5.2.
14 апреля 2026 г., 23:55
Спешный переезд в новый район Киото прошёл в каком-то ватном безмолвии. Чонгук даже не спрашивает, зачем Тэхён велел собирать сумки — видимо, три багровые полосы на его лопатке, которые Тэхён случайно увидел вчера, пугают его сильнее, чем возможные проблемы с полицией или любопытные взгляды соседей. Чонгук просто молча пакует свои вещи и старательно избегает любого визуального контакта. Когда Тэхён предлагает немедленно рвануть из города к побережью, Чонгук только качает головой. Он говорит, что нужно ещё поработать, чтобы не приехать к морю с пустым кошельком. В чём-то он прав, деньги нужны, но Тэхён всё равно задерживаться не планирует. А пока выбивает из Юнги адрес в богом забытом квартале. Здесь старые дома стоят впритык друг к другу, а людям абсолютно плевать, кто заехал в соседнюю квартиру.
Первые дни превратились в бесконечный день сурка: сухие приветствия, шорох одежды, звук закрывающейся двери. Чонгук словно откатывается к своим базовым настройкам: он снова становится тихим, почти прозрачным, как в их самую первую встречу. Тэхён кожей чувствует это напряжение — парень буквально вжимает плечи и старается занимать как можно меньше места, стоит им оказаться в одной комнате. Видно невооружённым глазом: он до смерти боится, что Тэхён всё-таки не выдержит, припрёт его к стенке и начнёт допрашивать про эти шрамы.
Их куцый лексикон теперь состоит из пяти фраз-огрызков: «привет», «пока», «что на ужин?», «доброй ночи», «я на работу». Единственный, кто нарушает этот затянувшийся траур — Саку. Псу плевать на их драму, он хочет внимания, любви и уже привычного «идём играть». Он с упоением сгрызает новые тапочки Тэхёна и скулит у двери ровно в пять утра, требуя прогулки. Только из-за собаки они ещё хоть как-то контактируют, обсуждая, чья очередь идти на улицу. Тэхён смотрит на него и не понимает, как можно делать вид, что всё в порядке. В голове не укладывается: человек, который стал ему по-настоящему близким, — он признаёт это — раскраивает собственную кожу?
Развязка наступила к концу первой недели. Чонгук рассказал. Самостоятельно. Он сам себе поставил эти царапины. Потому что «так нужно было». Он шептал, что это был последний раз, что он больше не тронет лезвие, лишь бы Тэхён перестал смотреть на него этим полным разочарования взглядом.
Сердиться? Да он был в бешенстве. Единственный человек, ради которого он поставил на кон свою жизнь, тихую оседлость и свободу, медленно уничтожал себя уже не только изнутри, но и снаружи. Но Чонгук просто попросил: «Давай больше не обсуждать это. Пожалуйста».
Это выбор без выбора.
Ты так боишься потерять рай — а я хочу, чтобы ты сгорел здесь.
Тэхён намеренно не поворачивает головы, продолжая сверлить взглядом линии японских шоссе. Ему нужно сосредоточиться на маршруте, но мысли постоянно соскальзывают на парня, сидящего за спиной. — Ты злишься, — диван слегка качается — парень нетерпеливо ёрзает на своей половине. — Злишься ведь всё ещё, Тэхён? — Не злюсь я. Остынь. Чонгук издаёт сухой смешок, от которого в тишине комнаты становится ещё неуютнее. И Тэхён буквально кожей чувствует, как тот прожигает взглядом его спину. — Не злишься? Тогда почему мы не разговариваем? Почему ты на меня даже не смотришь? — Я занят. — Занят? — Чонгук подаётся вперёд. — Чем ты занят? Ты сидишь и минут тридцать просто пялишься в одну точку на карте. Ты ничего не делаешь. Ты просто… молчишь на меня. Тэхён на секунду прикрывает глаза. Внутри всё ходит ходуном. Молчит он на него. А что ему делать? Орать? Разбить что-нибудь из этой старой мебели? Этой истерикой всё равно не выбьешь из его головы ту дурь, которую туда вбивали годами. — Я строю маршрут, — Тэхён проводит указательным пальцем по извилистой линии шоссе. — Нам нужно понимать, через какие префектуры мы поедем, чтобы не нарваться на патрули. Тэхён уже надеется, что разговор на этом заглохнет и он сможет снова спрятаться за изучением дорожных развязок, но Чонгук за спиной выпрямляется. — Ты злишься, — повторяет он. — И я искренне не понимаю, почему. Почему тебя это так бесит? Я же не на твоей спине это сделал. Какая вообще разница? Это моё тело. Моя кожа. Что хочу, то и ворочу, тебе-то что с того? Предохранители внутри окончательно перегорают. — Ты действительно вообще ничего не понимаешь? — Тэхён поворачивается. — Ты серьёзно сейчас спрашиваешь, какая мне разница? — Спрашиваю, — Чонгук не отводит взгляда, хотя его нижняя губа едва заметно подрагивает. — Тебе же от этого нет никакого физического дискомфорта. — Ты издеваешься надо мной, Чонгук? — Нет. — Ты для меня — не просто какой-то «объект», который я перевожу из точки А в точку Б. Ты единственный человек, ради которого я здесь торчу, ради которого я прячусь по этим клоповникам и вкалываю на работе. И когда я вижу, как ты превращаешь себя в кусок изрезанного мяса, мне не «всё равно». В моей голове это не укладывается. До тебя это хоть как-то доходит, или в твоей общине из тебя вытравили даже элементарные чувства и инстинкт самосохранения? Чонгук неуловимо перетекает по обивке дивана, сокращая те несчастные тридцать сантиметров, что ещё разделяли их. Он опускает голову на плечо, замирая в этом положении. Тэхён ведёт плечом, несильно, но ощутимо отстраняя парня. — Я думал, мы доверяем друг другу. А ты опять строишь вокруг себя стены именно там, где я пытаюсь пробить хоть какую-то дверь. — Я доверяю тебе, — шепчет Чонгук куда-то в воротник его футболки. — Нет. Ты даже не знаешь, что такое доверие, Чонгук. Это не просто спать в одной комнате. — Я понимаю… — Я не хочу знать твои ужасы. Я хочу знать тебя. Чонгук не отстраняется. Он низко опускает голову, так что чёлка полностью закрывает его глаза. Тэхён видит только его пальцы, которые теребят край ткани. — Я доверяю тебе. Больше, чем самому себе, — делает шумный вдох. — И я расскажу тебе всё. О каждой царапине, о каждом шраме. Обо всём, что было там… Но не сейчас. Пожалуйста. Позже. Тэхён переворачивает глянцевую карту Японии лицевой стороной вниз. Он разворачивается уже всем корпусом, наконец-то глядя Чонгуку прямо в лицо, и замирает, изучая его. Когда обычные люди что-то недоговаривают, это вызывает закономерное раздражение и вопросы. Но когда тайны начинает плодить Чонгук — парень, чей рассудок держится лишь на таблетках и хрупких обещаниях, — у Тэхёна внутри поднимается настоящая волна паники. В голове сразу начинают крутиться самые паршивые сценарии. Он представляет, как Чонгук возвращается домой, к отцу, ради призрачного искупления до новых, ещё более страшных актов самобичевания. Бог весть, какие демоны пируют в голове этого парня, пока он сидит с таким невозмутимым лицом. — Когда? Когда ты мне это расскажешь? — Скоро, — Чонгук отвечает почти неслышно и продолжает рассматривать свои коленки. — Дай мне хотя бы примерные сроки. Я не могу жить с человеком, который носит в себе какую-то проблему и даже