Моно-но аварэ

      Киото действует на нервы иначе: он не давит, он упорядочивает. Тэхён это замечает и чувствует — здесь правильно находиться хотя бы на время. Он замечает ещё одно: Чонгук меняется. Сначала всё шло по шаблону — парень капризничал, когда понял, что курьерская работа — это не прогулки, а ежедневное долбление по солнцу и дождю, километры в ноги и постоянные адреса, где нужно объясняться. Но быстро выясняется, что у Чонгука получается практическая часть. Он путается в иероглифах на посылках, морщит лоб, делает паузу перед каждым словом, но всё чаще доносит посылку до двери сам. Тэхён бросает дела, садится в машину и едет рядом. Наблюдает, как Чонгук снимает с велосипеда коробки, суетится с мелкими купюрами, ловко приклеивает адресную полоску. Тэхён помогает иногда навалить последние коробки, берёт по дороге пару пунктов, чтобы парень не чувствовал себя брошенным в язык и местные порядки.       Дни становятся похожи — офис, работа, болтовня, велосипед, смена адресов, перекусы на ходу. Вечером они идут в разные изакаи. Он подталкивает Чонгука к стойке, просит его заказывать сам: пусть учится строить простые фразы, рискует и исправляет ошибки. Чонгук сначала краснеет, потом делает заказ без подсказок. За месяц японский у него не стал идеальным, но барьер упал: он возвращается домой с плёнками, полными кадров, улыбается чаще, не так глубоко уходит в свои мысли о вине и наказании.       Однако в их отношениях остаются в состоянии странно-звенящего «недо-». Они существуют в каком-то вакууме близости, которую невозможно классифицировать. Спина к спине на одном футоне, случайные касания в тесном коридоре — всё это стало обыденностью. Даже случайный совместный поход в ванную, когда в доме внезапно объявили об отключении воды и пришлось экономить оставшуюся воду, не вызвал взрыва, только молчание и пар. Но при этом — и это вымораживало Тэхёна больше всего — Чонгук молчал. Целый месяц никакой близости, по крайней мере, в привычном понимании. Вместо этого Чонгук планомерно выносил ему мозг: он мог бросить двусмысленную фразу, глядя прямо в глаза, мог внезапно обнять со спины, утыкаясь носом в лопатки, то чмокнет в щёку от восторга. А просыпаться под его сопение в ключицу — Чонгук за ночь вечно перекатывался на его половину футона — стало для Тэхёна настоящей проверкой на выдержку.       Ему не нравится. Вроде всё по-настоящему, но ясности — ноль. Он думает о большем, но дико не хочет напороться на те невидимые стены, которыми Чонгук обнёс себя задолго до их встречи. Может, сказать в лоб. Может, сделать первый шаг. Может, подождать, пока тот созреет сам. Любой вариант кажется опасным — вдруг одно неловкое движение разрушит всё, что они пока имеют. Иногда Тэхён как бы случайно проводит пальцем по его запястью, пока помогает закрепить корзину на велосипеде. Чонгук замирает, смотрит на его руку, потом улыбается — и этот момент затягивается чуть дольше обычного.       Раньше Тэхён всерьёз боялся, что их побег утонет в бесконечных исповедях Чонгука и его липком страхе перед божьим судом. Он уже настроился работать личным психологом, но Киото подкинул проблему попроще: шумную, приземлённую и виляющую хвостом. Всё началось в тот вечер у парка Маруяма. Чонгук — чёрт бы побрал его привычку залипать на детали — вдруг встал как вкопанный. Прохожие задевали его плечами, но он даже не замечал. Весь его мир сузился до огромного пса, который самозабвенно ловил пастью мыльные пузыри. Пузыри пускал какой-то карапуз, а пёс прыгал за ними, смешно клацая зубами. Чонгук даже про камеру забыл. Он стоял, приоткрыв рот, с таким искренним восторгом в глазах, что Тэхён сразу смекнул: приплыли. Это теперь надолго.       С того дня Чонгука будто подменили. Если раньше он мог часами бубнить под нос молитвы или рассуждать о грехах, то теперь каждая вторая фраза сводилась к собакам. Он высматривал их в каждой подворотне, провожал взглядом каждого облезлого пуделя на поводке. Тэхёна начало это откровенно напрягать, когда Чонгук стал притаскивать в их новую крошечную съёмную квартиру — где и так повернуться негде — пачки дешёвого сухого корма и сушёные косточки. Он надеялся прикормить какую-нибудь местную дворнягу, которая жила за мусорными баками у соседнего дома. Тэхён только и успевал уворачиваться от летящей в лицо невидимой шерсти, когда на прогулках Чонгук внезапно бросался на корточки, чтобы погладить очередного соседского сиба-ину.       Когда Тэхён, в очередной раз выуживая собачье лакомство из кармана своей куртки (куда Чонгук его заботливо подложил «на всякий случай»), взорвался и спросил, с каких это пор Чонгук стал таким фанатичным собачником. Чонгук тогда даже не обернулся, продолжая высматривать кого-то в кустах, и бросил что Тэхён, вообще-то, тоже раньше много чего не любил и не делал — намекая на их общую постель и внезапную оседлость — а тут вон, начал и не жалуется.       Этот парень стал просто невыносимым. Он так лихо научился переводить стрелки и так обаятельно хамить, что Тэхён порой просто открывал и закрывал рот, не находя слов. Чонгук стал «ужасным» в самом очаровательном смысле. Тэхён ловил себя на том, что вместо злости получает какое-то странное удовольствие от их стычек. Он смотрел, как этот мелкий спорит, размахивает руками и сверкает глазами, и понимал: всё, он окончательно и бесповоротно тащится.       Тэхён перекатывается на бок, нащупывая зажигалку. Чиркает колёсиком и затягивается. В утреннем свете он разглядывает спину Чонгука. Тот развалился на животе, беспардонно заняв больше половины их общего спального места. Его босые ноги то и дело дёргаются в воздухе, а левая рука, испачканная в графите, поправляет лезущую в глаза чёрную прядь. Чонгук что-то задумчиво рисует в своём пухлом альбоме.       Тэхён перехватывает сигарету губами, освобождает правую руку и цепляет пальцами край альбома, потянув его на себя.       — Эй! — Чонгук прижимает ладонь к странице. — Я же ещё не закончил тень на той скале.       Тэхён не убирает руку. Он щурится от дыма, который лезет в глаза, и с нажимом вытягивает альбом из пальцев.        — Дай сюда. Хочу посмотреть, что ты там наваял за всё это время. Ты этот талмуд из рук не выпускаешь с того самого момента, как мы Сеул в зеркале заднего вида оставили. Показывай уже.       Чонгук, вопреки ожиданиям, не вредничает. Он приподнимается на локтях, а потом и вовсе садится, скрестив ноги. Одеяло сползает к его бёдрам. Тэхён начинает перелистывать плотные страницы. Там всё: та самая заправка в тумане, где они грелись паршивым кофе, силуэт горала на обрыве, какие-то случайные лица из придорожных кафе.       — Слушай, а ты давно вообще этим занимаешься? — Тэхён не поднимает голову, продолжая изучать рисунок. — У тебя линии такие... слишком правильные для простого любителя.       Чонгук неосознанно тянет руку к шее, принимаясь привычно елозить пальцами по цепочке. Он чуть подаётся вперёд и тоже смотрит в альбом.       — Рисование — это одно из немногих вещей, за которые меня дома не гоняли, — Чонгук смотрит на свои испачканные пальцы. — Отец считал, что это «смиренное и созерцательное занятие». Типа молитвы, только молча. Я ведь до встречи с тобой вообще никогда за пределы Сеула не выезжал. Для меня мир заканчивался там, где начинались грязные пригороды и заводы. Поэтому всё, что я видел в нашем путешествии... каждый лес, каждую вонючую деревушку, море это... Я сначала фотографировал, чтобы не забыть, а потом пытался нарисовать, чтобы почувствовать, что я реально там был.       Тэхён переворачивает страницу, и его взгляд цепляется за профиль парня с растрёпанными волосами, подведёнными глазами и вызывающим взглядом.       — А это ещё за тип? — Тэхён сигаретой указывает на бумагу и возвращает в губы. — Твой старый знакомый из церкви? Что, выгнали за неподобающий прикид?       — Обхохочешься.       — Ну а что, каких-то готов мне тут малюешь.       — Это парень из клипа. Я как-то один раз специально свернул с привычного маршрута из школы... — он делает паузу. — В витрине магазина электроники стояла толпа. На всех экранах крутили какую-то рок-группу, и там был он. С гитарой, весь в коже. Я тогда впервые в жизни досмотрел что-то до конца, не оглядываясь на часы и не боясь опоздать к ужину. И тогда же захотел купить их кассету. Так я... ну, подсел на всё это.       Тэхён переводит взгляд с дерзкого лица на рисунке на Чонгука.       — Так вот, значит, кто виновник наших ежевечерних драк за магнитолу, — Тэхён качает головой. — Этот лохматый испортил тебе вкус, а я теперь должен страдать от гитарного визга на каждом повороте.       Чонгук в ответ только улыбается, наклоняя голову набок. Его волосы снова закрывают один глаз, скрывая выражение лица. Тэхён перелистывает страницу. Следующим идёт портрет мужчины средних лет с глубокими морщинами у глаз и очень добрым выражением лица. Чонгук тут же вытягивает руку и указывает на него пальцем.       — О, а это господин Танака. Помнишь, я неделю назад заблудился в тех узких переулках у моста? Я тогда три часа возил чью-то посылку с документами, промок весь. Он встретил меня у ворот, вынес зонт и предложил холодного чая. Полчаса рассказывал, как тридцать лет назад строил тот самый мост за углом. Сказал, что камни помнят тепло его рук лучше, чем собственные дети, — Чонгук замолкает на секунду, глядя на портрет строителя. — Я не удержался и набросал его, пока он отвлекался на телефонный звонок. У него такие руки... огромные, в мозолях. Настоящие.       Тэхён перекладывает сигарету в левую руку, стряхивает пепел в жестяную банку за спиной и кончиком фильтра указывает на следующую страницу альбома. Лицевая сторона листа — девочка в пышном платье, застывшая на качелях.       — А это что за мелочь? — наклоняется ближе, щурясь от утренних лучей.       Чонгук фыркает, придвигаясь ближе. Он прикусывает верхнюю губу и глазами проводит штрих по бумаге.       — Это... из Сеула, — медленно отвечает он. — Мы тогда с родителями в церковь ходили, я стоял во дворе, ждал пока они договорят с кем-то. И увидел её за забором: стянула конфетку из лотка у уличного торговца, когда он отлучился покурить. Такая маленькая хитрюля. Я наблюдал и вечером набросал. А крест на шпиле церкви... я тогда забыл дорисовать. Хотел помолиться за неё, чтобы её не поймали, не ругали, но забыл.       Тэхён бросает смешок и чуть не роняет сигарету.       — Вот ты даёшь. Адвокат дьявола в формате карманного художника. Прятал сообщницу от всевидящего ока, да?       Чонгук хмурится, лицо меняется, он встаёт на колени и выхватывает альбом у Тэхёна, прижимая его к груди.       — Ничего смешного. Тебе просто не понять. Мне надо дорисовать. Там тени не хватает. Иди-ка на балкон, кури там, не мешай.       — Значит, у тебя в этом альбоме — вся твоя галерея «наследивших» в жизни? От воришек до стариков-строителей? — Тэхён игнорирует его слова и насмешливо таращит глазами, делая вид, что полистать хочет снова.       Чонгук не отрывает взгляда от листа, но произносит короткое «угу» и снова утыкается в карандаш. Тэхён проворачивает сигарету между пальцев, улыбается и решает продолжить наступать:       — А где я, а? У тебя целая коллекция, а для главного штурмана места не нашлось?       Чонгук вскидывает голову. Их взгляды сталкиваются, и Тэхён замечает, как у того на миг дрогнули руки. Секунда — и он с шорохом заталкивает альбом поглубже под подушку.       — Ты там везде, — тихо говорит он. — Я постоянно тебя рисую. Но смотреть не дам. Не проси.       Тэхён хмурится, пускает дым в потолок и продолжает качать коленом под одеялом.       — Не покажешь? Почему? Там что, я верхом на баране или у меня вместо лица хот-дог? — предполагает он с улыбкой.       Чонгук со своим любимым «цок» отворачивается и расправляет плечи. Он тянется к тумбочке, хватает камеру и быстро наводит объектив в сторону лежащего Тэхёна. Объектив фокусируется.       — Ты что, снимаешь меня? — Тэхён делает длинную затяжку, не отводя глаз. — За такую эротическую съёмку в приличных домах уже деньги платят.       Чонгук щурится, поднимает камеру чуть выше, ловит свет на ключицах и лениво отвечает, не прерывая съёмки:       — Точно дурак, — он поправляет фокус, прикладывает камеру к глазу. — Внимание, присяжные! Этот человек клялся больше не курить в кровати, а вот, — он слегка наклоняет камеру. — Нагло попирает собственные обещания. Документируем для истории. И для шантажа.       — Признаю вину. Слабость перед никотином налицо, — отряхивает пальцем пепел.       Чонгук наигранно насупливается. Он опускает камеру, прищуривается, потом возвращается к официальному тону:       — Подсудимый, прошу не смеяться в зале суда! — он с нажимом кладёт ладонь на грудь. — За такое можно и на пожизненное посадить. В квартире. С запретом на улицу. Без права на выходы. Понял?       Тэхён подкрадывается ближе, так что его лицо полностью занимает видоискатель. Он чуть прищуривается, держит сигарету между пальцами — пепел шевелится, когда он делает быстрый вдох.       — И каков же приговор? — спрашивает он, почти шепчет. — Штрафные работы — мыть полы до скрипу?       Чонгук откладывает камеру в сторону, но не выключает запись.       — Приговор будет суровым, — говорит он и наклоняется вперёд, так что их носы почти соприкасаются. Он смотрит прямо в глаза и медленно считает на пальцах. — Конфискация зажигалки до утра, ежедневное мытьё посуды и... принудительное чтение той нудной газеты, что ты купил в порту. Со всеми объявлениями о продаже рыбы и расписанием паромов.       Тэхён поднимает брови, делает вид, что поражён, но не отводит глаз. Улыбается и сыплет сарказм:       — Жестоко. Апелляция возможна? Через личный контакт с судьёй?       Чонгук помалкивает. Он вообще любит так: молчит несколько секунд, потом пялится в видоискатель, мол, это и есть ответ. Он чуть ворочается, щекоча волосами лоб Тэхёна, и снова берётся за камеру. Тэхён откидывается на локти и сквозь прищур наблюдает за тем, что видит его объектив: пару грязных кружек, пыль на окне, покосившуюся дверцу шкафа. Чонгук медленно ведёт камеру по полкам, ловя, как в солнечном свете танцуют пылинки.       — Ты какой-то подозрительно счастливый в последнее время, — замечает Тэхён, наблюдая, как Чонгук кружит руками, будто дирижирует кадром. — Киото так действует или в местную лапшу что-то подмешивают?       Чонгук даже не оборачивается. Он проводит объектив вдоль подоконника, замирает на кадре за окном и, не выпуская фотоаппарат из рук, отвечает:       — А это плохо? Что я перестал выглядеть так, будто за мной по пятам ходит инквизиция? Тебе нравилось, когда я углы считаю и про грехи бубню?       — Наоборот, хорошо. Просто хочу понять: что именно детонировало? Раньше тебя и солнце не радовало.       Чонгук подрывается, топает до футона и падает на колени, наводя объектив Тэхёну прямо в лицо. Щелчок затвора звучит неожиданно громко. Кадр ловит всё: прищур, морщинку у переносицы, влажный блеск челюсти.       — Ты. И Япония вместе, — коротко отвечает он и снова щёлкает. — Здесь небо не давит на голову.       Тэхён намеренно хватается за сердце и хохочет, едва не роняя пепел на одеяло:       — Ого! Признания прямо с утра. Смотри, я же возгоржусь и стану невыносимым тираном. Готов поклоняться мне?       Чонгук даже не думает подыгрывать. Он молча опускает камеру, ведя объективом от шеи к ключицам и ниже, к животу, где одеяло едва прикрывает бёдра. Его рука лежит на камере мёртвой хваткой — он ищет идеальный ракурс.       Тэхён резко дёргает камеру на себя. Она дрожит в руках, но он цепко перехватывает корпус и наводит её прямо на Чонгука. Тот оказывается в прицеле, смешно морщит нос и поджимает губы, явно не ожидая такой подставы.       — Если уж мы попадём в историю, — говорит Тэхён, щурясь в видоискатель. — То будем светиться там вдвоём. Я не собираюсь позировать в одиночку, пока ты отсиживаешься за кадром. Это нечестно.       — Отдай сейчас же.       — Ого, что такое? Неужели стесняешься?       Чонгук смотрит не в линзу, а в упор на Тэхёна. Он тянется ближе и чеканит:       — Тэхён-а, отдай камеру. Ты даже фокус не поймаешь — всё выйдет размытым «мылом».       Тэхён перекатывает сигарету в углу рта и фыркает. Он щурится, стараясь звучать как можно убедительнее:       — Много ты понимаешь в авангардном кино. Сиди смирно и светись. У тебя сейчас такой вид, будто ты сам это солнце проглотил.       Тэхён вытягивает руку с камерой до хруста в локте, пытаясь поймать в кадр Чонгука, который смеётся и уворачивается. Тот закрывается ладонями, катаясь по футону.       — Стой! — Тэхён командует, елозя по простыням. — Миру нужно видеть твою утреннюю физиономию. У тебя на голове сейчас такое гнездо, что в него даже те чайки из Пусана побоялись бы заселиться. Я тебя точно запечатлю.       Чонгук вцепляется в объектив и тянет его к полу. Тэхён на лету хватает его за руку, не давая ему испортить кадр.       — Отдай! — вопит, пытаясь вырваться. — Ты её сейчас уронишь. У тебя моторика, как у экскаватора! Посмотри на свои настройки — ты там всё выкрутил на максимум, я на снимке буду как ядерный взрыв!       — Мой метод называется «экспрессионизм», недоучка. Ты просто не дорос до понимания истинного таланта. И потом, я её всё равно конфисковал у тебя в Сеуле, так что технически она — военный трофей. Имею право.       Тэхён задирает руку с камерой к самому потолку. Футон под ними проминается и качается от их возни. Чонгук подрывается на коленях, пытаясь достать до ремня. Но Тэхён изворачивается и перекидывает камеру в свободную руку. Чонгук, не рассчитав сил, с возгласом валится прямо на него, чуть не впечатавшись лбом в подбородок.       — С реакцией у тебя всё очень плохо, — Тэхён хмыкает, чуть отстраняясь. — Тебя любая черепаха на повороте обставит. Куда ты лезешь-то с такими тормозами?       Чонгук неслышно кашляет, мазнув щекой по подбородку Тэхёна. Он оставляет шутки без внимания и просто упирается ладонями в его голую грудь. Секунда — и он ловко перекидывает ногу, усаживаясь верхом на бёдра и намертво прижимая его к футону. Лишённый возможности маневрировать, Тэхён только и успевает почувствовать, как Чонгук точным движением выхватывает камеру, со щелчком выключает её и откладывает к подушкам — подальше от греха.       — С камерой играться нельзя, — до смешного серьёзно говорит Чонгук. — Это точный инструмент, а не твоя зажигалка. Сломаешь — будешь сам мне затвором щёлкать до самой Осаки. Каждый вечер, понял?       Тэхён хмыкает, уголёк сигареты ярко вспыхивает, а потом потухает. Он смотрит на Чонгука в упор, изучая лицо — так, что ещё сантиметр и можно будет пересчитать все ресницы. Положение слишком двусмысленное, чтобы продолжать валять дурака.       — А что мы тогда, по-твоему, сейчас делали? — Тэхён тянется рукой и стряхивает пепел с фильтра в банку. — Это был не сеанс фотоискусства?       Чонгук не отвечает сразу. Он подаётся вперёд, медленно елозит бёдрами, устраиваясь поудобнее на чужих ногах. Тэхён чувствует каждое его движение, как мышцы под ним напрягаются в ответ. Чонгук заводит руки назад, сгребает мешающееся, сбитое в комок одеяло и отбрасывает его к изножью футона. Чонгук снова выпрямляется, упираясь ладонями в его грудь. Его пальцы лениво скользят вверх, по ключицам, и замирают у самой ямки на шее.       — С камерой — нельзя, — шепчет он, наклоняясь так низко, что их губы почти соприкасаются. — А со мной — можно.       Внутри — полный разнос. Каждое движение отдаётся горячей судорогой в собственных бёдрах, а всё нутро скручивается в тугой узел. Голова идёт кругом.       — Это довольно странный способ задержать виновного, — Тэхён пытается сохранить хоть каплю самообладания.       Тэхён дёргается, лихорадочно пытаясь выплюнуть окурок, который уже не просто коптит, а припекает губы. Никотиновая горечь дерёт горло, мешая вдохнуть, и Тэхён понимает: ещё секунда такой близости, и он просто закашляется Чонгуку прямо в лицо. Пытается совладать с дыханием, но сердце колотит так, что рёбрам тесно. Он уже готов выкинуть этот несчастный фильтр, но Чонгук его опережает: перехватывает его запястья, разводит руки в стороны и опускает их себе на бёдра. Под ладонями в эту же секунду вспыхивает жар: он кожей чувствует упругость и гладкость чужого тела.       — Держись за меня. Просто… сожми.       Чонгук склоняется всё ниже, пока Дева Мария не ударяется о горячую кожу с глухим стуком. Он замирает в паре сантиметров от лица. Влажным касанием языка проводит по фильтру, почти касаясь самой кожи, затем перехватывает сигарету и медленно вытягивает её, откладывая на край пепельницы-банки. Ладони на бёдрах Чонгука сжимаются ещё сильнее, сминая слишком мягкую кожу. Его взгляд мечется, не в силах остановиться на чём-то одном: от затуманенных, расширенных зрачков к этим розовым, влажным губам. Ну же, пусть сделает что-нибудь. Или Тэхён сам его сейчас вывернет наизнанку.       Тэхён проклинает собственную щедрость: оплаченное на месяц отопление превратило комнату в раскалённую камеру с липким, неподвижным воздухом. Он пытается найти хоть каплю прохлады на простыне, чуть раздвинув ноги, но горячее тело Чонгука повсюду — оно лишает пространства и путей к отступлению. Когда Чонгук утыкается носом в его шею, задевая щетиной кожу, его рваное, частое дыхание становится последней каплей. Тэхён на грани: кажется, проще пустить пулю в висок, чем продолжать терпеть эту невыносимую сенсорную пытку.       Тэхён застывает, боясь даже пальцем пошевелить. Он позволяет Чонгуку абсолютно всё, ловит каждое его движение, каждую смену настроения, но сам не проявляет инициативу. Страх, что одно неосторожное движение — и Чонгук снова захлопнется, превратившись в прежнего молчуна, парализует лучше любого наркоза. Контролировать себя становится невозможно, особенно когда Чонгук ведёт себя вот так — нагло, открыто, почти лихорадочно.       Чонгук наконец отрывается от его шеи, переводя атаку на грудь — его ладони блуждают по коже, пальцы то и дело впиваются в нее, тыкают, мнут, пока бёдра начинают двигаться в новом, более требовательном ритме. Каждое движение отзывается обжигающей волной, толкая его к самому краю. Пытаясь спасти остатки самообладания, Тэхён дёргается, хочет убрать руку и вцепиться в одеяло, чтобы хоть как-то заземлиться. Но Чонгук пресекает этот побег: не сбавляя темпа, он возвращает его ладонь на свои ноги, заставляя чувствовать каждый толчок.       — Нет. Не убирай. Я хочу, чтобы ты держал меня.       Это просто за гранью. Чонгук вообще в своём уме? Тэхёну кажется, что на нём распластался не человек, а поток раскалённой лавы, выжигающий всё живое. Ещё мгновение этого невыносимого давления, этого «хочу», и кожа окончательно превратится в пепел под этим напором. Он перестал дышать, понимая: любой шорох станет концом его выдержки. Настоящая катастрофа. За всю свою жизнь Тэхён видел достаточно грязи и жестокости, но Чонгук переплюнул всех, оказавшись самым изощрённым палачом. Издевается, провоцирует, буквально выматывает его этим, пока вид этих зрачков и ослепительно-белых бёдер окончательно не стирает сознание в пыль.       Тэхён выдыхает Чонгуку в подбородок, задыхаясь от того, насколько тесным стало бельё. Они прижаты друг к другу так плотно, что чувствуют общую реакцию, перетирающуюся сквозь ткань. Тэхён порывается увести вспотевшие ладони к простыням, но пальцы будто вросли в кожу. Теряя остатки воли, он лихорадочно проходится по бёдрам Чонгука — то сдавливает до белых пятен, то дразняще щипает. Однако ответом на это становится лишь сдавленный стон прямо в шею и влажное прикосновение губ к пульсирующему кадыку.       — Тебе не больно? Я же сейчас тебе кожу сорву.       Чонгук отрывается от его шеи и приподнимается. Лицо полыхает, а губы, влажные и припухшие, вызывающе блестят.       — А мне нравится, когда так, — выдыхает он.       Ладонь Тэхёна скользит к самой нежной коже на внутренней стороне бедра, и он замирает, почувствовав под пальцами целую армию мурашек. Несмотря на это, тот не сбавляет темп и полностью игнорирует попытки Тэхёна перехватить инициативу или направить его движения. Он начинает съезжать вниз по телу и постепенно скрывается под одеялом. Тэхён до боли вжимается затылком в футон, гипнотизируя взглядом тёмный угол потолка, — только не вниз, господи, только не смотри на него — потому что знает: одного взгляда на Чонгука, лежащего в его ногах в этой духоте, хватит, чтобы окончательно потерять берега. Но тело не обманешь. Тэхён всей кожей чувствует, как ужасно мокрый язык проходится по низу его живота, оставляя влажные, остывающие на воздухе дорожки прямо до самой кромки белья.       Под одеялом копошатся лохматые волосы, и Тэхён, пока его не видят, начинает дышать всё чаще, рвано. Чонгук стягивает с него бельё, освобождая плоть. Секунда прохлады и распухшие губы касаются самой головки — раз, другой, — и член непроизвольно дёргается, мазнув по чужому лицу. Чонгук тут же перехватывает его пальцами у основания, лишая малейшей возможности отстраниться. В этот миг Тэхёна прошибает мощнейшим разрядом от пяток до макушки, и последние крохи самообладания разлетаются вдребезги.       Это не имело ничего общего с привычными интрижками или случайными девчонками из придорожных кафе, где правила игры диктовал исключительно он. Это — прости Господи — Чонгук. Тэхён чувствует себя полностью обнажённым — и дело не в отсутствии одежды, а в том, как Чонгук выворачивает его внутренности наизнанку.       — Остановись или я сейчас просто сдохну здесь.       Чонгуку хватает пары секунд, чтобы вынырнуть из-под одеяла. Он откидывает край ткани, и Тэхён видит его лицо — раскрасневшееся, с влажным блеском на губах и этой невыносимой улыбкой. Тэхён роняет голову обратно на подушку, не в силах остановить грудную клетку, которая ходит ходуном. Приняв его капитуляцию коротким кивком, Чонгук начинает намеренно медленно выползать наружу. Он движется так, чтобы проехаться горячим животом по всё ещё напряжённому члену, брошенного на пике удовольствия. Этот контакт выжигает последние нервные окончания. Чонгук окончательно сползает с футона, босыми пятками шлёпает по татами до стула, хватает домашние штаны и начинает натягивать их прямо на голое тело, даже не потрудившись найти бельё.       Тэхён, всё ещё чувствуя зуд от того, что о него больше никто не трётся, с трудом приподнимается на локтях. Он смотрит на спину Чонгука, на то, как тот спокойно одевается, будто ничего не произошло.       — Ты... это вообще адекватно? Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты просто вскрыл меня, выпотрошил и бросил на полпути.       Чонгук натягивает футболку, его голова ныряет в ворот и через секунду появляется снова — волосы окончательно превратились в воронье гнездо. Он оборачивается и невинно улыбается, глядя на взвинченного.       — А что не так? Ты сам только что сказал: «остановись». И причитал, что умрёшь. А я не хочу, чтобы ты умирал, — он делает шаг к кровати, поправляя пояс штанов. — Ты мне ещё живым нужен. Для маршрута.       Тэхён сдавленно стонет и плашмя падает на подушку, чувствуя, как липкий пот покрывает всё тело от шеи до пят. В попытке устроиться удобнее он задевает ногой что-то мягкое и под пяткой нащупывает брошенную ткань — трусы Чонгука. Да он просто издевается.       — Послушай меня, садист. Ты там всё трясся из-за небесной кары, боялся, что Бог тебя прихлопнет за побег или враньё родителям. Так вот — за это кары не будет, — он открывает один глаз, сверля Чонгука взглядом. — Кара будет вот за это. За то, что ты сейчас со мной сотворил. Это восьмой смертный грех, который в твою книжку просто забыли вписать.       Чонгук на это только смеётся.       Тэхён приподнимается, глядя на него с нескрываемым осуждением:       — Знаешь, на что ты похож? Ты как Сатана, который подкрался к Иву в саду Эдема. Только вместо яблока ты предложил мне... это. И теперь я изгнан из рая, а ты стоишь и носки натягиваешь.       Чонгук садится на край, продолжает натягивать носки, а свободной рукой вдруг тянется к животу Тэхёна. Его пальцы ложатся на кожу, поглаживают, и Тэхён чувствует, как мышцы пресса под этим каменеют.       — Тэхён-а... может, ты перестанешь использовать для сравнения Библию? Тебе не идёт этот образ проповедника. Тем более в таком виде.       Тэхён срывает чужую ладонь с себя и отталкивает её в сторону, не поднимая рук выше простыни, понимая, что Чонгук просто продолжает играться.       — Я прибегаю к метафорам только потому, что иначе до тебя не достучаться. Похоже, это единственный язык, который способен объяснить тебе, насколько по-скотски ты сейчас поступил.       Чонгук поднимается с края футона и потягивается. На его лице всё ещё цветёт эта сытая улыбка. Он заправляет выбившуюся прядь за ухо, и в его взгляде нет ни капли того стыда, который Тэхён ожидал увидеть.       — Мы ужинать сегодня будем дома? — он наклоняет голову, разглядывая расхристанного Тэхёна. — Или пойдём в тот ресторан на углу, где подают острые крылышки? Я бы съел что-нибудь потяжелее.       А Тэхён съел бы его. И его оправдали за каннибализм в такой ситуации.        Тэхён буквально сверлит эту улыбающуюся мордочку глазами. Ему хочется то ли встряхнуть парня за плечи, чтобы эта наглость слетела, то ли повалить обратно, чтобы закончить начатое. Мозг лихорадочно перебирает варианты. Может, все эти люди, что годами ломали колени у алтаря и до дрожи в костях верили в неизбежную кару, в душе именно такие? Садисты, которые всю жизнь копили подавленную ярость. Может, когда они решаются на грех — на первый, самый страшный шаг в бездну — им становится слишком страшно падать в одиночку? И тогда они заставляют грешить других, утягивая их за собой, чтобы в аду было не так пусто.       — В ресторан пойдём.       Чонгук улыбается шире и кивает. Он поворачивается к сумке и начинает собирать рабочую форму.       — Тогда встретимся после работы и вместе пойдём. И полы помой, — добавляет, мягко щёлкая молнией куртки. — Тут пыли столько, что скоро дышать будет нечем. Стыдно должно быть.       — А крупу не перебрать?       — Надо будет — переберёшь.       Ну и наглый.       Тэхён молча откидывает одеяло. Кожа на холодном воздухе мгновенно покрывается мурашками, но он игнорирует это, шлёпая босыми по татами в сторону ванной. Голова всё ещё гудит, а тело помнит каждое прикосновение, отчего внутри всё зудит от неудовлетворённости.       — Чонгук, — Тэхён заглядывает в пустую ванную и морщится. — Где все полотенца? Ты их что, в стирку все разом закинул?       Чонгук появляется в дверном проёме мгновенно, уже с сумкой на плече. Он держит в руках единственное сухое махровое полотенце и прислоняется плечом к косяку, выставив его так, чтобы Тэхён видел.       — Они на полке лежали. Но ты же не смотришь туда, куда кладёшь. Ты просто бросаешь всё и потом хмуришься.       Тэхён делает шаг вперёд и протягивает руку за полотенцем. Чонгук отводит ткань за спину и с лёгкой провокацией мотает головой.       — Отдай, — пальцы тянутся, чтобы перехватить край.       Чонгук задерживает полотенце за спиной, губы складываются в улыбку, но он не убирает руку.       — Живее, — повторяет Тэхён.       Чонгук перекладывает его из руки в руку прямо перед носом Тэхёна, дразня и превращая это в издевательскую игру «а ну-ка отними». Ситуация кажется Тэхёну верхом абсурда. Он стоит перед этим мальчишкой в чём мать родила, пока тот, кто только что лишил его разрядки, теперь лишает и права на элементарную защиту. В то время как Тэхён уже проходил суровую школу жизни и сбегал из дома, Чонгук едва ли доставал макушкой до края стола, а теперь этот «садист» заставляет его чувствовать себя беспомощным школьником, не способным даже забрать собственную вещь.       — Чего ты такой недовольный? — Чонгук расплывается в улыбке, окончательно пряча полотенце за спину. — Лицо такое, будто тебя сейчас на костре жечь будут.       — Твоё издевательство — это медленное сдирание кожи, — шепчет он, глядя Чонгуку в глаза. — Ты как те святоши из твоих книжек, которые смакуют мучения грешника перед тем, как отпустить ему грехи. Тебе нравится смотреть, как я дёргаюсь?       Чонгук рассматривает обнажённое тело. И спокойно:       — В церкви говорили, что плоть должна страдать, чтобы дух очистился. Можно считать это покаянием. Хочешь чистоты — заслужи её.       По коже пробегает жар, не имеющий отношения к температуре в комнате. Это «церковное» извращение в устах Чонгука звучит как самый грязный призыв к действию.       — Ты грешник похлеще меня, — Тэхён перехватывает его за локоть. — Ты используешь святые слова, чтобы оправдать свою жестокость. Это ли не богохульство?       Улыбка сползает с его лица. Чонгук переводит взгляд с голых ключиц Тэхёна на свои ладони, сжимающие полотенце.       — Ты думаешь, я прикрываюсь цитатами, чтобы оправдать похоть?       — А это не так? Легальное прикрытие для твоего «хочу», чтобы совесть не мучила.       — Нет. Всё ровно наоборот. Я, в отличие от тех, кто прячется в исповедальнях, абсолютно открыт перед Ним. Я не вру Ему, когда касаюсь тебя. Я признаю, что слаб, что я — плоть и кровь.       — Правда? Ты хочешь сказать, что открытость — это оправдание?       — В Писании сказано: «Холоден ты или горяч? О, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». — Чонгук делает короткую паузу. — Я не «тёплый». И если моя кара — это желание видеть тебя вот таким, то я принимаю её как дар. Это честнее, чем твоя попытка сделать вид, что мы просто «попутчики».        Тэхён качает головой, поражаясь этой вычурной, болезненной логике.        — Красиво поёшь. Прямо соловей на руинах собора. Ты же просто оправдываешься.        — Я оправдываюсь?        — Ты до смерти боишься заглянуть правде в глаза: тебе просто нравится управлять кем-то, а признать боишься. Тебя же за это растерзают и по иконам развесят.       — Это не правда.        — Тебе нравится, что ты можешь обломать меня на полувздохе и прикрыть это «искуплением». Ты не Богу открыт, ты просто трусишь признать, что ты такой же обычный, жаждущий человек, как и я. Без всяких нимбов и мученичества.       Чонгук молчит несколько секунд. Потом просто вытягивает руку и возвращает полотенце.       — Ладно, — он разворачивается и, не оборачиваясь, бросает короткое: «Пока».        Просто невозможный.

