего на её розовом чепчике.       Хосок, привалившись плечом к кузову, ковыряет в зубах зубочисткой и бормочет себе под нос, щурясь на яркое утреннее солнце.       — Мы сейчас прямо на вокзал, — он машет рукой в сторону города, где высятся стеклянные здания. — Рванём сразу в Токио. Тэхён-а, слушай меня внимательно... Как накатаетесь по префектурам, как надоест вам эту пыль глотать — подтягивайтесь к нам. Места в Токио хватит, да и работа для таких, как ты, найдётся. Я тебе серьёзно говорю.       Хосок ещё хочет что-то добавить про столичные огни и перспективы, но внезапно осекается на полуслове. Он разворачивается всем корпусом к причалу. Тэхён следует за его взглядом.       Из чрева парома вытекает плотная, необычная группа людей. На них надеты длинные балахоны какого-то землисто-серого цвета, а лица полностью скрыты под низко надвинутыми капюшонами. Они идут молча, не глядя по сторонам, их шаги синхронны.       Юджин, стоящая рядом с коляской, поднимает свои тёмные очки на лоб, обнажая широко распахнутые глаза.       — Боже... — шепчет она. — Хосок-а, это ещё кто такие? Почему они все одинаковые?       Хосок только пожимает плечами, провожая взглядом замыкающего странную процессию человека.       — Секта какая-то, не иначе, — бубнит он себе под нос, ковыряя зубочисткой в зубах. — Сейчас этих «пророков» развелось как грязи после дождя. Вон, даже море переплывают, чтобы свои бредни по всему миру разносить.       Кажется, что этого им только и не хватало для полного набора абсурда в этой поездке. Тэхён хлопает по крышке багажника, привлекая внимание друга, и протягивает ладонь:       — Ладно. Нам пора, пока эти в балахонах дорогу не перекрыли.       Хосок крепко пожимает его руку, а в следующую секунду, повинуясь какому-то старому порыву, притягивает Тэхёна к себе. Он обнимает его за плечи и увесисто хлопает по лопаткам.       — Давай. Голову не теряй, — он шепчет это почти на ухо, так, чтобы никто, кроме Тэхёна, не услышал. — Окажитесь в Киото, когда будете там. Там на окраине есть одна маленькая лавка, делают потрясающий яцухаси — такие треугольные пирожки с корицей, Чонгуку твоему точно понравятся. И на Золотой павильон посмотрите, пока его китайские туристы совсем не затоптали.       Чонгук в это время подходит ближе, вежливо отвешивая низкий поклон Юджин и Хосоку.       — Спасибо за всё, — негромко произносит он. — Был очень рад знакомству.       Он наклоняется к коляске, где сидит малышка. Легонько машет ладонью. Та в ответ издаёт радостный, беззубый «агу», и Чонгук на секунду замирает, провожая её взглядом.       Тэхён уже почти забросил задницу на водительское сиденье и взялся за ручку двери, готовый рвануть с этого пропахшего рыбой причала, как вдруг замечает, что пассажирское место всё ещё пустует. Чонгук замер на асфальте, будто приклеился к месту. Он приковал взгляд к спинам тех людей в серых балахонах, которых Хосок только что окрестил сектантами. Парень даже не моргнул, когда мимо с грохотом проехал огромный портовый погрузчик, поднимая тучу пыли.       — Эй, Чонгук? — Тэхён высовывается из окна. — Завязывай в гляделки играть. У нас машина, а не музей.       Чонгук нелепо ойкает и начинает суетиться. Он почти вприпрыжку обегает машину, ныряет в салон и захлопывает дверь. Тэхён ещё пару секунд провожает взглядом серую процессию, которая скрывается за рядами портовых складов, а потом поворачивается к Чонгуку.       — Ты в порядке? Или своих бывших знакомых по воскресной школе встретил?       — Не смешно.       — А мне смешно. Так всё хорошо?       