не говорит, когда она вскроется. Это выматывает. Чонгук и бровью не ведёт. Ноль эмоций. Тэхёну кажется, что тот и сам не понимает, что у него там на душе творится. — Чонгук, ты в розыске. Твои фотографии могут быть в любом отделении, — Тэхён говорит это быстро, почти без пауз. — А если кто-то узнает, что мы колесим вместе, моё лицо появится на ориентировке рядом с твоим. Мы видимся каждый день на протяжении нескольких месяцев. Я единственный, кого ты видишь утром, днём и ночью. Мы спим на одном матрасе, едим из одних тарелок, делим одну зубную пасту. А ты мне не доверяешь. — Я расскажу, когда ты будешь готов, — шепчет Чонгук. — Когда я пойму, что ты не развернёшься и не уйдёшь, услышав, насколько я на самом деле испорчен. Понимаешь? — «На самом деле»? — Тэхён вскидывает брови. — Есть что-то похуже того, что ты уже с собой вытворяешь? Или те психологические игры, которые ты на мне иногда практикуешь, — это так, верхушка айсберга? — Перестань. — Я просто хочу понять, во что я влип. Чонгук встаёт с дивана, обрывая зрительный контакт. Как только его босые ступни касаются прохладного татами, к нему с радостным поскуливанием подлетает Саку. Пёс садится на задние лапы, смешно задирая голову вверх. — Нам нужно пойти погулять. И корма купить... — Чонгук говорит это будничным тоном, словно и не было только что никакой ссоры. Он тянется к ошейнику, висящему на крючке у двери. Тэхён вздыхает и соглашается. Он начинает складывать карту, стараясь попасть в старые сгибы, и убирает её в ящик прикроватной тумбочки, где уже скопилась целая стопка чеков и пустых упаковок. Но Чонгук не уходит. Он подходит ближе, почти вплотную, и останавливается так, что его живот оказывается прямо на уровне глаз сидящего Тэхёна. Чонгук нагибается, заглядывая ему в лицо, и его голос звучит уже мягче: — Было бы здорово... если бы мы пошли вместе. Тэхён смотрит на него снизу вверх и понимает, что не пойдёт ни на какую уступку, но и злиться уже не получается. После той случайной встречи с соседкой, которая слишком уж подозрительно их разглядывала, у него выработался инстинкт: не отпускать Чонгука одного. Киото — это лабиринт из узких улочек и патрулей, и Тэхёну в каждом человеке в форме или в каждом мужчине в строгом костюме мерещится ищейка его отца. — Ладно, пойдём. — То есть ты больше не злишься? — Чонгук ловит его взгляд, пытаясь улыбнуться, но получается всё ещё немного натянуто. — Злюсь. И перестану, только если больше подобного скрытничества не увижу. — Значит, в следующий раз стоит прятать всё гораздо лучше… — Чонгук выдаёт это с абсолютно серьёзным лицом. — Чонгук. — Да я шучу. Честно. Всё же хорошо, да? Между нами. У нас. — Да, всё нормально. — Тогда я могу пожить ещё немного.Сжимай меня, как своё спасение, как будто это твой ответ:
Тэхён ловит себя на мысли, что его искренне поражает то, как гладко у них всё идёт в быту. В его представлении сожительство — это всегда скрип зубов, бесконечная делёжка территории и то самое глухое недопонимание, от которого хочется сбежать на трассу и ловить первую попутку (как он всегда и делал, стоило кому-то заикнуться о том, чтобы «съехаться»). Но с Чонгуком всё получается иначе. Если они и ссорятся всерьёз, а не из-за того, чья очередь сегодня мыть посуду, Чонгук всегда ломается первым. Он не умеет долго держать оборону. Начинает извиняться так обезоруживающе-искренне, что Тэхён начинает чувствовать себя последним мерзавцем за то, что вообще открыл рот. Обычно после ссоры Чонгук на весь вечер впадает в свою «фазу искупления»: становится тише воды, моет посуду до блеска или молча перекладывает вещи в шкафу, лишь бы быть полезным. Но к утру он снова «расцветает» — просыпается, щурится от солнца и улыбается так, будто ничего не произошло. Большую часть времени, проведённого под одной крышей, Тэхён делает заметку на странном ощущении: у него физически болят щёки от того, сколько он улыбается в ответ на глупые шутки Чонгука, а горло саднит от смеха. Это странная порция счастья, к которой он всё никак не может привыкнуть. Чонгук подходит к мольберту — или тому, что они гордо им называют, — где Тэхён уже битый час сражается с листом плотной бумаги, и по его напряжённой спине видно, что битва идёт не в его пользу. Чонгук критически щурится, разглядывая плоды чужих трудов. Его локоть густо испачкан в белой краске, и он, стараясь не задействовать ладони, пытается этим самым чистым участком предплечья убрать со лба мешающую прядь волос. Получается не очень. — Красиво? — Тэхён оборачивается, зажав обслюнявую кисть в зубах. Чонгук тыкает грязной тряпкой прямо в центр листа, чуть не задевая его нос. — Сенсей недоволен, — ворчит он, щурясь. — Тэ, посмотри на свой домик. Он у тебя в воздухе висит. Где тени? У него нет фундамента, он просто парит. А кусты? Солнце у тебя справа, а кусты ведут себя так, будто света вообще не существует. Никакого объёма, просто плоские пятна. Ужасно, — он делает паузу и добавляет: — Но человек у тебя получился просто феноменально. Тэхён отрывает взгляд от палитры, где он намешал какую-то грязную жижу, и смотрит туда, куда указывает Чонгук. В углу красуется кривоватый кружок, от которого в разные стороны отходят пять неровных палочек, изображающих туловище и конечности. Шедевр примитивизма. — Это сейчас сарказм был? — Тэхён смотрит на него в упор, пытаясь понять, издевается тот или нет. — Нет, — Чонгук сохраняет абсолютно серьёзное лицо, только ноздри слегка подрагивают. — Очевидно, что да. — Ни в коем случае, это самая живая деталь на всём холсте. — Знаешь что? — Тэхён выплёвывает кисть в стакан с водой. — Я так вижу. Это мой стиль. Минимализм. А твой домик слишком правильный, в нём жить скучно. Парень сначала просто фыркает, а потом не выдерживает и заходится в полноценном хохоте. Тэхён подаётся вперёд и отвешивает ему мягкий щелчок по затылку. Чонгук, недолго думая, делает взмах кистью, которую держал за спиной. Капля белой краски шлёпается прямо на плечо. Тэхён медленно опускает взгляд на плечо, потом так же медленно поднимает глаза на Чонгука, который уже начинает потихоньку пятиться к двери. — И что это сейчас было? — Наказание за покушение на сенсея, — Чонгук расплывается. — Плохой ученик. Неуважительный. — Я плохой ученик? — Отвратительный, — подтверждает, делая ещё шаг назад и нащупывая пяткой край коридорного коврика. — Ноль старания, сплошное рукоприкладство. — Я хотя бы не предлагал провести единственный выходной за этим сомнительным занятием. — Поучишься искусству, полезно для общего развития, — Чонгук всё ещё светится. — Молись своим Богам, потому что я сейчас буду проводить обряд экзорцизма. Чонгук сначала улыбается во весь рот, светясь от собственной наглости, но когда видит, как Тэхён сгребает кистью целую гору ярко-синей гуаши, издаёт вопль, бросает кисть и пулей вылетает из комнаты. — И куда мы бежим? Обряд жертвенности ещё даже не начался, — Тэхён заходит на