Ты просишь: «Останови меня…» но тянешься ещё сильней.

      Пластиковая папка приземляется на край стола, заваленного распечатками. От удара вверх поднимается мелкая офисная пыль. Тэхён даже не вздрагивает. Он только мельком скашивает глаза на новую порцию «счастья», а потом снова упирается взглядом в пузатый монитор. Строчки цифр и данных расплываются перед ним в мутную серую кашу. Он трёт пальцами переносицу. Ещё пара часов в таком темпе — и он точно перестанет различать знаки.       Юнги прислоняется плечом к перегородке, которая отделяет рабочие места друг от друга.         — Ты настоящий мазохист, — Юнги хмыкает, наблюдая, как Тэхён судорожно вбивает данные в таблицу. — Смотрю на тебя и не понимаю: на кой чёрт ты влез в эту офисную кабалу? Ты же это место ненавидишь каждой клеткой тела. Это по лицу видно.       Тэхён не отрывается от клавиатуры.       — Платят здесь больше. Романтика не кормит. За квартиру в Киото и за... — он на секунду запинается, палец зависает над клавишей. — За аппетиты нужно платить.       Юнги понимающе усмехается. Он отталкивается от перегородки и делает шаг ближе, рассматривая гору документов.        — Справедливо, — он поддевает носком ботинка ножку стола. — Деньги — единственный клей, который удерживает нас в этих креслах. Без них мы бы тут и дня не пробыли.       В этот момент к ним подлетает Мэй. Она с грохотом отодвигает свободный стул рядом с Тэхёном. На забитую бумагами поверхность она водружает три картонных стаканчика. Юнги морщится, глядя на стаканчики, и берёт один.       — Кофе? На ночь глядя? — Юнги принюхивается к жидкости. — Мэй, ты хочешь, чтобы у нас сердца выпрыгнули раньше, чем мы доделаем этот квартальный отчёт?       Мэй фыркает. Она встряхивает короткими волосами и пододвигает один стаканчик Тэхёну, едва не задевая клавиатуру.        — Ой, да ладно тебе, дед, — она хлопает Юнги по плечу. — Вы двое на зомби похожи. Вон, Такуми скоро в монитор лицом упадёт. Пейте. Это хотя бы заставит вас выглядеть живыми, а не призраками офиса.       Тэхён берёт стаканчик. Он делает глоток, жмурясь от резкой горечи, которая оседает на корне языка. Жидкость горячая и противная. Он наконец откидывается на спинку стула, и его позвоночник отзывается серией отчётливых хрустов. Эти двое — Юнги и Мэй — стали единственными, с кем Тэхён нашёл общий язык в этой стерильной среде. Юнги — такой же человек без корней в душе, который осел здесь только ради стабильности для семьи. А Мэй просто делает свою работу и не задаёт лишних вопросов о том, откуда он взялся и почему его японский иногда звучит так странно. Они не лезут в его прошлое, и за это он готов терпеть их компанию.       — Слушайте, хватит цифры насиловать, — Мэй подмигивает обоим, отпивая из своего стакана. — После смены пойдём в ту изакаю за углом? Выпьем, снимем этот офисный налёт. Такуми, ты с нами? Нельзя же вечно домой бежать сразу после звонка.       Юнги одобрительно кивает, глядя на Тэхёна.       — Да. Пойдём. Нужно прополоскать горло, а то от этой бумажной пыли уже язык не ворочается. Совсем засохли тут.       Тэхён накрывает ладонью пачку документов. Всё зудит от желания поскорее сбросить этот офисный панцирь, снять рубашку и выйти на свежий воздух.       — Не в этот раз, — Тэхён отодвигает пустой стаканчик на край стола. — Мне на ужин надо бежать. Обещал быть вовремя.       Мэй бесцеремонно хватает Тэхёна за левую руку, переворачивает её ладонью вверх и придирчиво рассматривает пальцы.       — Так, кольца нет, — констатирует Мэй, отпуская его руку. — Ты либо мастер конспирации, либо я чего-то не понимаю. Юнги, скажи ему.       — Мэй, ну что за логика? Если ужин, то сразу жена, пелёнки и домашние тапочки? — Юнги косится на Тэхёна, потом на Мэй. — Может, человек просто любит поесть в тишине. Или просто устал.       Мэй пожимает плечами, расправляя воротник своей блузки. Она пододвигает к себе стаканчик Тэхёна.       — Мужчины вашего возраста, — она делает ударение на слове «вашего», заставляя Юнги поморщиться. — После смены бегут либо в бар заливать тоску, либо домой, к семейному столу. Третьего не дано. Никаких «люблю поесть в тишине».       Тэхён смотрит, как Юнги закатывает глаза на этот вердикт, и едва заметно улыбается, почти невидимо.       — Можно и так сказать, — он откашливается и отводит взгляд на монитор. — У меня… скажем так, семейный ужин.       — Ладно, иди уже, семьянин. И надень очки, ради всего святого, — она тычет пальцем в сторону его переносицы. — Ты так щуришься на монитор, что через полгода ослепнешь окончательно. Будешь потом наощупь отчёты заполнять.       Юнги забирает свой стаканчик и кивает в сторону выхода.       — Но как-нибудь в сауну нужно будет выбраться. Смыть с себя эту офисную пыль. С парилкой.       Тэхён уже не слушает толком, его рука автоматически выводит подписи на последних бланках — штрих, точка, штрих. Он кивает уже невпопад, полностью погружённый в цифры, пока голос Юнги не вырывает его из транса.       — Ты вообще надолго у нас в Киото? — спрашивает это вскользь, делая очередной глоток. — Или планируешь переезжать в Токио, как большинство?       Тэхён ставит последнюю, жирную подпись и наконец поднимает голову.       — Мой конечный пункт — Иватэ. Я хочу увидеть пляж Джодогахама. Слышал о таком?       Юнги кивает.       — Слышал. Там красиво, говорят.       Тэхён угукает, открывая принесённую папку, но смотрит не на текст, а куда-то сквозь бумагу. Юнги присаживается на край соседнего стола, так что он оказывается чуть ниже Тэхёна. Он задумчиво вертит стакан в руках.       — Знаю я этот маршрут. Если поедешь на машине, готовься. Путь туда — это сырые туннели, которые прорубили прямо в скалах, и туманные серпантины. Кривая дорога. Там легко заблудиться. Подготовь себя и машину.       — Он не заброшен случаем? — спрашивает Тэхён, пробегая глазами по заголовкам отчёта.       — Нет. Но люди обычно не посещают его. Всё из-за дороги. Там правда… запредельно. Красиво, тихо, и тишина такая, что в ушах звенит. Отличное место, чтобы окончательно пропасть с радаров.       — Это мне нравится, — Тэхён закрывает папку и отодвигает её.       — Учти, туда полиция не поедет. Устанут пробираться.       — Ты о чём? — Тэхён поворачивается на него.       — А ты? — усмехается Юнги.       Тэхён начинает сгребать со стола свои пожитки: три ручки, блокнот, пачку жевательной резинки. Когда сумка заполняется наполовину, Тэхён поднимает голову:       — Ты же местный, всё знаешь. Где тут у вас на окраинах приюты нормальные? С собаками.       Юнги в этот момент делает внушительный глоток. Он морщится так, будто хлебнул уксуса из бутылки, и медленно открывает один глаз, подозрительно скашивая его на Тэхёна.       — Чего? С собаками? Решил наконец обзавестись хвостатым якорем?       Тэхён неопределённо ведёт плечом — ага, конечно, прямо сейчас и захотел — и с силой затягивает металлическую молнию на своей сумке.       — Обстоятельства меняются, — бурчит он, нарочно не глядя на приятеля и поправляя воротник рубашки. — Так есть адреса или мне по помойкам до ночи шариться?       Юнги достаёт из кармана жёлтый листок для заметок и быстро чиркает на нём адрес шариковой ручкой, которая пару раз перестаёт писать.       — Есть одно место. На самом севере, за храмом Китано Тэммангу. Там старая женщина держит что-то вроде волонтёрского центра. У неё там не клетки, а нормальные вольеры, псы социальные. Но учти — добираться туда по пробкам на твоей колымаге сейчас будешь вечность.       Тэхён устало трёт переносицу, зажмуриваясь на секунду. Перспектива торчать в душном потоке машин, слушая завывания радио и вдыхая выхлопные газы после десятичасового рабочего дня, кажется ему отвратительной пыткой. Но делать — конечно же — нечего. Не супергерой же он, чтобы по небу летать над Киото. Хотя сейчас он бы отдал за это недельную зарплату.       — Понял. Спасибо. Выручил, — он сгребает листок со стола, запихивая его в карман брюк.       Он уже разворачивается к выходу, когда голос Юнги догоняет его у самой двери:       — Слышь! — Тэхён оборачивается, придерживая дверь плечом. — Бери щенка, а не взрослого пса. Мелкого проще приучить к машине. Взрослый кобель тебе весь салон разнесёт от стресса при первой же поездке. Оно тебе надо?       Тэхён коротко кивает и выходит в коридор, уже на ходу доставая связку ключей.

И я веду тебя всё дальше — туда, где нет уже путей.

      Спустя два часа Тэхён вваливается в квартиру, чувствуя себя так, будто его пропустили через центрифугу на максимальных оборотах. Сумка сползает с плеча, больно врезаясь узким ремнём в шею, а в руках извивается и отчаянно работает мокрым языком золотистый комок абсолютно неуправляемой энергии.        Ретривер — чёрт бы побрал советы Юнги про «проще приучить» — решил, что щека Тэхёна — это идеальная мишень для дегустации. Щенок толкается короткими лапами, пытаясь вскарабкаться выше. Тэхён пытается удержать этот тяжёлый извивающийся вес одной рукой, а другой — вслепую нащупать замок в замочной скважине.       Щенок ещё пахнет парным молоком и немного пылью. Тэхён выбрал его почти сразу: пока он листал бумажные медицинские карты и слушал монотонные наставления хозяйки приюта, этот мелкий грыз его шнурки, игнорируя и породистых сиба-ину, и суетливых такс в соседних вольерах. Характер, сразу видно.       Тэхён запихивает ногой дверь, та захлопывается, и он опускается на корточки, медленно разжимая руки.       — Всё, свободен, — выдыхает он, вытирая ладонью мокрую от слюней щеку. — Иди, осваивай территорию, чудовище.       Клочок шерсти, едва коснувшись лапами пола, тут же пускается в занос по гладкому дереву. Щенок, не успев затормозить перед поворотом, с глухим «бум» впечатывается лбом в стену, забавно заваливается на бок, но тут же вскакивает и, смешно перебирая конечностями, уносится в сторону гостиной, цокая когтями.       Тэхён выпрямляется, отряхивая тёмные брюки от светлых шерстинок и липких слюней. В квартире подозрительно тихо. Даже слишком. Тэхён кидает взгляд на настенные часы, а потом на календарь с видами Фудзи. Четверг. Обычно Чонгук в это время уже дома — возится со старым пылесосом, который ревёт как истребитель, или гремит посудой на маленькой кухне. Он задерживался только по средам, когда в мастерской было «много заказов на проявку».        Тэхён проходит в гостиную, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Щенок нашёл оставленный у порога тапок и теперь яростно пытается его прикончить, мотая головой из стороны в сторону.       — Слышь, ты, — он выглядывает из-за дверного косяка, грозя псу пальцем. — Смотри мне там. Если хоть одну лужу на татами увижу — уедешь обратно в приют, даже познакомиться не успеешь со своим вторым опекуном.       Щенок склоняет голову набок так, что одно ухо заворачивается. Милое чудовище. Он смотрит на него своими блестящими пуговками глаз, а потом, издав короткое «тяв», снова вцепляется в резиновую подошву тапка. Никакого авторитета.       Тэхён стоит под струями горячей воды, но расслабиться — хрена с два — не получается. Он то и дело отодвигает липкую занавеску и, сверкая мокрыми плечами, выглядывает в щель приоткрытой двери ванной. Его гениальное инженерное сооружение из диванных подушек и тяжёлых коробок в центре гостиной пока держится, удерживая внутри этого золотистого «демона», но доверия к этой баррикаде — ноль целых, ноль десятых.       Радиоприёмник на полке бубнит про облачность и возможные затяжные дожди над префектурой Киото. Тэхён, прищурившись, рассматривает в запотевшем зеркале свой покрасневший от пара нос. Он как раз тянется влажной рукой к крутилке, чтобы прикрутить звук, как вдруг в прихожей раздаётся хлопок двери и звяканье ключей. Тэхён замирает, вцепившись пальцами в край полотенца. Он ждёт. Пять секунд. Десять. В голове уже прокручены все возможные сценарии: от восторженного визга Чонгука, который бросится тискать щенка, до его испуганного «Тэхён, что это за крыса переросток у нас на полу?». Но в квартире стоит какая-то ватная тишина. Слышно только, как капает вода из крана и шуршат пакеты.       — Не понял, — шепчет Тэхён, натягивая штаны прямо на влажное тело. Штанина застревает на пятке, он дёргается, почти теряя равновесие. — Он что там, ослеп по дороге?       Он вылетает из ванны. Чонгук стоит у кухонной столешницы спиной к нему. И до ужаса спокойно выкладывает из пакета покупки. Тэхён поворачивает голову в сторону гостиной — и сердце на мгновение пропускает удар. Баррикада из подушек разрушена, одна секция завалена на бок, коробка из-под телевизора сдвинута... а внутри пусто. Вообще никого.       Чонгук разворачивается, вытирая мокрую ладонь о бедро.       — Привет. Ты рано сегодня. Даже душ успел принять.       Тэхён не отвечает. Он хмуро сканирует каждый сантиметр пространства: под обеденным столом — чисто, за спинкой дивана — никого. Даже тот злосчастный тапок, который щенок яростно грыз десять минут назад, теперь сиротливо валяется на середине комнаты. Тэхён переводит взгляд на Чонгука, и в груди начинает ворочаться нехорошее предчувствие.       — Ты чего? — Чонгук делает шаг вперёд. Рассматривает. — Ты что-то потерял?       — Где он? — выпаливает Тэхён, снова оглядывая пустую гостиную.       Чонгук замирает с крупным помидором в правой руке. На лице проскальзывает очень ясное выражение: «мой сожитель окончательно сошёл с ума».       — Кто — «он», Тэхён? — Чонгук перекладывает помидор из руки в руку. — Ты о чём вообще?       — Не о чём, а о ком.       — Ты о совести своей?       — Ох-хо-хо, — Тэхён прикладывает руки к животу и делает вид, что хохочет. — Не тебе о совести говорить.       Тэхён начинает метаться по тесной гостиной. Отдёргивает штору, приседает на корточки, пытаясь рассмотреть щель под низким диваном, и едва не сносит плечом торшер. Паника уже не дурацкая, она вполне реальная — только бы не сожрал ядовитый фикус в углу, только бы не запутался в проводах за тумбочкой с телевизором.       — Тэхён-а, — Чонгук легонько толкает его кулаком в плечо, привлекая внимание. — Да что происходит? На кого ты охотишься в пустой комнате? У нас тут крысы завелись величиной с кошку, или ты окончательно перегрелся в своём душном офисе под лампами?        Тэхён не отвечает. Он разворачивается, делает два размашистых шага к столешнице и хватает бумажный пакет, в котором Чонгук принёс покупки. Начинает трясти им в воздухе — шурх-шурх-шурх — и эффект мгновенный. Из щели между тумбой и холодильником, откуда, кажется, даже мышь не пролезет, пулей вылетает золотистый комок. Щенок начинает крутиться на месте так быстро, что задние лапы обгоняют передние. Он заваливается на бок, дрыгает лапами в воздухе, тут же вскакивает и снова заходится в щенячьем лае.       Тэхён прислоняется спиной к столешнице и с присвистом выдыхает.        — Господи... — выдавливает он, глядя, как щенок носом тычется в носки Чонгука. — Мы с ним знакомы всего два часа, а он уже мотает мне нервы, будто мы лет десять одну крышу делим. Это не собака, это пушистый террорист.       Но Чонгук его уже не слышит. Он буквально рушится на колени прямо там, где стоял. Низко нагибается, почти касаясь носом мокрого щенячьего носа, и замирает, вглядываясь в блестящие глазки.       — Эй... — нежно-нежно шепчет в мордочку. — Привет.       