Чонгук кивает и растягивает губы в широкой, слишком уж бодрой улыбке, которая совершенно не вяжется с его застывшим взглядом.       — Всё хорошо. Правда. Просто поехали уже?       Тэхён хмыкает, поворачивая ключ в замке зажигания.       — Ладно, проехали. Значит так, план на ближайшие дни такой, — Тэхён увлечённо начинает расписывать маршрут, который он набросал ещё на рассвете, пока паром швартовался. — Сначала жмём до Киото. Хосок сказал, там есть на что посмотреть, так что пару дней подышим храмовым воздухом и поживём в нормальном рёкане. А потом — сразу к побережью. Нам нужно будет пройти ещё пару мелких переправ на внутренних паромах, чтобы добраться до нужного места...       Тэхён рассказывает про количество миль, ориентировочную цену на японский бензин и про то, где лучше всего менять деньги. Он уже открывает рот, чтобы поведать про свои расчёты, как боковым зрением замечает странную возню на соседнем кресле. Чонгук скидывает свои кроссовки прямо на коврик. Он подтягивает колени к груди, разворачивается полубоком и вытягивает свои ноги, укладывая их прямо на бёдра Тэхёна, под рулевое колесо. Устроившись поудобнее, парень открывает глянцевый журнал, который Юджин всучила ему «на дорожку», и начинает шуршать страницами, не поднимая глаз.       Тэхён осекается на полуслове, опуская взгляд на чужие ступни, которые уютно устроились на его коленях. Он чувствует через плотную ткань вес его ног и то, как Чонгук слегка переминается, устраиваясь поудобнее.       — Интересно ты так пристроился, я смотрю. Это у нас теперь такая новая форма сервиса для водителя?       Чонгук даже не поднимает глаз от разворота глянцевого журнала, где на всю страницу красуется реклама новейших японских плееров и телевизоров. Он только шевелит пальцами ног, ощутимо вминаясь пяткой в бедро.        — Вези давай, — бормочет он, переворачивая страницу. — Я тебе доверяю любой маршрут. Хоть в Киото, хоть на самый край света. А я пока посмотрю, какие тут в Японии плееры сейчас модные, а то мой старый кассетник скоро совсем сдохнет.

И я целую твои страхи, как будто это моя роль —

      Киото. Тэхён, щурясь и поправляя очки на переносице, вынужден признать — город чертовски красив в этом свету. Чонгук же за последние два часа превратился в живой придаток к своей камере. Он практически полностью вываливается из открытого окна на каждом светофоре, рискуя выронить технику. Его палец не сходит с кнопки затвора: щёлк — и в объектив попадает проходящая мимо гейша в накрахмаленном кимоно; щёлк — и на плёнке запечатлены изогнутые крыши старых пагод на фоне голубого неба.        Но выпускать его одного Тэхён до сих пор боится. Мозг так и подсовывает криминальные сводки из газет. Если лицо Чонгука засветится в отчёте или его узнает какой-нибудь чересчур глазастый прохожий, Тэхён мгновенно превратится из «доброго самаритянина» в «похитителя». Он ловит себя на мысли, что нужно срочно искать выходы на местное дно, чтобы раздобыть пару липовых карточек айди с какими-нибудь максимально скучными японскими именами.       Стоило им кинуть сумки в тесном номере рёкана, как Тэхён тут же потащил его есть. В забегаловке, которая первая попалась на глаза, тесновато. Чонгук с каким-то диким азартом уплетает рамён, громко втягивая лапшу и забив на все приличия. Тэхён ковыряется в своей тарелке, наблюдая за каплей бульона на кончике его носа.       Ему жизненно необходимо, чтобы Чонгук был чем-то занят. И дело даже не в деньгах — хотя лишние иены не жмут, — а в том, чтобы забить эту голову чем-то, кроме мрачных мыслей о грехах и небесной каре.       