вираж в тесном коридоре. Чонгук хохочет на бегу. Он едва не сносит вешалку с куртками, уворачиваясь от очередного замаха, и его смех перемешивается с тяжёлым дыханием. Саку, учуяв, что в доме началась какая-то фееричная кутерьма, врубает режим гиперактивности. Пёс носится между их ногами, виляя всем туловищем так сильно, что его заносит на поворотах. Чонгук притормаживает в конце коридора, прижимаясь плечом к косяку, и осторожно выглядывает из-за угла, чтобы оценить масштаб угрозы. Стоит ему увидеть Тэхёна, который надвигается на него с кистью, как Чонгук выдаёт испуганное «ой!» и рыбкой ныряет в ванную. Собака влетает следом, едва не застряв в проёме, и дверь захлопывается прямо перед носом. — Открывай. Сдавайся по-хорошему, — говорит Тэхён, упираясь плечом в дверь и слушая, как изнутри доносится захлёбывающийся смех и шевеление. — Всё равно выйдешь. Я тут до утра буду караулить, торопиться мне некуда. — Нет. Даже не думай… — откашливаясь сквозь смех. — Это покушение на личность. Я не выйду, пока ты не сложишь оружие и не отмоешь эту синюю гадость. Тэхён прислоняется спиной к двери и сползает чуть ниже. — Это не гадость, — отвечает он, поднимая кисть и разглядывая пятна на ладонях. — Это искусство в чистом виде. Ты же всё утро мне твердил, как важно чувствовать цвет. Боишься, что тебе не пойдёт этот оттенок? На самом деле он тебе идёт. — Я люблю искусство, — парирует Чонгук, и слышно, как он прислонился лбом к двери с той стороны. — Когда его делают на холсте. А не когда пытаются превратить меня в персонажа из детского мультика. Это нечестно, у тебя кисть больше. — Очень хитро, — Тэхён сам собой улыбается и слегка фыркает. — Сначала провоцируешь, а потом прячешься за замком. Это что, так ты меня учишь смелости? — Ты и так смелее меня, — мягко, почти застенчиво. — Ты же бросил всё ради… ради того, кто сам себя боится. Так что неясно, кто тут учитель, а кто ученик. — Хорошо-хорошо. Выходи уже. Обещаю, мазать не буду. Сложил оружие, веришь? — Тэхён отводит руку с кистью в сторону, но при этом воровато скрещивает средний и указательный пальцы на левой руке. Чонгук выдерживает паузу. В ванной тишина, нарушаемая только чавканьем и сопением собаки. Наконец, слышится щелчок. Дверь с опаской приоткрывается на пару сантиметров. Первым в щель просовывается мокрый нос, а следом макушка Чонгука. Стоило ему высунуть лицо в проём, как Тэхён, молниеносно среагировав, проходится прямо по щеке и кончику носа, оставляя жирный след. Чонгук от неожиданности замирает с раскрытым ртом. Он хочет возмущённо выкрикнуть, но Тэхён, опасаясь, что тот наглотается краски, прижимает ладонь к его губам, пачкая и их. Чонгук тут же начинает брыкаться, он перехватывает запястье Тэхёна, пытаясь отобрать злосчастную кисточку, и они сцепляются прямо в дверях ванной. Тэхён смеётся так сильно, что у него самого начинают слезиться глаза, а лицо заливается пунцовой краской — настоящий дефицит кислорода от восторга. — Это… это вообще нечестно! — бормочет Чонгук, наконец перехватив руку Тэхёна и тяжело дыша ему в плечо. — Ты клялся! Ты же обещал! Как можно быть таким… таким бессовестным? Тэхён утыкается лбом в плечо Чонгука, пытаясь заглушить новый приступ смеха прямо в его футболку. Поднимает руку и демонстрирует скрещённые пальцы: — Аннулировано. Правила дорожного движения Киото, пункт первый: если пассажир вредничает и запирается в ванной, водитель имеет полное право на художественный произвол. — Это просто ужас какой-то, — Чонгук качает головой, разглядывая синие пятна. — Так нормальные люди не поступают. Ты же обещал. — Чонгук, посмотри на меня, — Тэхён поднимает лицо, обводя грязной рукой пространство вокруг. — В нашем мире ты не найдёшь ни одного по-настоящему честного человека. И самое большое везение — это когда тебе врут, что не измажут краской, а не что-то... — он делает короткую паузу. — ...мрачное. Улавливаешь? Это была самая безобидная ложь в твоей жизни. Чонгук перестаёт тереть чумазый нос. — На что ты сейчас намекаешь? — Да так, — Тэхён легко пожимает плечами и разворачивается. — Мысли вслух. — Эй, ты снова за своё? — доносится ему в спину. Тэхён смотрит на свои ярко-синие ладони. Внутри всё так и вопит от протеста. Уборка — это личный круг ада Ким Тэхёна, а уборка после их «войны» — это уже какая-то высшая мера наказания. Но деваться некуда. Чонгук в вопросах быта бывает неожиданно жёстким. Он уже вовсю шуршит где-то в коридоре, слышно, как гремит пластиковое ведро и льётся вода. — Если эта дрянь засохнет, — бормочет он, усердно оттирая синий мазок у ножки стола. — Мы будем возвращать залог за квартиру почками. Ты видел нашего арендодателя? Он же нас живьём съест за это пятно. — Чонгук, а людоедство в Библии чем карается? — вдруг спрашивает Тэхён, убирая кисточки. Голова Чонгука появляется в проёме с выгнутой бровью. — Мне просто интересно. — Прямого запрета нет, — тихо произносит Чонгук. — Но есть проклятие. В Левите сказано, что за отступничество Бог заставит людей есть плоть собственных сыновей и дочерей. — Ну, слава Богу, дочерей у нас нет, а нашу собаку ты вроде как любишь, так что ужинать им не придётся. — Как смешно, — передразнивает его Чонгук и протягивает ведро. — Давай. Тряпки в зубы. Они оба опускаются на четвереньки. Тэхён трёт пол, но его хватает ненадолго. Мысли скачут. Он то и дело отвлекается: засматривается на то, как Саку смешно сопит, уткнувшись носом в подстилку, или как солнечный луч из окна подчёркивает пылинки, кружащиеся над полом. В один из таких моментов, когда Тэхён отворачивается к ящику, чтобы найти чистую салфетку, Чонгук подаётся вперёд и делает два быстрых движения — на обеих щеках Тэхёна расцветают жирные полосы ярко-зелёной гуаши. — Ты издеваешься? — Тэхён поворачивает голову, глядя на Чонгука, который уже вовсю хихикает, прячась за ведро. — Я только-только настроился на серьёзный лад. Тебе мало было синего? Ты решил собрать на мне всю палитру? — Ты выглядишь... законченно, — выдавливает сквозь смех Чонгук. Когда с комнатой наконец покончено (насколько это вообще возможно с дешёвыми чистящими средствами), они заваливаются в ванную. Теснота в их ванной просто запредельная. Тэхён садится на край ванны, упираясь руками в её бортик, а Чонгук нависает сверху. В руках пачка бумажных салфеток и обмылок, который уже почти не мылится. Чонгук берёт Тэхёна за подбородок. Он начинает усердно тереть зелёную полосу. Проходит минута. Чонгук останавливается, рассматривая результат своих трудов. На его губах расцветает довольно-лукавая улыбка, которая обычно означает, что сейчас будет какая-то подколка. — Слушай… а тебе вообще-то идёт этот зелёный, — выдаёт он, не отпуская чужой подбородок. — Освежает. Выглядишь как... ну, как лесной дух, который слишком долго спал в зарослях папоротника и только что вылез на свет. Очень концептуально. Щека у Тэхёна уже начинает гореть от трения. Он скашивает глаза на