Он подхватывает щенка под мышки, поднимая его на уровень глаз. Малыш тут же пытается лизнуть его в подбородок, активно виляя всем телом вместо хвоста. Чонгук поднимается с колен, прижимая это меховое недоразумение к своей груди, и начинает тискать его, зарываясь носом в мягкую, пахнущую молоком шерсть.       — Откуда он? — он сжимает щенка чуть крепче, боясь, что тот испарится. — Ты правда привёл его сюда? Он будет жить с нами? Где он жил до этого? Это где-то рядом? Наш район? Как его зовут? Ты его имя знаешь?       Чонгук опускается на татами в центре комнаты. Укладывает золотистый комок на колени и начинает поглаживать щенка от макушки до короткого хвоста, а тот в ответ смешно жмурится и пытается жевать край его футболки.       — Выбрал его в приюте за храмом, — говорит Тэхён, наблюдая за реакцией. — Там были одни сиба-ину, злые такие, за пальцы щипали. А этот... он просто вцепился мне в шнурок и не отпускал, пока я бумаги не подписал. Пришлось забрать, пока он мне ботинок не отполировал. Милый, но вредный. В общем, как ты.       Чонгук закатывает глаза и снова опускает голову, щекочет щенка, тот издаёт довольный щенячий звук и пытается залезть в ладонь. Тэхён отталкивается от столешницы и плюхается на пол рядом. Он заглядывает через плечо.       — Вроде здоровый, — бормочет Тэхён, перебирав в голове бумажки, что дали в приюте. — По крайней мере, в тех бумажках, что мне всучила хозяйка, глистов и прочей нечисти не числится. Но к ветеринару местному всё равно заглянем на днях, чтобы спать спокойно. Мало ли, вдруг он аллергик на твой рок-н‑ролл.       — Ты же не хотел собаку.        — А?        — Помнишь, как ворчал, что от них только шерсть и вопли на всё шоссе?       Тэхён замолкает. Внутри в этот момент происходит настоящая свалка мыслей. Конечно, он не хотел. И в здравом уме никогда бы не подписался на этот добровольный геморрой. Кочевая жизнь и домашние животные — вещи несовместимые, это он усвоил ещё пацаном, когда его первый пёс остался на попечении соседей, а Тэхён смотрел на него через заднее стекло отцовского грузовика. Те «шишки» до сих пор саднили где-то под рёбрами при каждой мысли о привязанности и неизбежной потере.       Объяснять что-либо Чонгуку — затея изначально провальная. Тэхён переводит взгляд на его бледные руки, бережно баюкающие щенка, и с ужасом осознаёт. Стоит Чонгуку чего-то захотеть, как здравый смысл пакует вещи и исчезает в неизвестном направлении. И угождать ему — это какой-то новый вид наркотика, на который Тэхён подсел незаметно для самого себя. Но признать это вслух? Исключено. Для него трудно признать, что он добровольно подписывается на роль ветеринара, курьера и личного шофёра для пса.       — Я и сейчас не в восторге от перспективы вычищать шерсть из обивки сидений, — он нарочито грубовато треплет щенка по уху. — Просто решил, что если ты будешь занят воспитанием этого огрызка, то у тебя будет меньше времени, чтобы выносить мне мозг своими вопросами о смысле бытия. Чисто прагматичный расчёт. Ничего личного.       Тэхён щурится, наблюдая за тем, как Чонгук окончательно теряет свою обычную сдержанность. Парень низко склоняется над щенком, а пальцы быстро-быстро перебирают светлую шерсть на пузе малого. Чонгук прячет лицо, утыкаясь носом в загривок пса, чтобы скрыть не сходящую с губ улыбку. Тэхён не выдерживает этой картины — слишком много приторности на один квадратный метр татами. Он подаётся вперёд, перехватывая ладони Чонгука, и начинает сам тыкать пальцами ему в рёбра.       — Ты чего там расплылся? Чего смешного, я не понял? Я тут серьёзные вещи про ветеринара задвигаю, а он в сказки ушёл.       Чонгук от неожиданности дёргается. Улыбка становится ещё шире. На секунду он расслабляет хватку, и щенок, почуяв свободу, пулей выскальзывает из его рук. Малыш начинает в азарте прыгать рядом, путаясь в их ногах и пытаясь поймать за палец то одного, то другого. Тэхён не унимается, он снова лезет щекотать Чонгука, заставляя того извиваться и отбиваться локтями.       — Да что смешного-то? — Тэхён не отстаёт, заваливаясь чуть ближе. — Ты мне ответь сначала.       Чонгук заходится в звонком смехе. Он перехватывает запястья Тэхёна, пытаясь остановить этот штурм, и разворачивается к нему лицом, поджимая колени к подбородку.       — Ничего! — выдыхает Чонгук, с трудом переводя дыхание. — Просто… просто это всё мило. Твой этот «прагматичный расчёт» с щенком в руках. Можно было просто сказать, что сам захотел щенка, а не выдумывать про вынос мозга.       — Я? Захотел? — Тэхён закатывает глаза и убирает руки. — Ни за что. От собак только проблем больше, я тебе говорю.       — Да-да-да, — передразнивает его Чонгук. — Слышал уже.       — Ты мне мозги выносил этими собаками. Месяц только и говорил о них.       — Не оправдывайся, — Чонгук качает головой, но его улыбка не исчезает. — Это всё равно мило. И от тебя это, конечно, неожиданно.       Конечно неожиданно. Даже для него самого.       Тэхён переводит взгляд на щенка, который замер и теперь внимательно, склонив голову, изучает этих двоих странных людей.       — «Мило» ему, — ворчит Тэхён, но тут же подтягивает пса к себе за передние лапы. Щенок утыкается ему в грудь, пытаясь добраться до лица. — Слушай. Ему тоже надо показать ту открытку из Японии. В нашем маленьком коллективе главная цель — это доехать до пляжа. А ещё его надо научить слушать нормальную музыку, а не те завывания, что ты любишь слушать на своих кассетах. Воспитаем приличного пса.       Тэхён осторожно трогает крошечные подушечки лап щенка. Тот смотрит на него своими блестящими глазами-бусинками, переводя взгляд то на одного, то на другого. И хвост выдает его с потрохами — так и виляет из стороны в сторону. Счастлив, значит.       — Спорить с тобой, Чонгук, имея в союзниках ретривера — это уже серьёзный аргумент, — обернувшись, Тэхён коротко усмехается и чуть вскидывает щенка в руках — мол, посмотри сам. — Теперь нас двое против одного.       Чонгук отрывает бёдра от татами и переносит весь вес на ладони. Его губы на секунду прижимаются к щеке, прямо возле скулы. Движение такое быстрое, что Тэхён едва успевает почувствовать тепло, как Чонгук уже отстраняется и снова падает на пятки, притягивая к себе щенка, который тут же начинает лизать ему руку.       Настоящая канонада. На самом деле, причина, по которой он в последнее время ведёт себя как абсолютно нерациональный идиот — например, как сегодня, когда он притащил домой будущую восьмикилограммовую проблему в виде золотистого комка шерсти, — заключается не только в самом факте существования Чонгука. Дело в том, что этот парень с ним вытворяет. От Чонгука всё ощущается в три раза острее, болезненнее и ярче. Тэхён, съевший пуд соли в дорожных интрижках, сейчас чувствует себя так, будто ему снова восемнадцать и он впервые познаёт прелести физического контакта. Обычный поцелуй в щёку или мимолётное касание пальцев бьют наотмашь, вызывая такой шторм, что в лёгких попросту заканчивается кислород. И как только это происходит.        Тэхён поворачивает голову, наблюдая, как Чонгук ласково перебирает шёрстку на загривке пса. Только-только проявит себя и сразу в кусты.       — Я так полагаю... — он делает паузу, пытаясь вернуть себе голос. — Это сейчас было вместо «спасибо»?       Чонгук подвигает щенка ближе к себе, позволяя ему свободно бегать между своими скрещёнными ногами.       — И вместо «спасибо», и вместо «прости».       — «Прости»? Это ещё за что?       Чонгук бросает на него быстрый, лукавый взгляд из-под чёлки.       — За утро.       Тэхён со смешком поднимается с пола. Он отряхивает штаны и направляется к кухонной зоне.       — Значит так, — бросает он через плечо. — За «спасибо» я этот жест приму, так и быть. А вот за утро — нет. Даже не надейся отделаться чмоком в щёку.       — Это почему ещё?        — Ты спрашиваешь почему?       — Я спрашиваю почему.       — Потому что то, что ты устроил утром. Это просто непростительно. Это садизм в чистом виде.        Чонгук не выдерживает и расплывается в широкой улыбке. Щенок в его руках, почуяв перемену настроения хозяина, начинает активно лизать ему пальцы и подбородок, извиваясь.       — Ну… — тянет Чонгук, уворачиваясь от мокрого языка. — У меня просто настроение такое было. Вдохновение, понимаешь? Внутренняя потребность.       — «Потребность» у него, — Тэхён кидает в рот первый попавшийся орешек из миски, которую он снял со столешницы. — Для тебя это вдохновение, а для меня — чистая, дистиллированная пытка. Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?       Это скорее риторический вопрос, который остаётся висеть в воздухе.       Чонгук аккуратно спускает щенка с колен на татами и поднимается. Они начинают в четыре руки выгружать продукты из пакетов: Тэхён выуживает из пакета помятый пучок зелёного лука, а Чонгук перекладывает томаты в пластиковую миску. Под их ногами, как заведённый, носится шерсть, то и дело наступая им на пальцы и пытаясь отобрать крошечные кусочки еды.       — Слушай... — Чонгук замирает с упаковкой тофу в руках. — Раз уж мне всё равно в аду гореть — а с моим послужным списком там уже, небось, котёл греют, — то давай хотя бы ты не будешь держать на меня зла. В этом мире. Мне и так хватит тех «вечных мук», не добавляй к ним ещё и своё недовольство.       Тэхён даже не поворачивает головы, запихивая зелень в холодильник. Опять он заводит свою пластинку. Можно щёлкать тумблером, переходя в режим «бытового философа».       — В аду, Чонгук, будет гореть всё человечество в полном составе. Очередь растянется до самой Луны.       — Неужели?       — Человек ведь рождается уже, по определению, нечистым. С самого первого вздоха он — ходячая куча потребностей и эгоизма. Так что расслабься, ты там будешь в отличной компании.        Чонгук поворачивается к нему, едва не задевая локтем открытую дверцу кухонного шкафчика.       — Это ещё почему? — он упирается ладонями в край столешницы. — С чего это мы все вдруг «нечистые» с колыбели? Тебя что, в детстве вместо сказок учили доктринам о первородном грехе, а я и не знал?       Тэхён закрывает холодильник и разворачивается, прислоняясь поясницей к дверце. Он смотрит на Чонгука в упор, сложив руки на груди.       — Да при чём тут твои доктрины? Посмотри на это проще. Мы — звери. Красивые, умные, но звери. Мы хотим есть, хотим тепла, хотим обладать кем-то. И мы врём, чтобы это получить. Это и есть наша «нечистота». Но знаешь, в чём суть? В том, что признать это — и есть единственный способ не сойти с ума.       Чонгук стоит у края стола, перебирая пальцами подол своей растянутой футболки. Ткань уже превратилась в пожёванный жгут, но он не может остановиться. Под ногами возится щенок, который с упоением вцепился в серый хлопковый носок Тэхёна и тянет его на себя, смешно рыча.        — Значит, ты правда думаешь, что всё, что мы тут… ну, делаем — это просто животный инстинкт? — он поднимает глаза, ловя отражение Тэхёна в мутном стекле кухонного шкафа. Тот занят делом. — И то, что ты притащил этого щенка, и то, как ты терпишь мои заскоки… Это тоже просто потому, что тебе «нужно тепло»?        Тэхён коротко усмехается, не оборачиваясь.        — А какая разница, как это называть? — Тэхён качает головой, доставая пачку масла. — Главное — результат. Тебе сейчас хорошо? Хорошо. Мне тоже вполне нормально. Это и есть жизнь, Чонгук-а. Без лишнего пафоса и нимбов над головой. Просто берёшь то, что есть.       Этот ответ его не устраивает, но он на секунду сдаётся. Он тянется к пакету и выуживает оттуда очередную упаковку — замороженную овощную смесь. Он просто замирает, уставившись в одну точку — прямо на кадык Тэхёна, который двигается, когда тот сглатывает. Чонгук начинает покусывать нижнюю губу.       — Скажи честно. Ты не испытываешь вины? Ну, из-за всего этого?       Тэхён застывает с рукой в недрах холодильника.       — Вины? Ты о чём вообще сейчас?       — Не жалеешь, что забрал меня? — выдыхает Чонгук. — Что ввязался во всё это, потащил через границу по липовым документам? Тебе не кажется, что это… ну, просто неправильно? Что ты окончательно сломал свою нормальную жизнь ради того, чтобы вытащить меня из моей?        Тэхён молча вздыхает, делает шаг вперёд и забирает застывшие овощи из слишком напряжённых рук Чонгука. Он отворачивается к холодильнику, укладывая их в лоток. В голове на миг всплывает та ночь в мотеле, когда Чонгук задал тот же вопрос в темноту. Тогда Тэхён просто закрыл глаза и притворился, что спит. Но сейчас улизнуть уже не получится. К сожалению, конечно.       Он не чувствует вины. Он чувствует только, как в груди разрастается глухое раздражение от того, что Чонгук снова пытается всё усложнить.       — Нет. Не испытываю. Ни грамма вины, ни капли жалости. И я ни секунды не думал, что поступил неправильно.       Чонгук переминается с ноги на ногу, и щенок снова начинает радостно нарезать круги между его щиколотками, путаясь в штанинах.       — Точно? — Чонгук заглядывает ему в лицо.       — С чего мне жалеть? — он вытирает руки о полотенце, висящее на ручке плиты. — За что испытывать вину? За то, что я вырвал тебя из твоего персонального ада, где ты медленно загибался? Или за то, что я сам… впервые за несколько лет позволил себе к кому-то привязаться? Это, по-твоему, достойный повод для вины?       — А тебе не страшно? — шепчет Чонгук. — Если нас всё-таки найдут? Если ты однажды проснёшься и поймёшь, что я тебе надоел со всеми этими заскоками? Что я — просто обуза, которая тянет тебя на дно?       Тэхён находит ладони Чонгука. Начинает поглаживать его большие пальцы, пытаясь заземлить.       — Поэтому мы и колесим. Поэтому я продумываю каждый шаг, каждую заправку и каждую липовую бумажку. Чтобы ты мог просто дышать и перестал постоянно оглядываться через плечо, — он делает небольшую паузу и уголки его губ чуть приподнимаются. — Знаешь, ты, чтобы успокоиться, можешь сравнивать себя с моей машиной.       Лоб Чонгука смешно морщится.       — Ты сейчас серьёзно? — переспрашивает он, хлопая ресницами.       — Да.       — Прям серьёзно? — Чонгук подозрительно прищуривается.       — Угу.       — Ты реально сравниваешь меня со своей старой разваливающейся машиной? — Чонгук даже руки вырывает, упирая их в бока. — Это вообще как понимать? Это типа комплимент такой?       Тэхён не выдерживает. Напряжение прорывается смехом. Он качает головой, глядя на возмущённого парня перед собой.       — Знал бы ты, сколько ей лет и сколько раз она пыталась развалиться на куски посреди трассы где-нибудь в глуши, — Тэхён снова тянется к нему, сокращая дистанцию. — Но я до сих пор её люблю. Больше любой новой блестящей модели из салона. Даже несмотря на то, что она постоянно барахлит, капризничает и требует к себе слишком много внимания. Понимаешь, о чём я?       — То есть я барахлю, капризничаю и требую слишком много внимания? — спрашивает, будто с расчётом, что Тэхён опровергнет это.       — Да. Именно так.       — Думаю, в этом ты не прав.       — Чонгук, людям свойственно иметь собственное мнение.       — Твоё мнение неправильное.        Тэхён хмыкает, наклоняется совсем близко и с расстановкой целует его в самый центр лба, прямо между нахмуренных бровей.       — И нам лучше выйти и пойти ужинать сейчас, иначе всё скоро закроется.