Тэхён откладывает свои палочки в сторону и подпирает подбородок кулаками.       — Вкусно?       — Да. Спасибо.       — Слушай, нам нужно решить, чем ты тут будешь заниматься эти недели, — произносит он, глядя прямо на жующего парня. — Нельзя же вечно сидеть у окна в рёкане и фоткать прохожих. Ты так с ума сойдёшь.       — А? — лапша смешно свисает у него изо рта, а нос всё ещё блестит от жира.       — А, — передразнивает его Тэхён и протягивает бумажную салфетку. — Вытрись. Говорю, чем заниматься хочешь? Меня по полдня может не быть. Хочу, чтобы ты не скучал и в окно не выходил. Может, пойдёшь помощником в какую-нибудь пекарню за углом? Будешь с утра до вечера месить тесто, пахнуть мукой и ванилью. Глядишь, и добрее станешь от булочек.       Чонгук замирает с полным ртом, смешно раздувая щеки, как хомяк. Он проглатывает всё это, едва не поперхнувшись, и вытирает рот тыльной стороной ладони.       — Я что, по-твоему, не добрый? — он подозрительно щурится.       — Не всегда, — честно отвечает Тэхён. — Иногда ты как туча свинцовая.       — И что, я тебе нравлюсь только тогда, когда я добрый?       Тэхён коротко смеётся и пожимает плечами.       — Да ты и мрачный ничего такой. Но я серьёзно насчёт работы.       — В пекарню? Тэхён, ты это серьёзно сейчас? — Чонгук фыркает, воротя нос. — К тому же, у меня от запаха ванили голова кружится через десять минут. Давай другой вариант.       Тэхён усмехается. Ему нравится, как парень оживляется, когда разговор заходит о чём-то приземлённом и бытовом. Это лучше, чем молитвы.       — Ладно. Тогда как насчёт цветочного магазина? — прищуривается, прикидывая образ. — Будешь собирать букеты для местных дам. Ты парень симпатичный, бледный, вид загадочный — клиентки толпами потянутся. Будешь молчать, подрезать стебли и многозначительно вздыхать над розами. Идеально же.       Чонгук фыркает так громко, что пара капель бульона падает обратно в тарелку. Он начинает улыбаться — широкой, живой улыбкой.       — Цветы? Чтобы я все пальцы в кровь обколол и чихал от этой пыльцы? Нет уж, спасибо, обойдусь. И вообще, я не умею «многозначительно вздыхать», у меня лицо для этого не подходит.       Тэхён качает из стороны в сторону головой, не в силах скрыть ответную улыбку. Он пододвигает свою тарелку с жареным мясом ближе к Чонгуку, видя, что тот уже поглядывает на его куски.       — Ну ты и капризный. Печь не хочешь, цветы не любишь… Тяжёлый случай.       — Я могу просто ходить с тобой на твою работу, — Чонгук подцепляет палочками кусок мяса из пододвинутой тарелки.       — И что делать? Сидеть в углу и смотреть на меня? — Тэхён выгибает бровь.       — Хорошая работа, согласись? — Чонгук жуёт с довольным видом.       Тэхён смотрит на него и понимает, что в этот момент он его, кажется, уже просто обожает за эту непосредственность.       — Офигенная работа, предел мечтаний, — кивает Тэхён. — Может, тогда в курьеры тебя пристроить? На велике, с ветерком по узким улочкам. Тебе же нравится «свобода» и «пространство». Будешь развозить почту или газеты. Сожжёшь лишнюю энергию. Как тебе такой расклад?       Чонгук замирает, прикусив край деревянной палочки. Он щурится, обдумывая предложение, а потом снова расплывается в улыбке и ощутимо толкает Тэхёна мыском кроссовка под столом.       — Курьером… Звучит неплохо. Буду гонять по этим холмам, — он делает паузу, сглатывая остатки бульона. — Только если обещаешь, что не будешь садиться ужинать без меня.       — И как, по-твоему, я должен ужинать, если кухня теперь на тебе?       — На мне?       — Ну да. Единственное, что я умею готовить без риска для жизни — это чай.       — Ладно. А вообще, признайся: ты просто хочешь сплавить меня куда-нибудь на пару часов в день, чтобы я под ногами не путался.       — Даже мыслей таких не было, — улыбается Тэхён.       — Угу, конечно, — Чонгук пытается спрятать улыбку, поэтому начинает тянуться за куском нори, вылавливая его из остатков супа.        — Не веришь?        Чонгук на это только смеётся.        — Чего ты смеёшься?       — Просто хорошо. Мне нравится, что ты планируешь что-то со мной.       Тэхён втягивает в себя последнюю порцию лапши и откладывает палочки на край керамической пиалы. Он упирается локтями в липкую столешницу и подаётся вперёд. Его взгляд быстро сканирует затылки сидящих рядом японцев — типичные клерки, шумные компании студентов. Убедившись, что их никто не слушает, он концентрирует всё внимание на Чонгуке.       — Нам ещё нужно решить вопрос с твоей «личностью». Пока мы просто ехали по трассе, было плевать, но Киото — город тесный. Тут на каждом углу можно нарваться на проверку, а в Токио и подавно. Как ты смотришь на то, чтобы на время... ну, стать кем-то другим? Сменить имя. По документам.       Чонгук не доносит еду до рта.       — Стать кем-то другим? — он неловко ведёт плечом. — Тэхён-а, у меня же на лбу не написано, что я Чон Чонгук из Сеула. Кому здесь вообще до меня дело? Я же просто турист.       Тэхён придвигается ещё ближе, их колени жёстко сталкиваются под столом.       — Дело есть всегда, когда ты иностранец без чёткой цели и с испуганным лицом. Мы пойдём к одному умельцу — Хосок дал адрес в порту, старый контакт. Он сделает тебе чистую карточку регистрации. Нам нужно зарыться в этот быт так глубоко, чтобы даже Господь твой нас не разглядел сверху. Понимаешь? Станем обычными ребятами, которые просто пашут в Киото, платят за аренду и не задают вопросов. Это ради твоей безопасности. Только ради неё.

стать тем, кто тихо разрушает твою святую чистоту.

      Следующие пару дней Чонгук буквально изводит Тэхёна своей «заморозкой». Он может по десять минут стоять посреди их тесного номера в рёкане, уставившись в одну точку на бумажной ширме, и наотрез отказывается даже обсуждать поход к фальшивомонетчику. Его начинает бить заметная дрожь каждый раз, когда Тэхён берёт в руки сумку с документами.        Чонгук вбил себе в голову, что новое имя — это последний гвоздь в гроб его прошлой жизни. Он снова заводит ту самую монотонную шарманку: Бог и так видит всё, Его не обманешь бумажками, а если он откажется от имени, которое ему дали при крещении, то кара обрушится на них обоих прямо сейчас. Гром среди ясного неба или что-то в этом духе.       Тэхён в это время перетряхивает их свежевыстиранные футболки и развешивает их на спинках стульев. Его уже начинает подташнивать от слова «грех». Желваки на его челюсти ходят ходуном. Чонгук сидит прямо на татами, поджав под себя голые пятки, и хмурится. Но если они не легализуются сейчас, их вычислят при первой же проверке в любой другой гостинице. Тэхён идёт на уступку и предлагает вариант, который устроит обоих — смену документов для них двоих. Чонгук долго молчит, но потом выдавливает из себя вздох и соглашается.       Спустя несколько часов они стоят и разглядывают две новенькие, пахнущие свежей краской карточки.       — Чиро?.. — Чонгук кривится, разглядывая иероглифы на своём документе. — Это что ещё за имя такое? Звучит как кличка для какого-то плешивого пуделя.       Он подаётся вперёд, выхватывая вторую карточку из пальцев Тэхёна.       — Такуми. Ну ладно, — Чонгук фыркает, изучая фото Тэхёна на документе. — У тебя вариант ничуть не лучше. Звучит как название фирмы, которая делает кастрюли или старые запчасти для тракторов.        Тэхён коротко смеётся, забирая подделку обратно. Он аккуратно складывает обе карточки и прячет их в самый дальний карман рюкзака Чонгука, застёгивая молнию до упора.       — Кастрюли так кастрюли, — бормочет Тэхён, хлопая по рюкзаку. — Главное, чтобы эти кастрюли не звенели, когда не надо.       Икра ног гудит после бесконечных очередей в канцеляриях. Он опускает ладони на плечи Чонгука и спокойно разворачивает его к себе, проверяя глаза и выражение лица.       — Что-нибудь поесть хочешь? — он смотрит на живот, потом на парня. — Во мне уже пустота размером с наш багажник.       — Нет, не хочу, — Чонгук отвечает коротко.       Тэхён легонько щёлкает по кончику его носа и разворачивается на пятках. Он начинает неспешно спускаться по узкой улочке в сторону торговой части города, ступая по камням.        — Раз не хочешь, значит, прямо сейчас идём устраивать тебя на работу.       Чонгук на секунду замирает. Перспектива о немедленном общении с японскими хозяевами его явно пугает. Через долю секунды он срывается с места и начинает метаться вокруг Тэхёна, перебегая то влево, то вправо.       — Подожди! — он выпаливает и начинает быстро собирать слова. — Я передумал. Точнее... я вспомнил, что я ужасно голоден. Пожалуйста? Сначала поедим?       Тэхён не замедляет шаг, но в уголках губ появляется довольная улыбка.       — Слышал я это уже, — говорит он спокойно. — Ты ведь сам радовался, когда мы брали велосипед в аренду. Говорил: «Тэхён, я буду приносить пользу». Помнишь?       Чонгук, едва поспевающий за его размашистой походкой, упрямо кивает.       — Я правда хочу работать. Но... — он останавливается. — Я не хочу разговаривать с людьми, особенно на японском. Боюсь перепутать адрес или уехать не туда. И мой японский отвратительный.       — Со мной же ты как-то разговариваешь на нём.        Чонгук делает выпад в сторону, преграждая ему путь на пару секунд:       — Ты — это ты. Ты не «все». Мне с тобой спокойно. Слушай... хочешь, я буду доставлять почту только тебе? Личный курьер Ким Тэхёна. Это же элитно?        Тэхён не выдерживает и расплывается в широкой улыбке, глядя на это серьёзное лицо.       — И я буду платить тебе зарплату из нашего общего бюджета? — он приподнимает бровь. — То есть я буду перекладывать иены из своего кармана в твой, а ты будешь считать, что работаешь?       Чонгук на секунду зависает, просчитывая схему, и выдаёт совершенно невинное:       — Э... ну да? Почему нет? Главное же — процесс.        Тэхён смеётся, и Чонгук, видя, что его план не прошёл, решает перехватить лидерство и обгоняет Тэхёна на пару метров. Он уже открывает рот, чтобы выдать новую порцию аргументов, как вдруг замирает. Его рот смешно округляется, а указательный палец вскидывается вперёд, указывая на что-то в конце переулка.       — Смотри! Это что... собака в кимоно? Настоящая?       Тэхён прищуривается. Посреди улицы, важно переставляя лапами, идёт упитанный сиба-ину, наряженный в крошечную шёлковую накидку с цветочным узором. Хозяин собаки — сухенький старик — топает следом, поправляя шляпу.       — Чонгук, это Киото. Тут даже коты, небось, умеют правильно кланяться.       Чонгук уже забыл про еду и работу. Он стоит, приоткрыв рот, и во все глаза смотрит на «самурайского» пса.       — Одну фотографию?       — Нет.       — Пожалуйста, попроси старика, — настаивает Чонгук, делая шаг вперёд.       — Чонгук, нет.       — Пойдём!