зеркало и видит там вместо своего лица какое-то абстрактное месиво из синего и зелёного. — Не отмывается, да? — Тэхён косится на Чонгука, замечая, как тот пытается сдержать новый приступ смеха, поджимая губы, и очень весомо кивает. — Ну… — он виновато пожимает плечами. — Кажется, я немного переоценил возможности этого мыла. Похоже, японская гуашь качественнее, чем я думал. Стойкая, зараза. Тэхён рассматривает в зеркале свои изумрудные щеки. Вид — хоть сейчас в цирк, причём без кастинга. Чонгук нависает рядом, его ладонь всё ещё покоится на скуле Тэхёна, а большой палец медленно, почти любовно размазывает остатки пигмента по коже. — Знаешь... даже в таком виде ты очень красивый, — произносит Чонгук. — Настолько, что хочется просто заставить тебя замереть и больше не двигаться. Тэхён дёргает подбородком, пытаясь высвободиться из этого захвата, и хрипло усмехается, глядя на Чонгука. — Не надоело издеваться? — Я не издеваюсь, — серьёзно, не отводя глаз. — Конечно. У меня лицо как у облезлого лесного тролля, а ты мне тут дифирамбы поёшь? — Тэхён опускает руку вниз и щипает Чонгука за бедро. Парень ойкает и заходится в коротком смехе. Уворачиваясь от следующего щипка, он начинает аккуратно поправлять мокрые пряди волос на лбу Тэхёна, зачёсывая их назад. — Я серьёзно, — он смахивает капли воды, которые затекли Тэхёну за воротник. — Теперь ты… ты похож на Бога. — Бога? — Да. — Ну, спасибо. Только я искренне надеюсь, что в твой план не входит распинать меня на ближайшей сосне. Я как-то больше по земным радостям: ты, еда, сон, ну и чтобы ты перестал меня краской мазать. Чонгук не улыбается в ответ. Он продолжает разглядывать лицо. — Даже распятым ты будешь красивым, — шепчет он, и пальцы перестают двигаться, застывая на виске. — Так хотя бы твоя часть сохранится… застынет в дереве, а не растворится в уродливой земле. В этом есть смысл. Как думаешь? — Думаю что? Что позволить кому-то изуродовать себя и оставить висеть на дереве — это лучше, чем лежать в гробу? Чонгук, звучит паршиво. — То, как говоришь это ты, звучит некрасиво… — Чонгук кривится и снова тянется рукой к его лицу, мягко гладя кожу. — Ты сохраняешь себя в лучшем виде, и люди на тебя смотрят, любуются. Ты вдохновляешь. — Ага. Я понял. Значит, расклад такой: после моей смерти ты поставишь дома крест, приколотишь меня туда и будешь медитировать? — Тэхён косится на него с издёвкой. — Чонгук, ты точно маньяк. Художник-некромант, честное слово. Чонгук расслабляется. И на губах снова появляется слабая улыбка. — Я бы сделал так, — он делает паузу и отворачивается к крану, с силой проворачивая вентиль. — Если бы не был уверен, что умру первым. Вода с шумом бьёт в фаянс раковины, разбрызгиваясь по сторонам. Чонгук начинает смывать синюю краску с рук. Тэхён снова встаёт, глядя на его согнутую спину. — Эй, — Тэхён делает шаг ближе, почти вплотную к его спине. — С чего ты вообще взял, что умрёшь первым? У тебя что, медицинская карточка с печатью из преисподней в кармане припрятана? Чонгук не отвечает. Он просто выключает кран, поднимает свои руки — они всё ещё мокрые и ледяные — и обхватывает ими щёки Тэхёна. Холод пальцев мгновенно перепрошивает кожу, заставляя выдохнуть. — Потому что жертвенный агнец всегда уходит раньше пастуха, — Чонгук чуть сжимает ладони, отчего губы Тэхёна смешно вытягиваются вперёд. — Слышал о таком? Уже начинает закипать раздражение от этого очередного захода в религиозный фатализм. Тэхёну хочется закатить глаза, выдать что-нибудь про баранов, пастухов, чтобы наконец вытрясти из Чонгука эту мрачную дурь, но он не успевает. Чонгук обрывает его мысли на взлёте. Он встаёт на носочки и целует его. Тэхён в секунду чувствует на языке горьковатый вкус гуаши. Холодные пальцы Чонгука тянутся по челюсти к затылку, впиваясь в волосы и притягивая его ещё ближе. Чонгук, кажется, вообще не замечает вкуса краски — он отстраняется, только когда убеждается, что полностью очистил губы Тэхёна своим поцелуем. — Слушай, Чонгук. Ты теперь всегда так планируешь делать? Сначала вываливать на меня очередную главу из Библии про жертвенных ягнят и пастухов, а потом, чтобы я не успел возмутиться или привести тебя в чувство, просто затыкать мне рот поцелуями. Чонгук молчит. Он снова поворачивается к раковине и дёргает рычаг крана. Он берёт кусок мыла и начинает намыливать ладони, пытаясь оттереть оставшиеся разводы. — А тебе что, не нравится? — он чуть скашивает глаза на Тэхёна, глядя на него через плечо. Тэхён неопределённо пожимает плечами. Он упирается поясницей в край стиральной машины. Скрещивает руки на груди, стараясь игнорировать то, как неприятно стягивает кожу лица засохшая краска. Если он сейчас улыбнётся слишком широко, грим просто треснет. — Мне нравится только вторая часть. Та, где ты молчишь и целуешь. А всё, что ты несёшь до этого — про смерть, пророчества и распятия — оставь для своих сеульских знакомых. Здесь это не работает. Ты просто заставляешь меня дёргаться и думать, к кому обратиться за помощью, чтобы тебя подлечили. Тэхён сейчас откровенно врёт. Он не собирается никуда обращаться, но ему до смерти хочется хоть как-то зацепить Чонгука, пробить эту его броню. Обычные слова на него уже не действуют, они просто соскальзывают, поэтому приходится включать мелкую манипуляцию. — Сдашь меня в психушку? — спрашивает это спокойно. — Нет. — Что тогда сделаешь? — он продолжает намыливать руки, создавая между пальцами пушистую белую пену. — Что-то, чтобы тебе стало легче. По-настоящему. — Мне легче, когда ты рядом и мы что-то делаем вместе. — Перед тем, как мы начинаем «что-то» делать, ты сначала порядочно морозишь мне голову своими мрачными мыслями, — Тэхён делает шаг вперёд. — Это портит момент, понимаешь? — Я просто хочу, чтобы ты знал, о чём я думаю в те минуты, когда не думаю о тебе, — Чонгук поворачивается к нему лицом, вытирая руки о полотенце. — Считай, что поцелуем я просто закрепляю свои слова. Чтобы они лучше впечатались в твою память. Тэхён протягивает руку и поправляет край футболки на спине Чонгука — ткань задралась почти до лопаток, пока тот возился за раковиной. — Я когда-нибудь доживу до того дня, когда ты перестанешь ссылаться на эти свои книжки? Когда ты просто забудешь всё, что в тебя вдалбливали в Сеуле, и начнёшь говорить как обычный парень, а не как пророк на выезде? Чонгук смотрит на него через отражение. Он не произносит ни слова, но уголки его губ ползут вверх. Тэхён всматривается в это лицо, ловя каждую мимическую морщинку, и ему до смерти хочется верить, что это молчание и есть ответ. Что за ним стоит простое: «Да, Тэхён, ты доживёшь. Мы оба доживём». И хотя рациональная часть его мозга — та, что помнит про его загоны и розыск — вопит, что Чонгук никогда не избавится от своего «багажа» до конца, Тэхён просто кивает сам себе. Он принимает это молчание за обещание.если есть Бог — пусть Он увидит, как ты предаёшь Его во мне.