Люби меня — назло Ему, люби, пока ещё мы есть.

      Тэхён зажимает пластиковую трубку между плечом и ухом. Он стоит у стены и стучит носком ботинка по плинтусу. Раз, два, три... Точно знает: на том конце линии трубку уже сняли. Наконец раздаётся характерный щелчок переключения линии и следом фон помех. Чонгук никогда не заговаривает первым.       — Привет? Это я. Тэхён.       Пауза затягивается на три секунды. Тэхён успевает сосчитать их по ударам крови в висках.       — Привет. А почему ты звонишь? Ты где вообще?       — Звоню предупредить, что сегодня задержусь, — свободной рукой начинает накручивать кольца провода на палец. — До ночи точно не разгребусь.       — Где именно задержишься?        Не выдерживает и коротко усмехается, качая головой.       — На работе, Чонгук. Где мне ещё пропадать в такое время? В Киото не так много мест, где я могу торчать до темноты с целой пачкой документов под мышкой. Это не свидание с налоговой инспекцией, честное слово.       На той стороне снова повисает тишина. Тэхён слышит, как Чонгук начинает перемещаться по их кухне: вот скрипнула та самая половица у холодильника, которую они всё никак не починят, вот звякнула металлическая ложка о край керамической миски.       — Тогда я ужинать не буду, — вдруг отрезает Чонгук.        — Нет, поешь. Слышишь меня?        — Зачем? Без тебя не хочу.       — Я вернусь очень поздно, скорее всего, ты уже будешь спать. Не хватай куски, нормально поешь. Ладно?        — Хорошо, — коротко бросает Чонгук, и в этом «хорошо» чётко можно словить его нежелание спорить. — Я буду ждать.       Тэхён набирает в лёгкие побольше воздуха, собираясь выдать какую-нибудь нелепую шутку, чтобы хоть немного разрядить эту густоту, но не успевает — в трубке раздаются гудки. Чонгук просто положил её.        Сил делать вид бурной умственной деятельности хватает ровно на три часа. Даже самый дешёвый, омерзительно горький кофе не спасает ситуацию. На вкус это чистая жжёная резина, перемешанная с сахаром, но это единственный круг спасения, доступный ему в одиннадцать вечера. Каша в голове не рассеивается.       Тэхён сидит над кипой отчётов, и ещё через час чёрные строчки начинают плыть в свете ламп, переплетаясь в нечитаемые узоры. Каждый раз, когда глаза начинают закрываться и голова дёргается вниз, он снова выпрямляется, встряхивает кистями рук, чтобы разогнать кровь, и трёт переносицу. Но через пару минут его снова скашивает. Какое-то пограничное состояние между сном и чтением финансовых параграфов.       Его выдёргивает в реальность только шум со стороны столов коллег. Юнги, который всё это время сидит в углу, с кем-то яростно спорит по внутреннему телефону, громко ворчит и раздражённо цокает языком после каждой фразы собеседника. Его негодование на весь офис и людей в нём — единственное, что держит на ногах. Но вот трубка со стуком летит на базу, Юнги поднимается и набрасывает серую кофту.       Неужели этот бесконечный день подходит к концу?       — Завтра только отправить останется, — подытоживает Юнги через плечо, уже ступив на первую ступеньку.       Тэхён кивает, хотя в голове сейчас какой-то серый кисель. Смысл слов долетает до него с задержкой в пару секунд. Он прикрывает рот ладонью, сдерживая зевок, от которого даже челюсть сводит. Глаза слезятся от долгого сидения за монитором. Ещё немного такой нагрузки, и об остром зрении можно будет забыть. Тэхён в сотый раз проклинает сидячую работу, считая её худшим злом, созданным человеком.       Юнги спускается ещё на пару пролётов ниже и внезапно замирает у большого панорамного окна, где стекло покрылось мелкими каплями.       — Дождь идёт. Сильный, — констатирует он.       Тэхён спускается следом, придерживаясь рукой за перила.       — Не довезти тебя? — спрашивает Юнги, засовывая руки в карманы своей объёмной кофты. — В такую погоду промокнешь до нитки за пять минут.       Тэхён проходит мимо него, стараясь не задеть плечом. У него в сумке лежат распечатки, и единственное, о чём он думает — как бы их не залить.       — Не утруждайся, — бросает он, глядя под ноги. — Я тут недалеко живу, через три квартала. Быстро дойду дворами, даже не замечу.       Юнги на это только хмыкает. Он догоняет Тэхёна у площадки и поправляет воротник, застёгивая молнию до самого подбородка.       — Смотри сам, — произносит он, качая косматой головой. — Если сляжешь с температурой, ни отпуска, ни больничного тебе в этом месяце никто не подпишет. Будешь сидеть тут и чихать прямо в счета-фактуры. Босс за это по головке не погладит.       Тэхён находит в себе силы на слабую улыбку. Он опирается плечом о дверной косяк на первом этаже. По спине пробегает сквозняк из разбитого окна сверху. Хоть что-то освежает.        — Я крепче, чем кажусь.       Юнги кидает напоследок «Доброй ночи» и исчезает в глубине коридора, направляясь к выходу на задний двор. Тэхён же идёт к главным дверям. Возле стойки регистрации сидит женщина. Перелистывает страницу какой-то толстенной книжки так тихо, что в пустом вестибюле слышен только шорох бумаги.       — Доброй ночи, Сато-сан, — негромко произносит Тэхён, останавливаясь и склоняя голову в вежливом поклоне.       Та отрывается от чтения. Морщинистое лицо расплывается в доброй улыбке, она поправляет дужку очков, которые сползли на самый кончик носа.       — Доброй дороги домой, — она кивает в ответ. — Пусть сон будет крепким и восстановит твои силы. Ты сегодня совсем заезженный.       Вот бы за трудовой героизм на лице выписывали бонусы и давали отгулы.       Тэхён ещё раз кивает и толкает стеклянную дверь. На улице тут же обдаёт колючим и влажным воздухом. Небо над Киото тёмное, непроглядное. Красиво. Но сил банально не хватает, чтобы оценить красоту дождливого города. Асфальт под ногами уже превратился в зеркало, в котором дрожат и расплываются отражения белых фонарей.        Промокнет он сто процентов — рубашка уже через минуту начинает противно липнуть к лопаткам, а по шее скатывается первая холодная струйка. Автобуса сейчас ждать дольше, чем идти пешком, потому что расписание после одиннадцати вечера превращается в шутку. Главное не развалиться к утру, потому что счета за лекарства из аптеки сожрут остатки его заначки, а это в планы вообще не входило.       Он спускается по мокрым ступеням, втягивая голову в плечи и прижимая сумку к боку, чтобы защитить её от косого дождя. Тэхён уже собирается свернуть за угол здания, чтобы срезать путь через переулок, как едва не врезается лицом в купол огромного чёрного зонта.        Под этим куполом кто-то нетерпеливо крутится на месте, вертя зонт за ручку туда-сюда. Острые спицы пролетают в считанных сантиметрах от носа. Кто вообще стоит тут в такой ливень и крутит зонтиком как вертолётом? Были бы у него силы — он бы точно огрызнулся, выдал бы что-нибудь едкое про технику безопасности и куриную слепоту, но сейчас внутри только глухое раздражение и одно желание: упасть в кровать.       Тэхён делает шаг вправо, но зонт тоже сдвигается, преграждая путь. Тогда он берёт чуть левее. Глаза скользят по мокрому тротуару, цепляют поношенные кроссовки, которые мелькают из-под большого чёрного зонта. Тэхён делает три широких шага, а мелкие капли начинают сильнее барабанить по затылку, пробираясь под воротник. Холод липнет к коже. Он всё крутит три слова — душ, ужин, кровать, — надеясь поскорее оказаться за порогом квартиры.        Но останавливается. Внутренний механизм срабатывает с задержкой, а потом с усилием выуживает из памяти знакомый кадр: силуэт кроссовок, нелепые, суетливые движения. Что-то в этом всём слишком знакомое. Тэхён разворачивается на пятках, игнорируя дождь, который теперь заливает глаза, мешая видеть. Он моргает, пытаясь смахнуть воду.       — Чонгук?        Да не может быть.       Человек под зонтом снова совершает почти акробатический пируэт, едва не поскользнувшись на влажных плитах. Он приподнимает край большого чёрного купола, и из-под него показывается радостное лицо. Влажные, тёмные волосы прилипли ко лбу, но глаза сияют. Опознав нужное лицо, Чонгук начинает часто-часто топать, с такой скоростью, что разбрызгивает лужи своими теперь уже насквозь мокрыми кроссовками.       Тэхён непрерывно моргает, стараясь смахнуть с ресниц капли, которые мешают сфокусироваться. Мир перед глазами плывёт в размытых пятнах, пока над его головой не разворачивается купол зонта. Сразу становится тише, суше.       — Ты чего здесь делаешь? На часы-то смотрел?       Чонгук переступает с ноги на ногу. Пряди волос прилипли к щекам, по ветровке, наполовину промокшей, стекают капли, пока он, видимо, крутился под дверями офиса. Очевидно, что не пять минут стоит.       — Ты зонт не взял, — Чонгук говорит сбивчиво, почти задыхаясь. — Я посмотрел в окно, увидел дождь... и решил принести. Подумал, что тебе скучно будет одному идти. Ночью. В такую погоду. Я же знаю, что тебе одному будет скучно.       Влажный воздух словно забивает лёгкие, от чего дышать становится чуть труднее. Необходимость держать зонт высоко, чтобы высокому Тэхёну было удобно, заставляет плечо Чонгука напрячься. Он зябко поводит плечами. Тэхён замечает это и молча забирает зонт, перехватывая ручку удобнее, так, чтобы купол надёжнее накрывал их обоих.       — Значит, ты решил прийти среди ночи, притащить мне зонт и пойти вместе домой? Просто чтобы мне не было скучно?       — Да.       Это быстрое, обыденное «да» звучит так, будто для Чонгука в происходящем нет ничего особенного — просто факт. Тэхён не успевает обдумать этот жест или осознать всю глубину внезапной заботы и его появления, как Чонгук не оставляет ему времени на раздумья. Он просто шмыгает носом и кивает на прилипшую к груди рубашку:       — Ты уже весь мокрый.        — Ты тоже, посмотри на своё плечо, — Тэхён кивает на тёмное пятно.       — Мы сейчас мериться будем, кто из нас больше в губку превратился? — Чонгук растягивает губы в мокрой улыбке.       — Можем делать это по пути. Идём, — негромко говорит Тэхён, чуть подталкивая его плечом в сторону. — А то Сато-сан в окно посмотрит и решит, что мы тут решили поселиться под дверями офиса. Ещё полицию вызовет за бродяжничество.       Тэхён разворачивается всем корпусом, перехватывая ручку зонта левой рукой и освобождая правую сторону, чтобы Чонгук мог идти рядом. Он останавливается на секунду, подстраиваясь под чужой, чуть более короткий шаг, и ждёт, пока тот пристроится.       Они идут молча. Эта тишина кажется плотной, давит на плечи тяжелее, чем пропитанная водой одежда, которая липнет к телу. Единственные звуки в этом застывшем ночном Киото — глухое шарканье их подошв о тротуар, шум шин проезжающей где-то вдалеке машины и периодическое шмыганье носом Чонгука. Ему холодно до ужаса, это видно. Пару раз прижимается носом в чужую рубашку, потираясь, потом снова чуть отходит.       Тэхён пытается нащупать нить разговора, хоть что-то, чтобы разорвать эту стену молчания. Спрашивает ел ли тот, на что парень лишь заметно качает головой, не поднимая глаз. Он упрямо продолжает смотреть себе под ноги. Тэхён пробует переключиться на офисные дела, на рутину, надеясь, что привычные слова, может быть, заставят Чонгука хоть немного раскрыться. Да и Тэхён не понимает этой резкой перемены; ещё пять минут назад тот светился радостью, а теперь он словно пытается испариться. Что случилось за эти несколько минут?       — Всё хорошо? — наконец спрашивает Тэхён, чуть замедляя шаг, и слегка наклоняет голову, заглядывая под край нейлона, пытаясь поймать его взгляд. — Разве не ты сам говорил, что пришёл, чтобы мне не было скучно по пути домой? Что-то случилось?       Чонгук резко останавливается, так неожиданно, что Тэхёну приходится затормозить, чтобы зонт не уехал вперёд, оставив его одного под дождём.       — Мне кажется, я зря пришёл. Я даже не предупредил. А если бы ты вышел через другой вход, я бы так и простоял там как дурак до утра, — мотает головой, намокшие волосы ерошатся. — Это вечно так. Я сначала делаю, а потом только начинаю думать. Глупо вышло.       Тэхён несколько секунд молча смотрит на его макушку. Потом растягивает губы в улыбке. Просто невозможно не улыбнуться. Он делает полшага ближе и чуть наклоняет зонт, закрывая Чонгука от порыва бокового ветра, который приносит новые брызги.       — Знаешь, а мне вообще-то приятно.       — Что? Что я стоял бы до утра?        — Я не про это. Я про то, что, чтобы мне не было скучно, ты поднялся с дивана и притащился к офису в такую погоду с зонтом. И даже если бы я вышел через другой вход, само осознание того, что ты стоял там и ждал меня, думаю, оно стоит того, чтобы немного промокнуть.       Чонгук смотрит на него. Сомневается.        — Точно не зря?        Тэхён вздыхает. Он прекрасно понимает, почему Чонгук переспрашивает: всё идёт по привычному сценарию, каждый раз одно и то же.       — Нет, не зря. Я очень рад, что ты тут.       Только после этой финальной «печати», Чонгук наконец меняется. Его плечи, до этого поднятые почти до ушей, опускаются. Грудная клетка расширяется в полноценном вдохе, которого ему, кажется, не хватало все эти минуты. На лице появляется неуверенная, но какая-никакая улыбка.       Тэхён наблюдает за этой метаморфозой с лёгкой усмешкой на губах. Он давно привык, что Чонгуку нужно подтверждать очевидное по десять раз, выстраивая вокруг него своего рода стену из заверений. И каждый раз это заставляет задумываться. Напрягает не необходимость говорить слова утешения — ему не сложно, он может повторять сколько угодно, — а сама глубина чужой тревожности. Как Чонгук вообще справляется с этим постоянным фоновым шумом в голове, с этим вечным беспокойством на пустом месте, которое, кажется, сопровождает его постоянно? Его нервная система должна быть натянута тоненькой ниточкой, готовая лопнуть от любого неосторожного слова или косого взгляда. Страшно, наверное, так жить.        Когда они сворачивают на главную улицу своего района, то небо над Киото решает сжалиться. Барабанный бой по зонту сменяется ленивой капелью. Чонгук, почуяв перемену, начинает каждые три секунды высовывать ладонь из-под защиты нейлона, проверяя. С каждым разом пауз становится всё больше.        — Кажется, прошёл! — радостно сообщает он и вытирает мокрую ладонь о штанину брюк.       Тэхён кивает, чуть покачивает зонт, сбрасывая с него последние капли, а потом складывает его. И принимается свободной рукой ерошить свои волосы, пытаясь хоть немного их просушить.       Чонгук чувствует близость дома, и его будто заново включают в розетку. Он внезапно разворачивается на пятках и начинает идти спиной вперёд, умело маневрируя между лужами — он их, кажется, уже выучил наизусть, пока шёл к офису.       — А я всё-таки досмотрел ту кассету, которую ты советовал.       — Кассету?       — Ну, ту, про парня в поезде. Помнишь? Ты сказал, что мне нужно расширять свои познания в кинематографии. Там ещё звук постоянно барахлил и полосы по экрану шли, пришлось головку у видеоплеера чистить.       Чонгук начинает пересказывать сцены, которые его зацепили, имитирует звуки тормозов поезда, смеётся, вспоминая нелепые диалоги. Он то и дело вскидывает руки, чуть не задевая проходящие мимо кусты.       На самом деле та тяжесть в плечах и шее, которая ещё полчаса назад казалась неподъёмным грузом, куда-то девается. И вымотался Тэхён не от самой работы и не от бесконечных цифр в отчётах. Просто это было скучное, бессмысленное занятие в душном офисе. Стоит переключить внимание на что-то простое — на то, как этот парень смешно размахивает руками, — как силы возвращаются. И ноги ходят, и голова думает. Оказывается, ты не особо устал. Ты просто долго находился в месте, где тебе не хотелось быть.       — Помедленнее, — улыбается, вытягивая руку и придерживая Чонгука за локоть, когда тот едва не влетает спиной в мусорный бак. — А то до финала фильма мы не дойдём, закончишь вечер в травмпункте.        — Прости.       Чонгук не убирает руку, так и продолжает держаться за его предплечье, пока они выравниваются. Он идёт рядом, уже спокойнее, подстроившись под шаг. Тэхён слушает его вполуха, кивает, пока взгляд не цепляется за пологий спуск в небольшой парк. Там, среди мокрых клёнов, стоит нерабочий фонтан, а рядом с ним гудит и светится рекламными панелями автомат с газировкой. Горло тут же напоминает о себе, саднит так, будто он съел ложку песка.       — Пить хочешь? — Тэхён притормаживает, мягко высвобождая руку из хватки Чонгука.       Тот неопределённо пожимает плечами, засовывая озябшие ладони в карманы куртки. У него даже нос покраснел от сырости.       — Если ты будешь, то и я.       Они спускаются по щербатым каменным ступеням. У подножия лестницы Тэхён перевешивает свою сумку с документами на плечо Чонгука и всучивает ему мокрый зонт.       — Посиди здесь, я сейчас, — он указывает подбородком на широкие ступени, ведущие к чаше фонтана, и направляется к автомату.       Голова в этой внезапной тишине соображает скверно. Когда Тэхён оказывается вплотную к автомату, яркий свет бьёт по глазам, и зрачки болезненно сужаются. Разноцветные кнопки с иероглифами плывут перед глазами. Тэхён, не пытаясь разобрать названия на этикетках, просто тыкает в две нижние кнопки с изображением лимонада.       Чонгук сидит на каменном выступе, положив сумку рядом с собой. Он хлопает ладонями по коленям и озирается по сторонам, разглядывая пустые аллеи. Тэхён опускается на холодную ступень рядом.       — Слушай, — произносит он, вскрывая его газировку. — Если тебе тут неуютно или ты чувствуешь, что начинаешь замерзать, мы можем сразу пойти домой. Допьём в тепле. Всё-таки ночь, и камни мокрые.       — Нет, — Чонгук прижимает холодной боковиной к разгорячённой щеке. — Мне здесь нравится. Тишина, и людей нет.       — Откуда такое нежелание находиться в обществе себе подобных? Чем тебе человечество так не угодило сегодня?       — Не знаю. Мешают. Просто мешают, и всё.       — А я? — Тэхён чуть наклоняет голову. На самом деле дразниться сил нет, но это происходит рефлекторно. Приучил же.— Я мешаю?       — Нет, — отвечает мгновенно. — Что за вопросы?       — Получается, если судить по твоим словам, то я не человек? Раз я единственный, кто не входит в категорию «мешающих».       — Слушай, а у вас в офисе такие же, как ты, работают?       — Какие такие? — Тэхён выгибает бровь, явно забавляясь тем, куда свернул разговор.       — Ну... Странные.       — «Странные»? А ты не странный?       На это Чонгук уже не отвечает. Неудивительно.       Камень, на котором они сидят, пробирает до костей. Не просто холодный — он прямо-таки вытягивает остатки тепла через ткань штанов, которые и так влажные после недавнего дождя. Тэхён морщится, но не двигается. Лимонад стоит того. Он прикидывает в уме: если по приходе домой он заварит себе чай, прямо обжигающий, то этот бесконечный день можно будет официально считать вполне себе удавшимся.       Чонгук, не церемонясь, запрокидывает голову и делает пару огромных глотков. Половина банки уходит разом. Он прямо-таки жадно глотает. И ведь даже не заикнулся о том, что у него тоже в горле самая настоящая пустыня. Тэхён рядом вздыхает, наблюдая за ним, и начинает катать свою собственную между ладонями.        Парень немного придвигается к Тэхёну, сталкиваясь бёдрами, и вытягивает свои длинные ноги далеко вперёд, не обращая внимания на то, как пятки пачкаются о мокрую траву у самого края парапета.       — Кстати, — Чонгук неспешно начинает растирать под тканью джинсов свои коленные чашечки. — Я сегодня после всех заказов взял и сел на электричку, поехал до самой конечной станции.       Тэхён, который до этого молчаливо смотрел на свои колени, поднимает взгляд.       — Ты? На электричку? Один? — он чуть хмурит брови, пытаясь представить Чонгука в таком необычном для него контексте. Сложно.       — Да. Захотелось просто смотреть в окно. Там был такой участок, где сакура стоит вплотную к самим путям. И ветки, они почти бьют по стеклу, когда состав разгоняется.       — Наверное, это красиво.       — Красиво. Да, — Чонгук вздыхает. — Весь вагон буквально залило этим розовым светом. А сверху ещё закат навалился такой малиновый… Одна бабуля, она сидела рядом, сказала, что такие закаты в Киото настоящая редкость. Я тогда полез в рюкзак, чтобы достать камеру, а потом понял, что она осталась дома, на столе.        — У моей бутылки с водой?       — Да! — Чонгук с досадой сжимает уже пустую алюминиевую банку, и жесть тихонько хрустит. — Обидно до смерти. Такой свет бывает далеко не каждый раз, а у меня в сумке нашлась только пачка жевательной резинки. Просто всё пропустил.       Тэхён молча смотрит на свою бутылку. Внутри переливается ярко-жёлтая жидкость, и она бликует от какой-то дальней вывески. Он делает небольшую, обдуманную паузу, давая Чонгуку полностью выдохнуть своё разочарование. А затем просто говорит:       — Значит, завтра мы поедем туда снова.       — Завтра будет уже совсем другой день. Сакура может вдруг опасть от ночного ветра, или небо станет серым. Тот кадр он уже не повторится.       — Ну и пусть будет серым.       — Что значит «пусть»?       — Мы придём на станцию, купим две одноразовые кодак — те самые, что на двадцать четыре кадра — и сядем в самую первую электричку. Будем кататься по этой ветке туда и обратно, пока у тебя не закончится плёнка или терпение. Если захочешь, буду просто стоять рядом, держать все твои сумки, а ты будешь ловить свою сакуру. Хоть весь день напролёт. Как тебе такая идея?       Чонгук сначала хмурится привычно. Он не сразу понимает всего смысла сказанного, переваривает слова. А потом поднимает глаза и смотрит на рядом сидящего. Смотрит так, будто тот только что пообещал ему не просто поездку на электричке или несколько кадров сакуры, а возможность остановить само время.       — Ты же ненавидишь бесцельные поездки, — поддевает он, скашивая глаза на Тэхёна и внимательно следя за его реакцией. — И электрички ты не любишь. Я знаю.        — Надо же, какой ты всезнайка, — передразнивает тон, коротко щекотнув. Чонгук со смехом дёргается, перехватывая его ладони и не давая продолжить.       — Помнишь, что ты говорил в прошлый раз, когда мы застряли в депо? Что электрички — это «металлические гробы для офисного планктона», которые высасывают из людей душу быстрее, чем налоговая.       Тэхён не сдерживает улыбки. Он продолжает гипнотизировать взглядом мелкую рябь в чаше фонтана, где плавает какой-то мусор и пара опавших лепестков.        — Я и сейчас так думаю, — спокойно признаёт он, ловя краем глаза испытывающий взгляд парня. — Моё отношение к японскому общественному транспорту не изменилось ни на йоту. Я всё ещё считаю, что там слишком мало места и слишком много людей в одинаковых пиджаках. Но ты пришёл ко мне ночью с зонтом. Поэтому я поеду с тобой фотографировать сакуру.        Чонгук на пару секунд затихает. Он тоже пытается смотреть туда, куда смотрит Тэхён — на тёмную воду. Но усидеть на месте спокойно он просто не может: нервное возбуждение от разговора даёт о себе знать. Он то ёрзает на камне, то начинает обдирать ногтем этикетку с пустой жестяной банки, то не знает, куда деть свои руки, в итоге просто сцепляя их в замок на коленях.       — А ты поедешь со мной, потому что чувствуешь, что «должен»? — Чонгук задаёт вопрос на одном выдохе. — Взамен на мой сегодняшний поступок? Типа, честный обмен услугами? Или тебе самому хоть на долю процента этого хочется?       Тэхён поворачивает голову, фиксируя взгляд на блестящих зрачках.       — А тебе не кажется, что на свете вообще не существует человека, который будет искренне, до фанатизма, поддерживать абсолютно все идеи своего партнёра? Вот прямо без исключений.       — Ты считаешь, такого не бывает?        — А ты сам-то как думаешь? — Тэхён выгибает бровь.       — Ну… — Чонгук приподнимает брови, его лоб морщится, он явно начал прокручивать в голове все просмотренные мелодрамы.       — Думаешь, где-то в этом мире существует идеальная парочка, которая одинаково обожает заниматься вообще всем подряд? Она любит футбол — и он в диком восторге. Он хочет собирать гербарий по субботам — а она светится от счастья и подаёт ему клей. Это же фантастика, Чонгук. Сказка для тех, кто не живёт в реальности. В жизни всё работает грубее.       — Не знаю, — только и бурчит Чонгук, ковыряя носком кеда мокрый мох между камнями. — А зачем тогда в кино и книжках всё так приукрашивать? Смысл врать?       — Читать и смотреть про реальные разборки — это как подглядывать в окно соседа: скучно и слишком узнаваемо. Нам продают мечту, потому что правда плохо продается.       — Не понимаю такого. Не кажется, что такая ложь вреднее, чем скучная правда?       — Не знаю. Но всегда найдётся что-то, что тебе не по душе. Да и глупо ждать, что интересы совпадут до миллиметра. Но суть в том, что тебе нравится человек, а не его коллекция марок или увлечение деревьями. И ради этого человека, я думаю, можно немного поделать то, что лично тебе не приносит вообще никакого удовольствия. В этом и есть компромисс, который ты со временем даже перестаёшь замечать. Мне кажется, в этом и заключается вся суть… — Тэхён замолкает, потирая пальцы друг о друга, пытается физически нащупать и выудить из воздуха правильное слово.       — Любви?        — Типа того, — Тэхён хрипло смеётся и закидывает голову, запрокидывая её так, что виден кадык. — Я не специалист в этом, если честно. Термины — это по твоей части. Но если быть до конца откровенным… — он снова опускает взгляд на Чонгука, — то мне совершенно не хочется в свой единственный выходной тащиться на другой конец города и фотографировать сакуру. Электрички всё так же кажутся мне ужасными. Но мне также очень хочется провести это время с тобой. А если это значит, что я должен фотографировать сакуру… тогда, получается, что я хочу фотографировать сакуру.       Кажется, он только что сам, без всякого кнута, без электрического стула и даже без раскалённого утюга, признался в своих чувствах. Самым прямым, обезоруживающим образом, на какой только был способен человек его склада.       И как же хорошо, что этого не понял ни один, ни другой. Так действительно лучше. Намного проще.        Тэхён, делая последний глоток, переводит взгляд на Чонгука и замечает, как тот нервно крутит ступнями, рассматривая носки своих кроссовок, будто они сейчас самая интересная вещь на свете. И тут, как удар под дых, доходит истинный смысл предыдущих слов. Он резко разворачивается к парню, упираясь ладонью в шершавую поверхность камня прямо между ними.       — Погоди, — выдыхает, чуть прищуриваясь. — То есть ты всерьёз думаешь, что всё, что я для тебя делаю — все эти поездки, бесконечные разговоры, поддержка твоих увлечений — это только потому, что я вбил себе в голову, будто «должен» тебе? Что это какая-то обязанность?       Чонгук не прекращает возить подошвой по гравию, взметая мелкие камешки. Просто пожимает плечами.       — Я не знаю наверняка, — тихо бросает, не поднимая глаз.       — Бред, — отчеканивает Тэхён, качая головой так резко, что волосы слетают с лба. — Полнейший бред. Ты хоть сам слышишь, что говоришь?       — А почему тогда? — Чонгук наконец поднимает взгляд. — Ты мне сам говорил, что у каждого поступка есть мотив. У тебя он какой?       Неужели это действительно нужно озвучивать? Вытаскивать на свет Божий то, что и так пропитало воздух в их захламленной квартире, что живёт в каждом совместном ужине, что ощущается в каждом общем шаге? Разговаривать об этом — всё равно что пытаться препарировать живую бабочку: одно неловкое движение, одно неверное слово, и вся хрупкая красота — их взаимоотношения — превратится в пыль, в ничто.       В голову закрадывается подозрение: а не специально ли Чонгук это делает? Все эти его «невзначай», эти вопросы, заданные с видом наивного, — не ловушка ли это? Ловушка, чтобы выманить из уютной раковины молчания? Что у Чонгука вообще в голове под этой копной растрёпанных волос? Наверное, какой-то секрет человечества, не иначе.        И пока Тэхён спокойно живёт с ответами которые лучше не озвучивать, Чонгук упорно лезет на рожон. Он не успокоится, пока не достанет этот «нежелательный» ответ, не изучит его до последней чёрточки и не уничтожит собственным пристальным вниманием.        — Потому что.       Ответ звучит по-детски нелепо, почти жалко. Но это единственный щит, который Тэхён успевает возвести. К такому ответу не прикопаешься.       — Почему «потому что»?        Но Чонгук обязательно прикопается.       — Потому что ты мне нравишься. Вот почему. Ты ведь это хотел услышать? Получил свою порцию подтверждения?        Чонгук даже не моргает. Он лишь кривит губы в какой-то сухой усмешке, словно не веря услышанному или не принимая это всерьёз.       — Тебе много кто нравится, — парирует он. — Ты со всеми вежлив, всем улыбаешься, всем помогаешь.       — Люди удивительные существа, Чонгук-а. Сложно не поддаваться их очарованию.       — Тогда почему ты возишься именно со мной? — Чонгук наклоняет голову. — Почему ты тратишь свои дни и выходные на мои желания, а не на «удивительных существ» из своего круга? Ты же такой общительный.       — Я уже ответил тебе.       — Это не ответ.        — Ладно. Давай поиграем в честность, — Тэхён разворачивается всем корпусом, так что теперь они сидят визави. — Раз уж мой ответ тебя не устроил. А ты почему здесь? Почему ты всё ещё ошиваешься рядом со мной, вместо того чтобы искать свои идеальные пейзажи или что там ещё? Почему ты ещё не сбежал от меня так же, как ты сбежал от своих родителей? Там у тебя были свои причины уйти оттуда. Но какие у тебя причины оставаться здесь?        Чонгук, ожидаемо, молчит. Его рука, всё ещё лежащая где-то рядом на камне, заметно отодвигается. Тэхён начинает отсчитывать секунды: одну, вторую, пятую. Только на четырнадцатой секунде Чонгук капитулирует. Он опускает голову, утыкаясь взглядом в свои пальцы, которые теперь беспокойно перебирают край ещё влажной ветровки. Весь его прежний боевой настрой, который ещё минуту назад витал в воздухе, осыпается.        — Я не могу сказать.       — Да ну? Правда?        — Мне трудно объяснить…        Тэхён выдыхает. Он понимает. Как же он понимает. Просто если бы он не задал этот вопрос в лоб, так прямо, Чонгук бы и дальше ходил по кругу, не понимая, что значит встать перед таким вопросом, что значит дать ответ. Тэхён изначально знал, что парень ответить не сможет, но своим вопросом он заставил его хотя бы на секунду остановиться, сбавить темп, снизить накал. Тэхён снова откидывается назад, опираясь на локти, чувствуя прохладу камня под ладонями. Он смотрит на то, как Чонгук пытается совладать со своими руками.       — А ты знаешь, в чём наша главная разница? — меняет тему Чонгук.       — Просвети.        — Я искренне пытаюсь выразить то, что у меня на душе, хотя мне это даётся с трудом. А ты просто молчишь. Ты прекрасно осознаёшь, что происходит между нами, но выбираешь тишину. Тебе страшно признать правду вслух, потому что тогда с ней придётся что-то делать. Твоё молчание — это просто способ избежать ответственности за то, что ты и так знаешь. Ведь так?       Неожиданно.       — Чонгук, а хочешь ещё больше правды? Тебе не трудно ничего объяснять. Ты сам всё прекрасно понимаешь. Просто ты хочешь, чтобы ответственность за эти слова взял я. Чтобы я их произнёс, а ты их просто… радостно принял. Ты боишься делать этот шаг, боишься решать за себя и за меня. Поэтому ты ждёшь, пока это сделаю я.        — Это не так.       — Тебе плохо сейчас?        Чонгук хлопает ресницами, не понимает.         — Плохо со мной? — Тэхён уточняет, делая небольшой жест рукой, словно обводит пространство вокруг них. — Жить со мной? Разговаривать со мной? Спать? Строить планы на следующую неделю, на месяц вперёд? Тебе это приносит какой-то дискомфорт?       — Нет. Совсем нет.       — Если нам обоим хорошо, то какой смысл сейчас что-то менять?       — Просто это… странно. Это же ненормально, когда всё вот так, без… — он ищет подходящее слово, чуть морщится.— Без названия? Без границ? Люди же, ну… они договариваются. Обсуждают, что они друг другу, кем они друг другу приходятся. А у нас… У нас просто есть это, и никто не говорит, что это. И это… странно. Как будто это должно быть что-то временное, что может закончиться в любой момент, потому что оно не… не обозначено. Я боюсь.       — Ты хочешь названия? Хочешь провести границы?        — Я просто хочу знать.       — Поверь, это станет нашей общей удавкой. Как только мы дадим этому имя, мы признаем, что это можно потерять. Сейчас мы свободны, но любая «нормальность», о которой ты говоришь, только удушит нас обоих. Это не даст нам безопасности, Чонгук, это даст нам только повод разочароваться друг в друге. Нам обоим будет лучше, если мы оставим всё как есть, пока оно живое. И пока мы оба знаем и чувствуем, что происходит между нами на самом деле, никакие слова и официальные обозначения не нужны.        Правда колет глаза, и как бы Тэхёну ни хотелось, нужно называть вещи своими именами. И Чонгук здесь попал в самую точку, хоть его слова и звучат довольно неприятно.       Но есть один тонкий и очень важный нюанс. Просто «знать» о проблеме и «признать» её по-настоящему — это две абсолютно разные дистанции. Понимать умом, что ты делаешь — это лишь верхушка айсберга. А вот признать это — значит взять на себя груз последствий, перестать искать оправдания и начать что-то менять. Но признанием пока и не пахнет. Страшно, да и оправдание в виде «свободы» кажутся ему пока красивыми. Может, Тэхён и сам в это поверит в скором времени.