Каждый позвонок отзывается тупой болью, когда Тэхён в очередной раз пытается выпрямиться в своём офисном кресле. Это превращается в настоящую ежедневную пытку. Утро теперь не кажется началом чего-то нового; это просто обратный отсчёт до девяти часов, когда его снова запрут в этом душном сером кубе под мигающими лампами. И ради чего? Ради того, чтобы к тридцати годам окончательно согнуться знаком вопроса и посадить зрение до критических отметок? Зарплата в конверте, которую ему выдают в конце месяца, выглядит вполне внушительно, но она мгновенно тает: аренда их квартиры, продукты в ближайшем супермаркете, бесконечные пакеты корма для вечно голодного Саку. Это не жизнь, это просто поддержание функциональности организма. Тэхён кожей чувствует, как внутри всё зудит — он хочет ещё пожить. По-настоящему. Чтобы в лицо бил ветер из открытого окна машины, а не из старого кондиционера, который только и делает, что гоняет пыль по кругу. Рядом Мэй громко тычет пальцем в раскрытый бумажный каталог, едва не прорывая страницу. Она вовсю спорит с Юнги, который сидит напротив. — Да посмотри ты! — её голос перекрывает стрекот принтера. — Эта охра будет сохнуть вечность! Нам нужны нормальные масляные печати, иначе на таможне всё просто смажется в кашу при первом же досмотре. Ты чем думаешь, Юнги? Бюджетом или головой? Юнги лениво откидывается на спинку своего стула. Он растирает переносицу, зажмурившись. — Мэй, не кипятись. Если мы закажем то, что ты хочешь, босс нас самих пустит под печать вместо бумаги за такие расходы. Эй, скажи ей, — приоткрывает один глаз и косится на притихшего Тэхёна. — Скажи, что она сошла с ума со своими пигментами. Мы не в Лувре работаем. Тэхён лишь коротко усмехается, не отрывая взгляда от экрана, где мигает курсор. Он не хочет ввязываться. У него нет сил даже на то, чтобы выбрать сторону в споре о чернилах. В этот момент тишину рабочего отсека нарушает размашистый шаг. Босс идёт мимо их столов. Он на ходу бросает секретарше какую-то папку, почти не глядя в её сторону: — В пятом пункте поправьте, там запятая не на месте. Если юридический отдел это увидит, они нас живьём сожрут, — он даже не замедляется. Проходя мимо Тэхёна, босс на секунду притормаживает и увесисто хлопает его по плечу. — Тебе звонят. Из Кореи, международный, — он кивает в сторону. — Давай быстрее, линия дорогая, не заставляй людей ждать. Иди, разберись со своими делами. Тэхён поднимается, неосознанно морщась. — Из Кореи? — переспрашивает он. Босс, уже потеряв к нему интерес, нетерпеливо машет рукой в сторону приёмной. — Да, из Кореи! Давай шевелись, я не собираюсь оплачивать счета за твои международные беседы. Живее! Кто? Кто мог найти его здесь? В этой пыльной конторе, в другой стране, под чужим именем? На секунду в мыслях вспыхивает резкое желание — сорваться из Киото в ту же секунду, пока на пороге не нарисовались нежелательные лица. Он доходит до стола секретарши. Та с нескрываемым любопытством протягивает ему трубку. Тэхён прижимает её к уху, зажмуриваясь от треска и шипения на линии. — Да? Алло? Сквозь белый шум прорывается знакомый голос — от него в животе всё сворачивается в склизкий комок. Опознание личности скашивает на месте. — Господин Ким? Это доктор Пак. Вы меня слышите? Связь очень плохая. Одно упоминание кто это — его прошибает. Он мгновенно оглядывается на коллег: Мэй всё ещё смотрит на него из-за своего стола, прикусив губу. Тэхён дёргает витой шнур, насколько хватает длины, и отходит в самый угол, утыкаясь лбом в шершавую стену. — Да. Что-то случилось? Я же всё перевёл. В прошлом месяце, в срок, до копейки. Я всё отправил через банк. — Дело не в деньгах. Мы больше не можем ждать. — Ждать? — Ресурс организма исчерпан, — продолжает доктор Пак, и Тэхён буквально слышит, как тот перелистывает страницы медицинской карты. — Показатели крови критические, началась полиорганная недостаточность. Тот режим «поддержания», о котором мы договаривались полгода назад, больше не справляется. Мы просто тянем время, Тэхён. А времени у нас больше нет. Прошибает во второй раз. Он выдыхает горячий воздух прямо в мембрану трубки. — Вы говорили… — он прочищает горло. — Вы обещали, что у нас есть ещё пара месяцев. Минимум. Что он продержится на препаратах, если я буду вовремя присылать деньги. — Биология не подчиняется вашим графикам и обещаниям. Если ты хочешь застать его живым, тебе нужно быть в Кванджу в течение трёх недель. Максимум. Потом будет поздно. Организм просто перестанет откликаться на стимуляцию. Тэхён трёт переносицу ещё сильнее, до появления перед глазами ярких, плывущих пятен. — Я понял. Всё понял, — Тэхён шепчет это почти в саму трубку, чтобы звук не улетел дальше угла. — Денег… нужно ещё выслать? Я могу пойти в банк завтра же. — Деньги ещё есть. Приезжай сам. Хватит бегать. Короткие гудки в трубке бьют по ушам, как удары молотка. Тэхён опускает трубку на рычаг. — Ой, Такуми-сан, всё хорошо? Семья? — миловидная секретарша с идеально уложенным каре, сверкает своей улыбкой. — Всё хорошо, — Тэхён заставляет свои лицевые мышцы сократиться в ответной улыбке. Получается криво, но она, кажется, не замечает. — Не пугай нас так. — Угу, — он коротко кивает и направляется к своему рабочему месту, стараясь шагать ровно и не задевать углы столов. Мэй и Юнги уже вовсю шуршат папками, сгребая их в неровные стопки. Мэй, едва завидев Тэхёна, мгновенно бросает дырокол и подлетает к нему. — Ты на себя не похож, — она почти тычет пальцем в его сторону. — Что случилось? Из дома звонили? Родители? Кто-то заболел? Она начинает засыпать его вопросами, не давая вставить и слова. Юнги, заметив, как Тэхён вздыхает, перехватывает девушку за локоть и настойчиво отводит в сторону. — Мэй, не наседай на человека. Ему и так жарко. Иди лучше отнеси эти папки в бухгалтерию, пока они не закрылись на перерыв. Давай, бегом, а то завтра будем сами их разносить. Тэхён рушится на свой стул. — Всё нормально дома? — Юнги присаживается на край стола, скрестив руки на груди. Замечательно. Просто сказка. Если не считать того, что у него остался двадцать один день, чтобы перевезти себя и парня, чьё лицо висит в полицейских участках, через границу. И при этом самому оказаться в операционной. Тэхён растягивает губы в кривой улыбке, которая не касается глаз. — Всё супер. Просто связь из Кореи паршивая, помехи одни, треск постоянный. Голова разболелась от этого. — Сегодня, кстати, идёшь? — кивает он, меняя тему. — Куда? — У отдела день рождения, босс проставляется в баре за углом. Все идут. — О, я и забыл. Поздравляю нас, получается? — он хмыкает. — Тебе нужно проветрить мозги, — Юнги смотрит на него в упор. — Иначе ты тут прямо за столом в обморок свалишься от своих таблиц. Пойдём с нами, полегчает. — Только если недолго.Ты говоришь, что мы умрём — что это кара, что конец.
На часах почти три утра. Тэхён мучается перед дверью, пытаясь укротить дрожащие пальцы, которые никак не хотят слушаться. Ключ раз за разом бьёт мимо замочной скважины. Голова кажется каменной, а всё, что попадает в поле зрения, неприятно плывёт и двоится — чёртово караоке и пиво, смешанное с соджу, всё-таки дали о себе знать. Тэхён уже заносит руку, чтобы просто долбануть по дереву кулаком от бессилия, как дверь вдруг открывается сама. За порогом стоит Чонгук. Он подпирает косяк плечом, скрестив руки на груди. Он смотрит на Тэхёна ровно три секунды, сканируя его от растрёпанных волос до пыльных ботинок, оценивая общую степень «разложения», а затем уходит вглубь квартиры, даже не потрудившись прикрыть за собой дверь. Это молчание бьёт по нервам сильно. Тэхён шумно выдыхает и буквально заползает за порог, опускаясь на корточки. Сил нет даже на то, чтобы стоять прямо. Саку тут же оказывается рядом: пёс тычется мокрым носом в его ладонь и поскуливает, виляя всем телом от радости. Тэхён запускает пальцы в мягкую шерсть за ушами. Мир вокруг наконец перестаёт так бешено вращаться. — Хороший мальчик... — хрипло шепчет он, обдавая собаку перегаром. — Хоть ты меня не судишь, да, мелочь лохматая? Кое-как, путаясь в шнурках и едва не завалившись на бок, он стягивает ботинки. На негнущихся ногах Тэхён топает в комнату. Там на футоне уже обосновался Чонгук. Рядом с ним горит маленькая лампа, а в руках у него какая-то книга. Чонгук даже не поднимает головы, когда Тэхён переступает порог и задевает плечом косяк. — Привет... — выдавливает Тэхён, приваливаясь к шкафу, чтобы не упасть. Чонгук переворачивает страницу, шурша бумагой в абсолютной тишине, и спрашивает, не меняя своей интонации: — Ты пил? Вопрос звучит максимально риторически. Будто Чонгук сам не видит эти красные глаза и заторможенные движения. Тэхён зажмуривает один глаз, пытаясь сфокусироваться. Он ведь не собирался. Честно. Но сегодня всё как-то навалилось разом: звонок доктора, эти «три недели», паника под рёбрами. Хотелось просто выключить звук в голове. Хотя бы на пару часов. Но глядя на Чонгука, Тэхён понимает, что это оправдание — паршивое и слабое. Тэхён мутно кивает, приподнимает руку и показывает кончиками пальцев жалкий сантиметр. — Совсем чуть-чуть. Чисто символически... за здоровье компании, — он пытается улыбнуться, но губы кажутся неуправляемыми. — Ты пропустил ужин, Тэ, — роняет он, и в этом простом факте слышится куда больше упрёка, чем в вопросе про алкоголь. — Я ждал тебя до одиннадцати. Лапша в кастрюле превратилась в клей. Я её выбросил. Тэхён выпячивает нижнюю губу — жест до того нелепый для взрослого мужчины, что Чонгук на мгновение прищуривается, явно сдерживая раздражение. Тэхён так устал, он просто хочет лечь. И ссориться ему сейчас не хочется совершенно — это заберёт последние остатки сил. Он, не дожидаясь приглашения, подползает ближе и опускается на колени прямо у края футона. Со вздохом роняет голову Чонгуку на живот, вминаясь щекой в мягкий хлопок. — Не сердись на меня. Пожалуйста, — шепчет он, закрывая глаза. — Я просто... день был паршивый. Самый паршивый в этом году. Тэхён начинает поглаживать живот Чонгука ладонью. Ткань под пальцами тёплая, а под ней он физически чувствует, как напрягается пресс. Чонгук не отстраняется, но и не обнимает в ответ, продолжая сидеть неподвижно. — Вставай, — Чонгук вскидывает книгу перед лицом. — И иди в душ. Смой этот запах перегара. Иначе ты на футон не попадёшь, спать будешь на коврике. Понял? Тэхён прижимает ладонь к виску, но поднимает голову только потому, что силы сопротивляться кончаются быстрее. Его слегка ведёт в сторону, он упирается ладонью в татами, чтобы не завалиться, и выпрямляется. — Жестокий ты человек, Чонгук... — бормочет Тэхён, пятясь к двери. — Никакого сострадания к ветеранам офисного труда. Он шлёпает босыми пятками по коридору в сторону ванной, на ходу вступая в неравный бой с собственной одеждой. Оставляет за собой дорожку из вещей, заходя в ванную абсолютно нагим. Ледяная вода и трение жёсткой мочалкой сделали своё дело: туман в голове немного рассеялся, хотя пол под ногами всё ещё норовил качнуться в сторону. Тэхён выходит из ванной через час, обмотав полотенце вокруг бёдер, и старается ступать как можно тише. Тэхён был уверен, что Чонгук уже давно спит — ну, или технично притворяется, чтобы избежать разговоров и не ляпнуть ничего лишнего в сердцах. Но нет. Жёлтый свет ночника пятном выхватывает из темноты футон, а Чонгук всё так же лежит на спине, не выпуская книгу из рук. Тэхён сбрасывает полотенце с себя на кресло и залезает под одеяло, щёлкая выключателем общего света по пути. — Где ты был так долго? — спрашивает Чонгук ровно, не поднимая головы. — Да... годовщина отдела, — Тэхён прикрывает глаза. — Весь коллектив собрали, отмечали. Выпили по чуть-чуть... за процветание компании. — Значит, ты ел? Тэхён коротко угукает, поворачивается на бок и подпирает голову рукой. Ему нужно сказать о трёх неделях, о звонке, о том, что у них почти не осталось времени. Он пытается вдруг представить, как произнести это вслух, и язык будто намеренно не слушается. Мысли толпятся, шумят. Чонгук снова переворачивает страницу, но видно, что читать он не особенно старается. — И все сотрудники там были? Твои друзья те... Тэхён улыбается краем губ. Он тянет руку и нащупывает мягкую мочку уха Чонгука, пальцы начинают её поглаживать. — Все были. Все по списку. Зачем тебе пофамильный список приглашённых? — Просто так, — бросает Чонгук. — А та девушка из твоего отдела — она там была? В эту фразу что-то вжато. Смех вырывается из груди шумным пузырём. Речь, очевидно, про Мэй — и именно её имя заставляет Чонгука напрячься иначе, чем любые мужские имена в рассказах. Он замечает это и решает поддразнить. — Ты с ней там ужинал? Тэхён прячет лицо в подушку. Он не может сдержаться — ситуация на фоне его дневных кошмаров кажется абсурдно милой. — Чего ты улыбаешься? — Чонгук недовольно дёргает плечом. — Я задал нормальный вопрос. — Ты что... ревнуешь, что ли? Серьёзно? Чонгук поворачивает голову, и его лицо принимает такое комично-удивлённое выражение — брови домиком, рот приоткрыт, — что Тэхён окончательно задыхается в подушке, пытаясь заглушить нарастающий хохот. — Оу. Чонгук, осознав, что его поймали на горячем, тут же напускает на себя маску и принимается нудным тоном рассуждать о «чистоте помыслов», о том, что в здоровом коллективе не должно быть места флирту и что праздное времяпрепровождение развращает душу. Тэхён слушает этот пафосный бред, и чувствует, как вся скоплённая за день херня просто испаряется. Он сокращает расстояние между ними, и начинает расцеловывать молочно-белое плечо. — Значит, — он делает паузу, кусая Чонгука за край трапециевидной мышцы. — Значит, не ревнуешь? Ни капельки? Ни одного грешного подозрения? — Нет, — Чонгук упрямо смотрит в книгу. — Ревность — это слабость. Я выше этого. Тэхён отлипает от плеча, приподнимаясь на локтях. — Ну, раз так, — он деловито кивает. — То это просто замечательно. Значит, ты не против, если я на следующей неделе позову её на полноценное свидание. Мэй давно намекала на ту кофейню в Арасияме... Алкоголь, подстегнувший его сегодня, требует довести эту игру до точки кипения. Тэхёну просто необходимо сейчас расшевелить этого «святошу», сбавить градус его молчанки и просто выплеснуть скопившиеся эмоции. Думать о проблемах сейчас просто не хочется. Чонгук внезапно захлопывает книгу и вскакивает с футона. Тэхён зарывается лицом в подушку. Утробный смех вырывается из него сам собой. Он выныривает, щуря один глаз и любуясь идеальной, напряжённой спиной Чонгука, подсвеченной жёлтым светом. — Эй, — Тэхён протягивает руку, задевая пальцами воздух в метре от парня. — Ты куда это намылился среди ночи? Обиделся, что ли? Чонгук мечется взглядом по полу, выискивая свои тапочки, которые, кажется, куда-то запропастились. — Воды пойду попью, — бурчит он, не оборачиваясь. — Горло пересохло от твоих глупостей. Тэхён тут же вскакивает с кровати. Голова на секунду идёт кругом от резкого движения, его немного ведёт вправо, но он упрямо перешагивает через скомканное одеяло и настигает Чонгука в два быстрых шага. Он хватает его за щёки, заставляя развернуться, и сжимает их ладонями, превращая губы парня в «рыбку». — Всё-всё-всё, — Тэхён расплывается в широкой улыбке, поглаживая большими пальцами его скулы. — Спокойно. Я не ужинал с ней. — Да? — сомнительно выдавливает Чонгук сквозь сжатые щёки. Тэхён продолжает наглаживать его лицо. — На самом деле... вообще-то да, ужинал, — не выдерживает и подмигивает. Чонгук мгновенно хмурится. Он