Вбивай в песок каждый шаг —

      Тэхён поглубже зарывается затылком в мягкую ткань штанов. Он водит головой из стороны в сторону, чувствуя кожей жёсткость бедёр, пока наконец не находит ту самую удобную ямку между мышцами, где можно пристроиться идеально. Книга в переплёте, которая через полчаса чтения начинает казаться неподъёмным кирпичом, соскальзывает с кончиков пальцев и плашмя падает прямо на грудь.       Чонгук навис над ним, полулёжа, оперевшись спиной об изголовье кровати. Тэхён почти на сто процентов уверен: парень снова включил свой режим скорочтения. Сейчас он наверняка с торжествующим видом захлопнет свою книгу и начнёт дразниться, пересказывая сюжет на три главы вперёд, чтобы позлить. Ввязываться в какой-то спор сейчас не хочется — слишком уж лениво и хорошо.        Вставать? Да ни за что. Свободная ладонь Чонгука уже минут двадцать как живёт своей собственной жизнью в чужих волосах. Он ведёт рукой от макушки к самому затылку, чуть сжимает пряди у корней, пропуская их сквозь пальцы, и осторожно чешет за ухом — точно так, как Тэхёну больше всего нравится.       — До какого места дошёл? — негромко спрашивает Чонгук.       Тэхён нехотя приподнимает свой экземпляр, разворачивая его так, чтобы Чонгук видел номер страницы в углу.       — Пятьдесят восьмая, — бормочет он, снова прикрывая глаза и выдыхая, когда пальцы Чонгука задерживаются у него на виске, чуть надавливая. — А ты на какой? Сто двенадцатая?       — Тридцать пятая, — спокойно и даже как-то буднично отзывается.       Тэхён тут же распахивает глаза. Всю сонливость как ветром сдуло. Он перехватывает запястье Чонгука и аккуратно отодвигает его книгу в сторону, чтобы видеть лицо.       — Ты серьёзно сейчас? — Тэхён приподнимает одну бровь, на губах играет недоверчивая усмешка. — Я был готов спорить на что угодно, что ты уже где-то на сотой и просто выжидаешь момент, чтобы меня подколоть. Ты что, вчитываешься в каждое слово? Прямо каждое прилагательное смакуешь, что ли?       Чонгук не пытается забрать руку и тихо усмехается. А пальцы, как только Тэхён их отпускает, тут же возобновляют массажировать затылок.       — Конечно, — Чонгук наконец опускает взгляд на него. — А как иначе? Какой вообще смысл просто бегать глазами по строчкам, если ты не даёшь словам осесть внутри? Это как глотать еду не жуя — сытости никакой, одно название, что поел. А так я всё вижу: как герой поправил воротник, какой там был запах в комнате...       — Это же нудно до смерти, — тянет Тэхён, но сам непроизвольно подставляется под его ладонь, когда та снова касается за ухом.       — Нудно, когда ты просто читаешь буквы. А когда вчитываешься, ты будто проваливаешься в этот мир. Перестаёшь слышать, что на улице машины ездят.       — Я уже просто проваливаюсь в сон.       Совместное чтение как-то незаметно и очень прочно вклинилось в их список общих ритуалов. Оно потеснило даже долгие вечерние прогулки по городу и бесконечные споры о том, какая кассета в плеере круче. Выяснилось, что сойтись в литературных вкусах — та ещё задачка. Чонгук постоянно тянулся к каким-то тяжёлым сюжетам, где каждое слово весило тонну, а Тэхён искал что-то лёгкое, динамичное, чтобы картинка в голове менялась быстро.        Они потратили почти целую неделю, перерывая полки в букинистических лавках, пока не наткнулись на эту книгу. Она заставила обоих замолчать уже на первой странице. Но сегодня этот ритуал почему-то не приносит того привычного покоя. А всё из-за дурацкой командировки в Фукуоку. Руководство в офисе просто вывесило список тех, кто едет на объект, и фамилия Тэхёна красовалось там в первой пятёрке. Либо его очень ценят и любят, либо издеваются. Сложно пока понять.       «Две недели» — это короткое словосочетание Чонгук воспринимает так, будто ему только что объявили о скором конце света. Он даже не пытается строить из себя сильного и независимого. Наоборот, он честно пытается втолковать, что дело тут не в глупых капризах. У него какая-то странная, почти физическая, осязаемая потребность постоянно чувствовать, что Тэхён где-то в радиусе доступа.        Чонгук всерьёз доказывал, сидя на полу в их гостиной, что его внутренние настройки просто слетят, если привычный ритм их жизни нарушится. Что эти четырнадцать дней превратятся для него в липкую полосу времени, которую невозможно будет пережить. Тэхён тогда только улыбался, проводил ладонью по плечу и обещал, что работа закрутит их обоих так, что они и оглянуться не успеют, как снова окажутся в одной кровати. Но Чонгук не верил. Он не верил в это тогда и уж точно не верит сейчас.       Они лежат в доме дедушки Танака. Этот старик когда-то был просто случайным клиентом, которому Чонгук доставил заказ, но со временем он стал кем-то вроде его личного якоря. Когда выяснилось, что мужчина — художник, Чонгук окончательно записал его в категорию «своих людей». Для Тэхёна их дружба — настоящий спасательный круг. Мысль о том, что пока его не будет в городе, у Чонгука будет этот дом, сад и человек, с которым можно поговорить (и которому Тэхён, что важно, доверяет), немного придавливает то самое противное чувство вины за предстоящий отъезд.       Дедушка Танака входит в гостиную, шаркая тапочками по полу. В руках у него пустая миска. Он переступает невысокий порог, на ходу вытирая свободную руку о полотенце. Щурится и кидает на парней ворчливый взгляд из-под густых бровей.       — Ну что, книжники, долго ещё будете глаза портить? — голос у него скрипучий. — Рис уже в кастрюле дошёл, пар вовсю пускает. И вообще, Чиро-чан, кончай ты уже друга своего за голову тискать. Ему на вокзал пора, если он не планирует ночевать на рельсах.       Тэхён чувствует, как пальцы, всё ещё зарытые в его волосы, начинают двигаться ещё интенсивнее. Чонгук будто пытается за эти последние минуты нагладиться впрок.       — Я не успею пообедать, — Тэхён виновато улыбается, глядя на Танаку снизу вверх, не меняя положения головы. — Перекушу чем-нибудь по пути. Куплю в киоске на станции что-нибудь. Времени совсем в обрез, такси скоро приедет.       Танака с оттяжкой цокает языком.       — «По пути он поест»... — передразнивает старик, раздражённо махая свободной рукой. — Вот она, нынешняя молодёжь. Нормальной домашней еды в глаза не видят, всё по своим этим забегаловкам шастают, сухомятку жуют. Желудки себе попортите, а потом будете по врачам бегать и деньги на таблетки тратить.       — Молодёжь… — шепчет Тэхён, на что Чонгук улыбается краешком губ. — Мне вообще-то почти тридцать.       — И не ворчи там себе под нос, я всё слышу, — добавляет Танака, и Чонгук уже не выдерживает, тихо смеётся.        Старик качает головой, разворачивается всем корпусом и направляется к выходу в сад. Уже тише, почти у самой двери, он бросает Чонгуку через плечо:       — А ты дочитывай свою страницу и живо во двор обедать. Если остынет — сам доедать будешь, я разогревать не стану.       Тэхён накрывает ладонью колено Чонгука. Сжимает пальцы, давая понять, что пауза затянулась и пора действительно вставать. Он, преодолевая земное притяжение и нежелание двигаться, привстаёт. Чонгук откладывает книгу на низкий журнальный столик. Даже не ищет закладку — просто бросает её разворотом вниз, ломая хрупкий корешок. (Потом опять будет ворчать, что страницы выпадают). Он откидывает голову на спинку старого дивана и уставляется в потолок.       — Слушай, а может... — Чонгук прикрывает глаза. — Может, ты просто забьёшь? Никуда не поедешь. Я тебя здесь спрячу. У дедушки в мастерской среди холстов и подрамников полно места, там даже дышится краской. Если придут из твоей конторы, я сделаю самое честное лицо и скажу, что тебя нет. Что ты уехал в горы медитировать или типа того. Ну, подался в монахи.       — И что, по-твоему, я бы стал хорошим монахом?       — Я бы нашёл к тебе особый подход.       Тэхён не выдерживает и начинает смеяться. Он тянется вперёд и легонько щёлкает Чонгука по самому кончику носа. Тот забавно морщится.       — Идея просто блестящая, — точно издевается. — Я бы с радостью стал твоим добровольным узником в этом подвале, но есть одна маленькая проблема. За эту поездку в Фукуоку мне отвалят столько премиальных, что мы потом месяц сможем не заглядывать в ценники и заказывать еду из тех ресторанов, мимо которых обычно просто быстро проходим. Потерпишь? Ради нашего светлого и сытого будущего?       Чонгук растягивает губы в улыбке, но его глаза остаются непривычно серьёзными, почти просящими.       — Это будет трудно. Ты даже не представляешь, насколько. Две недели — это же вечность.       — Посмотри на это с другой стороны, — Тэхён пытается перевести всё в шутку, хотя у самого внутри что-то неприятно потягивает. И как только Чонгук это вызывает. — Пока меня не будет, ты сможешь наконец-то делать всё то, от чего я обычно ворочу нос. Будешь врубать свой дурацкий тяжёлый рок на всю катушку прямо с утра, и никто не будет бурчать про головную боль. Сможешь киснуть в ванной по три часа, перечитывая свои журналы, и никто не будет стучать в дверь каждые пять минут с вопросом «ты там ещё жив?».       Чонгук не выдерживает этой дистанции и опирается ладонями о диван по обе стороны от его ног.       — Ты и так не особо ворчишь, — шепчет Чонгук, глядя прямо в глаза. — Ты просто заходишь, молча выключаешь проигрыватель и садишься рядом. Это не считается за «не нравится». Это просто... ты такой.        Тэхён тоже наклоняет голову, почти касаясь своим лбом лба Чонгука. Кожа к коже — так теплее. Его рука сама собой поднимается и ложится на шею Чонгука, большой палец начинает поглаживать то самое чувствительное место за ухом, где кожа особенно тонкая.        — Ладно… зато теперь хотя бы тебе не придётся смотреть на моё кислое лицо, когда ты в очередной раз забудешь помыть сковородку после моего «особого» омлета, — парирует Тэхён. — Будешь жить в своём идеальном хаосе. Полная свобода. Твой личный рай.       — Мой рай — это когда ты стоишь и ворчишь на эту самую сковородку, — Чонгук перехватывает его ладонь, которая только что была на его шее, и сплетает их пальцы. Крепко, до побеления костяшек. И начинает с нажимом обводить подушечкой большого пальца суставы. — Кто мне будет напоминать, чтобы я убрал нитки и краску с одеяла, потому что они якобы «мешают».       — Не, ну спать в луже акварели — сомнительное удовольствие.       — Я просто забыл её убрать, ну бывает. Теперь всю жизнь мне это припоминать будешь?       — Чонгук, неужели ты думаешь, что я настолько коварный?       — Именно так я и думаю.       — И правильно делаешь.       — Это тебя вообще не красит.       — А ты считай, что я так флиртую, — Тэхён сверкает ему самой напыщенной улыбкой.       Радость с лица Чонгука не сходит, он так и вьётся рядом, так и ищет прикосновений, подсаживаясь вплотную.       — Если тебе так этого не хватает, я могу записать тебе на кассету свои основные жалобы, — предлагает Тэхён, прищурившись. — Будешь включать вместо плеера перед сном. Например: «Чонгук, ты опять бросил кассеты мимо ящика», или «Чонгук, почему кисти опять разбросаны по всему столу и присохли?». Хочешь? Сделаю тебе эксклюзивную подборку на девяносто минут.       — Эй? — Чонгук меняется по щелчку пальцев. Хмуро отодвигается. — Я вообще-то почище тебя буду, если на то пошло. Я хотя бы не забываю мыть полы.       Тэхён свободной рукой находит край растянутой футболки Чонгука. Начинает накручивать ткань на палец, подтягивая парня обратно к себе, сантиметр за сантиметром.        — И у тебя будет просто уникальный шанс.       — И какой же?       — Сможешь составить целый график и сравнить на досуге, кто из нас ворчит профессиональнее: я по поводу твоих увлечений и вечно липкого пола, или дедушка Танака из-за того, что ты неправильно держишь кисть или слишком громко топаешь пятками по татами.       Чонгук растягивает губы в широкой улыбке. Он не выдерживает и ощутимо бодает Тэхёна лбом в плечо, прежде чем снова выпрямиться и посмотреть ему в лицо.       — А чего тут сравнивать? — тянет он, понижая голос до шёпота. — Я уже сейчас никакой разницы не вижу. Вы оба одинаково вредные и вечно чем-то недовольные. Просто у дедушки рис всегда вкуснее получается, а у тебя... ну, ты симпатичнее. Немного. Чисто за счёт лица вывозишь.       — «Немного»? Значит, старик Танака выигрывает у меня по очкам из-за кулинарии? Хорошо, — подчёркнуто выпускает край его футболки и отодвигается к другому краю дивана. — Пусть он тебе и ворчит, и воротнички поправляет, и за ухом чешет. А я в Фукуоке найду себе кого-нибудь, кто ценит мой характер гораздо больше, чем тарелку переваренного риса. Там город портовый, выбор большой.       Чонгук моментально меняется в лице. Напускная серьёзность проступает так натурально, что он даже отстраняется, разрывая случайный контакт коленями.       — Вот как? Ну и едь в свою Фукуоку. Посмотрим, кто там тебя, такого «замечательного», терпеть будет дольше двух дней. Удачи с поисками, Ким Тэхён.       Но уйти ему не дают. Тэхён перехватывает его за предплечья и с силой тянет на себя. Чонгук снова рухает на подушки. Не давая ему опомниться, начать возмущаться или выдать ещё одну колкую шутку, Тэхён нависает сверху и целует его — коротко, влажно, прямо в приоткрытые от удивления губы.       Чонгук шумно выдыхает через нос. Порывисто оборачивается на распахнутую дверь в сад. Проверяет, не мелькнёт ли там сутулая фигура дедушки с лейкой в руках или с очередной миской для кота. Но там никого нет. Только сочная зелень колышется на ветру, да слышится одуряющее стрекотание цикад в траве.       Тогда Чонгук снова поворачивается и перехватывает инициативу. Его ладони ложатся на щёки, фиксируя чужую голову. Он притягивает его к себе, сминая губы в долгом поцелуе. Тэхён издаёт тихий стон прямо в губы. Его руки сами собой находят талию Чонгука, пальцы через ткань футболки впиваются в бока, стараясь притянуть парня ещё ближе, хотя между ними и так не просунуть даже лист бумаги. Потом ладони скользят выше, на лопатки, придавливая к себе почти до хруста в рёбрах.       Чонгук тяжело дышит. Он зависает всего в сантиметре от лица Тэхёна, касаясь его кончиком своего носа. Спустя секунду он соскальзывает вниз и устраивается на ногах. Он укладывает голову на колено Тэхёна и тут же находит его свободную ладонь. Проходит по каждой фаланге, задерживается на суставах, оттягивает кожу и прокручивает кольцо на мизинце. Он так всегда успокаивается.       — Буду вот так лежать на диване все две недели и думать, чем я вообще хочу заниматься в этой жизни, — Чонгук поднимает взгляд снизу вверх, щурясь от косого солнечного света. — И раз уж ты бросаешь меня на произвол судьбы, у меня есть грандиозный план. Пока тебя не будет, мы с ним полностью пересмотрим нашу домашнюю иерархию.       — Это с кем это «с ним»? — Тэхён лениво запускает пальцы в его чёлку, поправляя спутавшиеся пряди.       — Я и наша собака, — серьёзно заявляет Чонгук, кивая в сторону выхода, где на солнечной веранде спит лохматый, но наевшийся и довольный пёс.       — Имя хоть дай ему нормальное. Он уже сколько времени с нами живёт, а всё ещё «наша собака». Или «эй, ты».       — Тебе ничего не нравится из того, что я предлагаю.       — Тебе мои варианты тоже не зашли, — припоминает Тэхён.       — Потому что ты ерунду предлагаешь!       Тэхён качает головой, чувствуя, как его губы сами собой расползаются в улыбке. Он хочет вставить какую-то едкую реплику про отсутствие вкуса у Чонгука, но вовремя прикусывает язык. Сейчас они снова завязнут в этом бессмысленном споре про имена и «правильное воспитание», и будут препираться до самого приезда такси, а время и так поджимает.       — Иерархию он решил пересмотреть, — Тэхён легонько толкает его пальцем в лоб. Массирует. — И что это за план такой?       — Ну, знаешь, — Чонгук усмехается, не прекращая крутить серебряное кольцо на пальце Тэхёна. — Я научу его всяким крутым штукам. Пока тебя не будет, мы будем гулять по самым грязным канавам в округе, ловить лягушек, и спать он будет исключительно на твоей половине кровати. На твоей подушке. Это будет мой верный боевой соратник.       — А вот это уже был удар ниже пояса. Если этот предатель в меховой шкуре реально начнёт любить тебя больше, чем меня, это будет физически больно, Чонгук. Я, между прочим, главный кормилец в этой семье. А ты хочешь просто подкупить его палками и дешёвой свободой?       — Да, — Чонгук отвечает мгновенно, даже не моргнув.       — И ты даже не попытаешься оправдаться?       — Не вижу смысла. Ты уезжаешь, власть меняется. Такова жизнь.       — Ты злой, Чонгук. По-настоящему злой человек. Пользуешься моим временным отсутствием, чтобы разрушить ячейку общества и настроить против меня единственное домашнее животное.       — Я не злой, — Чонгук снова перехватывает его ладонь, теперь уже обеими руками. — Я просто выживаю, как могу. Мне же надо чем-то забивать голову эти две недели, чтобы не начать выть на луну вместе с ним в первый же вечер.       Тяжёлые шаги дедушки Танаки по деревянному настилу веранды заставляют обоих вздрогнуть и отпрянуть друг от друга. Старик входит в комнату, покачивая в руке пустой железной лейкой.       — Всё, — отрезает Танака, махнув лейкой в сторону кухни. — Хватит тут сырость разводить и болтаться. Рис там уже не парит, а кочнеет, в камень превращается. Чиро-чан, марш за стол живо, пока я всё соседским котам не вывалил.       Чонгук принимается поправлять свою смятую футболку, разглаживая складки ладонями и упорно не глядя Тэхёну в глаза. Пытается не сорваться на очередное «ну останься».       Старик поворачивается к Тэхёну, оглядывая его с ног до головы:       — А тебе, парень, хорошей дороги. Смотри там, в этой своей Фукуоке, под ноги внимательнее гляди и ешь горячее. Нечего мне тут по возвращении бледную тень привозить, у меня и так в доме один побледневший имеется, — и кивает на Чонгука.       Тэхён поднимается следом, чувствуя, как затекли ноги. Он коротко кланяется старику, улыбаясь:       — Спасибо. Я обязательно привезу вам чего-нибудь особенного оттуда. Какую-нибудь местную диковинку.       — Привези лучше себя в целости, — ворчит старик и, не давая Чонгуку опомниться или вставить последнее слово, хватает его за локоть. — Пошли-пошли.       Чонгук только и успевает обернуться, едва ловя прощальный взгляд Тэхёна. Его буквально ведёт за собой железная хватка, и он почти спотыкается о порог, пытаясь одновременно и идти за стариком, и не выпускать Тэхёна из вида до самой последней секунды.       — Тэ! — бросает он через плечо. — Позвони сразу, как только до гостиницы доберёшься! Не забудь!       — После еды у меня там в саду два десятка горшков с камелиями стоят, их пересадить надо до заката, — продолжает бубнить старик, увлекая Чонгука на залитую солнцем веранду. — Руки у тебя крепкие, а мне спину гнуть уже не по чину.       — И почему это я в садовники записан?        — А из нас двоих молодость кому дана?       Тэхён уже сидит на корточках в тесной прихожей, затягивая шнурки на своих ботинках. Он поднимает голову, и солнечный зайчик заигрывает на его скуле. Он коротко кивает, провожая их улыбкой, пока фигура Чонгука окончательно не исчезает под аккомпанемент бесконечного ворчания Танаки о том, что «земля сама себя не перекопает, а юность — это не повод лежать на диване».       Желание ехать куда-то в душном поезде и возиться с отчётами окончательно испаряется. Он готов на любую скучную работу — хоть в саду копаться, хоть за чужими котами присматривать, — лишь бы посидеть с Чонгуком ещё чуть-чуть.       От того, как сильно его тянет остаться, становится даже не по себе.

и лови губами горький шум.

      Следующие два месяца в Киото превратились в плотное марево, где границы между «я» и «мы» окончательно стёрлись. Тэхён всё глубже увязал в этой японской офисной рутине. А щенок, получивший имя Саку — за то, что слизал все соседские вишенки, — вымахал в долговязого, нескладного подростка. Его неуклюжее присутствие в их маленькой квартирке заставило их окончательно «заземлиться». Утро теперь начинается не с сигареты, которую Тэхён раньше дымил, а с того, что собака с разбегу запрыгивает на их продавленный футон, заставляя Чонгука сонно ворчать и прятать лицо в изгибе шеи Тэхёна. А споры о том, кто сегодня пойдёт гулять с собакой по утрам, стали почти мировыми.       Из действительно неприятных моментов Тэхён вспоминает только один день, когда Киото буквально утонул в мутной воде. За окном лило как из ведра. Чонгук тогда вернулся с работы промокший до нитки, с дрожащими губами. Тот самый страх перед «наказанием» внезапно всплыл из-за раската грома, напомнившего ему гул церковного органа. Тэхён тогда не стал читать ему никаких нотаций. Он молча затащил его в ванную, стянул с него ледяную одежду и долго растирал его кожу махровым полотенцем, пока Чонгук не перестал вздрагивать всем телом.       Ещё через месяц Чонгук принёс домой свою первую серьёзную зарплату. И, к полному удивлению Тэхёна, он не побежал в ближайший магазин покупать новую линзу для своей камеры. Вместо этого он притащил увесистую коробку с масляными красками и натянутый на подрамник холст. Вечерами, пока Тэхён разбирал офисные папки, Чонгук усаживался в углу комнаты и рисовал. Он больше не прятал свой альбом под подушку. Напротив, он намеренно оставлял его открытым на страницах, где Тэхён был прорисован с такой пугающей, интимной точностью, что сводило челюсти.       Их близость стала бытовой, обыденной, но от того ещё более опасной. Чонгук научился предугадывать каждое движение Тэхёна: он подавал зажигалку ровно в ту секунду, когда тот лез в карман, или делал музыку на проигрывателе тише, когда видел, что у Тэхёна болит голова. Долгие, неспешные касания кожа к коже под одним одеялом, совместное мытье головы в тесной ванной, когда Чонгук массировал голову густой пеной, — всё это выжигало в Тэхёне все старые привычки одиночки. Плохо, но, кажется, это переросло в нужду.        Документалка про миграцию китов, которую Юнги расхваливал как «лучшее снотворное для ума», превратилась в размытое цветовое пятно. Тэхён не слышит ни закадрового голоса, ни шума океана — в ушах только влажный звук их собственных поцелуев и настойчивое тиканье часов где-то над головой.       Чонгук сидит на нём верхом, по-хозяйски оседлав бёдра и плотно прижавшись коленями к бокам Тэхёна. Его ладони на лице направляют, заставляют отвечать на каждый захлёбывающийся поцелуй. Тэхён и не сопротивляется; он ведёт ладонями по оголённым бёдрам. Кожа атласная и невыносимо живая. Пальцы то ныряют под короткие шорты, дразня близостью, то медленно ведут вниз, очерчивая рельеф голеней. Чонгук то и дело запрокидывает голову, подставляя горло, и порывается возобновить настойчивое движение бёдер, больше не в силах сдерживаться.       Единственным ориентиром в комнате остаётся свет экрана, но Тэхён уже не видит его. Спускаясь ниже, он целует подбородок и переходит на шею. Руки ныряют под ткань футболки, накрывая пальцами влажную спину. Тэхён медленно ведёт вниз, пересчитывая позвонки, пока не замирает у самой поясницы.       — Нормально? — спрашивает Тэхён между поцелуями, губы притрагиваются к коже у самой ямки. — Ты уже красный. Температуры нет? Кровь не пойдёт опять, как позавчера?       — Нет-нет-нет, — Чонгук тянет воздух ртом. — Продолжай.       Стоит Тэхёну коснуться ямок над ягодицами у самого края ткани, как это вызывает у Чонгука почти судорожную реакцию. Выгнувшись дугой навстречу, он наваливается всем весом.       Тэхёна начало мелко трясти. Настоящая детонация внутри. Мышцы сводит от запредельного напряжения, когда он рывком выдёргивает руки из-под футболки Чонгука и переключается на собственные брюки. Дыхание сбилось в один сплошной, свистящий хрип. Тэхён возится с ширинкой, пальцы не попадают, пока Чонгук продолжает иступленно высасывать из него последние капли воздуха.       Чонгук на мгновение прерывает поцелуй и его руки ныряют вниз. Короткий звук молнии — и джинсы поддаются, Тэхён чувствует это по внезапной свободе в бёдрах. Чонгук тут же возвращается к его губам. Тэхён в ответ вцепляется в край его футболки, пытаясь снять её, но парень не желает разрывать объятий, мешая движениям. После короткой борьбы Чонгук всё же вскидывает руки, освобождаясь от ткани, и мгновенно ныряет обратно. Старый диван скрипит под их весом, пока Чонгук, путаясь в собственных коленях, отчаянно ёрзает, пытаясь стащить штаны в этом неудобном пространстве.       Тэхён ведёт губами по мочке уха, расцеловывая каждый миллиметр, и спускается к обнажённому плечу. Он на мгновение приоткрывает глаз — в зрачок тут же бьёт мёртвенно-голубой свет от телевизора, где киты всё ещё режут воду. Оглаживает спину парня, но ласки обрывается, когда пальцы натыкаются на странный шершавый след. Он проводит подушечками по этому участку снова и снова, пытаясь осознать: кожа здесь больше не кажется атласной.       Тэхён приподнимается, отчего Чонгук слегка подпрыгивает от движения. Игнорируя капризный стон и попытку вернуть близость, он разрывает контакт. Он смотрит в упор, ожидая реакции на свою находку, пока Чонгук всё ещё пребывает в дурмане сорвавшегося поцелуя.       — Ты чего? — голос Чонгука ломается на полтона ниже.       — Повернись, — шепчет Тэхён. — Повернись спиной.       Чонгук не желает отступать. Его руки упрямо ныряют под футболку, пальцы пересчитывают рёбра, а губы ищут ключицу, пытаясь вернуть близость. Тэхён пресекает это, силой прижимая его к своей груди. Он заглядывает за плечо парня, и картина проясняется: на лопатке видны три багровых росчерка. Кожа вокруг царапин выглядит болезненно красной и припухшей.       Тэхён отстраняет Чонгука от себя, удерживая его за предплечья:       — Это что?        Чонгук не выказывает ни малейшего беспокойства и даже не пытается взглянуть на собственную спину. Вместо этого он утыкается лицом в скулу Тэхёна, запуская пальцы в его волосы и мягко массируя затылок. Его поцелуи — короткие, смазанные, касающиеся виска и щек — кажутся попыткой вновь напустить ту самую вязкую дурманящую дымку.       — Ничего такого, — шепчет он прямо в ухо. — Просто зацепился на складе за какой-то ящик. Ерунда.       — Поцарапался? Так ровно? Три параллельные линии, как по линейке?       Чонгук разрывает тактильный контакт и облизывает припухшие губы.       — Прекрати, — негромко бросает он, осторожно заправляя выбившийся локон Тэхёна за ухо. — Просто не обращай на это внимания.       — В смысле «не обращай»? — не сводит с него глаз.       — Просто забудь. Касайся чего угодно, делай что хочешь. Но только не трогай там.       Тэхён набирает воздух, хочет выдать всё, что думает про такие «царапины», но в этот момент в квартире слышится стук в дверь. Чонгука будто подменяют: за секунду он скрывает тело под своей футболкой, пряча багровые следы на спине. Когда стучат снова, он спрыгивает с бёдер, перекатываясь на свободный край дивана. Подтянув колени к подбородку, он ныряет под плед, делая вид, что его там нет.       В дверь стучат в третий раз, окончательно вырывая Тэхёна из оцепенения. Он поднимается, на ходу пытаясь привести одежду в порядок. Джинсы упорно не поддаются: пальцы дрожат, и он с трудом заставляет непослушную собачку замка войти в пазы. Тэхён оборачивается к дивану и едва не захлёбывается от возмущения — Чонгук не отрывает взгляда от экрана, будто он последние полчаса самозабвенно изучал повадки китов, а не елозил на коленях, задыхаясь от поцелуев.       Тэхён дёргает ручку двери и в прихожую врывается влажный воздух. Саку, до этого мирно сопевший клубочком на шарфе Чонгука, подскакивает как ошпаренный. Заскуливая, пёс с пробуксовкой несётся к порогу, начиная бешено кружить вокруг щиколоток.       За порогом стоит соседка. Невысокая, японка средних лет, в аккуратном домашнем кардигане. Тэхён узнаёт её — они пару раз сталкивались на лестнице, но имя, как назло, вылетело из головы. Женщина вежливо кланяется, сложив ладони перед собой.       — Добрый вечер, Такуми-сан, — она мягко улыбается, но взгляд цепко сканирует лицо Тэхёна, пробегается по растрёпанным волосам. — Извините, что беспокою так поздно. Как ваше здоровье? Уже освоились на новом месте? У нас по вечерам не слишком шумно?       Тэхён опирается плечом о косяк, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо.       — Здравствуйте. Всё хорошо, спасибо за заботу. Киото — спокойный город, мне нравится. Если я чем-то могу помочь…       Женщина переминается с ноги на ногу. Её взгляд на секунду уходит за плечо Тэхёна, внутрь квартиры.       — Собственно, я по делу. Вы ведь с соседом живёте, да? Таким тёмненьким парнем.       Лоб непроизвольно морщится.        — Да, живём. Что-то случилось?       — О, нет, ничего страшного, — она снова улыбается. — Не могли бы вы его позвать на минутку? Мне нужно кое-что уточнить… по личному вопросу.       Она что-то ещё бормочет, но Тэхён её уже не слушает. Он опускает взгляд, оглядывает её. Из приоткрытой дамской сумочки, зажатой под мышкой, торчит свёрнутая в трубочку газета.        Тэхён коротко кашляет, привлекая её внимание обратно.       — Его нет дома, — делает шаг вперёд, немного загораживая проход в квартиру. — Уехал на дополнительные смены. Вернётся поздно, может, под утро.       Соседка понимающе кивает.       — Ах, какой трудолюбивый мальчик. Ну что же, передайте ему тогда, чтобы как вернётся — обязательно заглянул ко мне. Это важно. Хорошего вам вечера, Такуми-сан.       Тэхён ничего не отвечает. Он ждёт, пока женщина повернётся и начнёт спускаться по лестнице, и только потом осторожно закрывает дверь. Знал, что как только их пребывание в Киото перешагнет срок в несколько месяцев, реальность неизбежно постучит в их дверь — и сегодня это наконец произошло.