начинает активно вырываться, пытаясь убрать руки Тэхёна от своего лица. — Пусти. Ты просто издеваешься! Тебе доставляет удовольствие меня злить, да? Тэхён не пускает. Крепче сжимает его щёки. — Ужинал. Но там была вся компания. Человек пятнадцать за одним столом. Мы сидели в разных концах, я даже не слышал, о чём она говорила. Доволен? Тэхён разжимает пальцы, позволяя ладоням соскользнуть с лица Чонгука к его шее. Довольно наблюдает, как колючая складка между бровями наконец разглаживается. Чонгук больше не пытается вырваться, стоя в одном тапочке, нелепо перекосившись на одну сторону. — Скажи мне, Чонгук… — говорит это тихо. — Почему я каждый раз должен буквально клещами выковыривать из тебя правду? Почему ты вечно прячешь то, что чувствуешь ко мне, за этими своими дурацкими книжками и обиженным сопением? — Потому что хочу так. Хочу, чтобы ты сам догадывался. Чтобы… чтобы ты тратил на меня время. Тэхён делает шаг ближе, пока его колени не сталкиваются с бёдрами. — Тэхён, может, ты хотя бы… ну, трусы наденешь? Чонгук замирает, не в силах поднять глаз, разглядывая то, что в этой тесноте уже не просто «болтается», а вполне отчётливо обозначает своё присутствие. Тэхён же, напротив, абсолютно расслаблен; он стоит, чуть качнувшись на пятках, и даже не пытается прикрыться. — Тебя он смущает, что ли? — Тэхён приподнимает бровь, глядя на макушку Чонгука с усмешкой. — То, что он упирается мне прямо в бедро? Знаешь, это немного отвлекает от философских бесед. Тэхён вздыхает и закатывает глаза, принимая максимально серьёзный вид. В уголках губ уже вовсю пляшет бесовщинка. — Послушай, мы сейчас обсуждаем критически важные вещи, а ты всё к моему члену сводишь. Чонгук, — он качает головой. — Ты просто отвратительный. Озабоченный грешник. Чонгук на секунду вскидывает голову. Выбрасывает кулак и шутливо, но увесисто бьёт Тэхёна в плечо. — Я отвратительный?! — он фыркает, пытаясь сдержать смех. — Это ты извращенец высшей пробы. Кто вообще в здравом уме спит голым в съёмной квартире, где даже из окон дует? — Долой одежду, — Тэхён важно кивает, снова сокращая дистанцию и не давая парню улизнуть. — Тело должно дышать, каждая клетка должна чувствовать свободу. Это базовое право человека. Запомни это, а теперь вернёмся к делу: тебе что, нравится, когда в тебе ковыряются? Нравится эта вивисекция? Чонгук отшвыривает ногой единственный тапок, который остался на ноге. — Только если это твои руки, — голос становится тише, но от этого — только мрачнее. — Если это ты — то я не против. Потроши меня, копайся в моих внутренностях, вытаскивай всё, что там сгнило. Я тебе разрешаю. Тэхён морщится, невольно передёргивая плечами от такой прямолинейности и мрачной откровенности. Но тут же прыскает со смеху, утыкаясь лбом в плечо Чонгука. Этот парень — просто ходячая катастрофа, смесь святости и какой-то извращённой искренности. — Боже, Чонгук… ты просто мерзкий, — Тэхён поднимает голову, улыбаясь. — Слышишь? Катастрофически, невыносимо ужасный. Я вот одного не пойму: как ты вообще с такими мыслями в голове умудрялся церковь посещать и прихожанам улыбаться? У тебя же в черепной коробке настоящий филиал ада. — Ты сам как-то говорил... Помнишь? Говорил, что мы все по сущности своей такие — грязные, отвратительные звери. Так что я просто следую твоей инструкции. Совмещаю приятное с... неизбежным. Тэхён чувствует, как уголки его губ сами собой ползут вверх. Сдерживать глупую, пьяную улыбку становится невозможно — слишком уж контрастным кажется этот серьёзный тон с их нынешним положением. — «Приятное с неизбежным»? Ты сейчас про что? Про... — Тэхён делает двусмысленную паузу. — Про секс с расчленением? У нас по плану анатомический театр? Чонгук раздражённо цокает языком и закатывает глаза: — Нет, придурок. Я не про расчленение. Умерь свою фантазию, — он фыркает, но тут же снова становится серьёзным. — Успокоил, — смеётся Тэхён. — Иначе я бы всерьёз побоялся ложиться с тобой в одну кровать. Мало ли, проснёшься ночью, а ты уже инвентаризацию моих почек проводишь. — Но ты меня понял. Моя позиция проста: если мы звери, то давай не будем строить из себя святых. — Так, продолжай. — Зверю не нужно прощение, ему нужно, чтобы его принимали со всеми его клыками и шрамами. Я хочу, чтобы ты видел во мне не «спасённую душу», а вот это... — Чонгук проводит свободной рукой по своей голой груди. — Жадное нечто, которое хочет тебя целиком. Это и есть моё «неизбежное». Я не хочу, чтобы ты меня жалел. Я хочу, чтобы ты меня использовал так же, как я использую тебя. Чтобы мы вместе грызли эту жизнь, пока зубы не сотрутся. Понимаешь меня? Тэхён со звонким «чмок», целует Чонгука в лоб, прямо в ту точку, где кожа всегда кажется чуть горячее. Затем разворачивается и, немного пошатываясь, обходит футон, чтобы с тихим стоном рухнуть обратно на подушки. — Я имел в виду не это, философ ты доморощенный, — Тэхён переворачивается на бок. — Одно дело — признавать, что мы не святые, и совсем другое — задвигать речи про потрошение внутренностей. Я вот, например, совершенно не горю желанием, чтобы кто-то, даже самый близкий, полоскал руки в моей брюшине. Это как минимум негигиенично. Чонгук не сдаётся. Он опускается на колени у края матраса и начинает переползать по футону, двигаясь на четвереньках. Совсем рядом он присаживается на пятки. — Что, — он наклоняет голову, и прядь волос, выбившаяся из причёски, падает ему на глаза. — Даже если бы это был я? Неужели бы не доверил? — Слушай... тебя что, действительно возбуждают такие темы? Все эти разговоры на грани морга и алтаря? У тебя пульс участился, я же вижу. Чонгук на мгновение застывает. Он смотрит на руки Тэхёна, потом на его лицо. А потом просто пожимает плечами. Укладывается рядом на подушку, устраиваясь плечом к плечу. — Может, и не сами кишки, — говорит тихо. — Но вот это знание… абсолютное знание, что человек доверил тебе своё тело целиком. Что он готов вскрыться перед тобой, буквально и фигурально. Вот это — да. Это бьёт по голове похлеще твоего алкоголя. Они лежат пластом, вытянувшись на футоне, и пялятся в покрытый трещинами потолок. Алкогольный дурман уже понемногу оседает, оставляя после себя странную ясность в ушах и лёгкую сухость во рту. — То есть… — Тэхён чуть поворачивает голову на подушке, чувствуя, как наволочка шуршит под ухом. — Для тебя это «вскрыться» — высший пилотаж? Ты поэтому тогда в ванной так на меня смотрел? Когда я стоял там голый, а ты полотенце за спиной прятал? Если да, то это мрачно. Наверное. Чонгук не поворачивается. Он продолжает гипнотизировать одну и ту же точку на потолке, но Тэхён прекрасно видит боковым зрением, как его кадык остро дёргается вверх-вниз при каждом глотке. Под общим одеялом парень чуть пододвигается ближе. Их бёдра теперь соприкасаются. — Да. В церкви нас всегда учили, что тело — это храм. Храм, который нужно держать в чистоте и обязательно за закрытыми дверями. Никому не показывать, что внутри. Но когда я вижу тебя… мне нравится думать, что я владею чем-то абсолютно запретным. Это пугает до костей. Но это затягивает. И мне не доставляет удовольствия то, что я могу владеть собой, своими желаниями. Но мне нравится, что я могу владеть тобой. Тэхён усмехается, глядя на тень от ночника на стене. Потрошитель хренов. — Значит, — шепчет Тэхён, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Тебе для полного счастья нужно, чтобы я был полностью в твоей власти? Чтобы я даже рукой пошевелить не мог без твоего разрешения? Это и есть твой рай? — Мой рай — это знать, что ты мне это позволяешь, — Чонгук наконец поворачивает голову. — Что ты, такой сильный, такой взрослый и всё понимающий, даёшь мне право… ну, хотя бы на время быть главным. Это ведь и есть доверие, да? Когда ты сам даёшь другому человеку нож и подставляешь шею, точно зная, что он не ударит. Или ударит, но тебе будет… ну, в общем, всё равно. — Я подставляю тебе шею каждый божий день. С того самого момента, как посадил тебя в свою машину. Так что перестань искать подвох там, где его нет. Если я здесь, с тобой, в этой душной комнатушке, значит, я уже вскрылся. Весь. До самых костей. Чонгук разворачивается всем корпусом, шурша одеялом. Он устраивается поудобнее, укладывая подбородок прямо на грудную клетку. Тэхён чувствует этот вес, и ему становится немного трудно дышать, но он не пытается его скинуть. Наоборот, приятно сдавливает. — Точно весь? — шепчет Чонгук, и его горячее дыхание щекочет кожу на ключицах. — До самых-самых костей? Ни одного потайного кармана в душе не оставил, где прячешь свои ключи? Тэхён не выдерживает и расплывается в широкой улыбке. Он запускает пальцы в густые волосы Чонгука, мягко прочёсывая их от лба к затылку. — А что? Хочешь обглодать мои косточки на завтрак? Проверить, достаточно ли там кальция для всех твоих теорий? — Я просто хочу быть уверен, что «мы» — это не двое случайных людей, которые просто едут в одной машине. Я хочу, чтобы мы были как один человек. — Один человек? — Тэхён вскидывает брови. — Слушай, я, конечно, за близость, но превращаться в сиамских близнецов не планировал. — Одно целое, — твёрдо повторяет Чонгук, игнорируя иронию. — Просто так вышло, что у нас два разных тела. Но кровь, мысли, все эти страхи… они же должны быть общие? Мы же чувствуем друг друга, даже когда находимся в разных комнатах, разве нет? В Писании есть история об Аврааме и Исааке. Все видят там только жертву, но не видят связи. Исаак не бежал от ножа, потому что он и был рукой Авраама. Они — одно страдание, одна плоть. Если бы нож коснулся горла одного, сердце второго остановилось бы в ту же секунду. Просто от того, что мир стал пустым. — Ну, Авраам из тебя так себе, ты бы даже щенка прирезать не смог, — он пробует перевести дыхание в смешок. — Да и я на роль невинного барашка не тяну. Так что расслабься, пророков из нас не выйдет, максимум — два сомнительных типа на угнанной тачке. — Ты зря шутишь, Тэ. Это не метафора. Тэхён продолжает расчёсывать его волосы, чувствуя, как под его пальцами расслабляется кожа на голове. Чонгук прикрывает глаза, как кот. — Это невозможно, Чонгук. Биология — штука упрямая и очень скучная. У тебя свои нервные окончания, у меня — свои. Боль у каждого своя. Иногда мы едем в одну сторону. Иногда — сцепляемся бамперами. Но мы всё равно разные машины. Разные механизмы. Чонгук тут же хмурится. Губы кривятся в знакомом обиженном жесте. Он приподнимается на локтях, нависая над Тэхёном, и смотрит на него сверху вниз почти с возмущением. — Да почему ты такой приземлённый? — восклицает он. — Такой… земной. Аж бесит. — Приземлённый? Ну, прости, что гравитация на меня всё ещё действует. Я человек, Чонгук. И меня интересует то, что происходит здесь, на грешной земле, а не то, что нацарапано в твоих древних свитках. — А ты никогда не хотел стать кем-то… не из мира людей? Кем-то выше? — Знаешь, — Тэхён делает вид, что серьёзно задумывается. — Иногда я мечтаю стать котом. Лежать на подоконнике, есть на халяву и чтобы мне за это ещё и в пояс кланялись. — Всё. Не шути. — Очень трудно будет... — Неужели ты не чувствуешь, как я задыхаться начинаю, когда ты злишься? Или как у тебя пульс частить начинает, когда я просто рядом сажусь? Это и есть одно тело на двоих. А ты со своей «биологией»… Ты просто не хочешь это представить. Тебе страшно признать, что ты больше не принадлежишь только себе. Что ты — это часть меня. Тэхён только улыбается, пытаясь сдержать тихий смех, который так и рвётся наружу. И намеренно молчит, наслаждаясь этой вспышкой жизни в Чонгуке. — Ты ещё и смеёшься? — Чонгук ныряет рукой под одеяло и ощутимо, но не больно, щипает Тэхёна за бок, прямо над тазовой косточкой. Тэхён дёргается от неожиданности. Он перехватывает запястья Чонгука. Делает рывок всем телом, используя его вес, и в одно мгновение переворачивает парня под себя. Действует технично, пытаясь физически перекрыть поток этого заумного бормотания, которое Чонгук никак не мог остановить. Он впечатывается поцелуем в одну щёку, затем — в самый уголок губ, мазнув кончиком языка, а после — в ложбинку прямо под носом. Чонгук же не сдаётся, хотя голос его уже заметно вибрирует и срывается на прерывистых вдохах. — Жизнь… — Чонгук дёргается, когда губы Тэхёна задевают чувствительную кожу, заставляя откинуться назад. — Жизнь она… жизнь человека превратится в серую жижу, Тэхён, если он не найдёт… смысл выше своей плоти. Если не научится видеть… видеть искру в пустоте. Тэхён снова тянется к его губам, но Чонгук вертит головой, продолжая свою «проповедь» прямо в ключицу. Тэхён уже горит от желания поцелуя, а этот парень решил устроить теологический диспут на краю обрыва. — Помолчи, — собственные слова вылетают с трудом. — Слишком много слов. Слишком. Он перехватывает его лицо ладонью, и большой палец с нажимом проходит по нижней губе Чонгука, заставляя ту податливо оттопыриться. Тэхён пользуется секундным замешательством и наконец-таки впивается в приоткрытый рот влажным поцелуем. Он неспешно сползает ниже, оставляя дорожку поцелуев на шее Чонгука, задерживаясь у пульсирующей жилки на горле, и переходит на ключицы. Чонгук в это время начинает суетиться: его рука ныряет под подушки, а другая впивается в спину Тэхёна. Он начинает настойчиво надавливать на лопатки и похлопывать по пояснице. — Да боже, Чонгук, с тобой просто невозможно ничем заниматься! — Тэхён не выдерживает. Он отрывается от его груди, где уже успел оставить красный влажный след. — Чего ты по мне хлопаешь, как по старому ковру? У нас тут что, сеанс массажа или тренировка по борьбе? Чонгук цокает языком и сползает ниже по простыне, пока не оказывается точно под его лицом. — Я хлопаю, потому что ты медлишь. От их тел в комнате становится жарко, почти душно. Тэхён переносит вес на один локоть. Свободной ладонью он ложится на живот Чонгука, чувствуя, как кожа там натянута, а мышцы подрагивают. Слишком напряжён. — Расслабься, — шепчет Тэхён, наклоняясь так низко, что дыхание щекочет губы парня. — Дыши глубже. Ты же сам этого хотел. — Ты тоже. — Я не напряжён. — Я стараюсь расслабиться, — ломко выдыхает он. — Честно… просто сердце сейчас взорвётся. — Это хорошо? — палец скользит по напряжённой коже живота, пытаясь успокоить. — Для нас — да, — выдыхает Чонгук. Тэхён мягко накрывает губы Чонгука своими, обрывая все споры, и одновременно скользит ладонью вниз. Под ней ещё мягкая, но уже начинающая наливаться тяжестью плоть. Он действует небыстро: водит рукой вверх-вниз, то едва касаясь, то сжимает чуть настойчивее. С каждым его движением Чонгук поддаётся всё больше, бёдра начинают заметно подрагивать в ответ на ласку. Когда плоть под пальцами окончательно твердеет, становясь горячей, Тэхён подползает чуть ближе, задевая своим бедром ногу парня. Он подцепляет пальцами эластичную резинку и тянет их вниз, освобождая член. Стоит его пальцам сомкнуться на горячем члене, как Чонгук срывается на утробный звук. В нетерпении он сам помогает избавиться от белья, и оно кучей летит куда-то к изножью. Тэхён слегка приподнимается, заворожённо наблюдая за Чонгуком: тот дышит рвано и часто. Его губы, влажные от бесконечных касаний языка, кажутся в полумраке неестественно яркими. Тэхён скользит ладонью выше, медленно и с нажимом проводит большим пальцем по самой головке, смазывая её каплями предсемени, а затем уходит ниже. Ласка яичек заставляет Чонгука потерять остатки контроля; он выгибается, чувствуя каждое движение пальцев. — Согни колени, — негромко просит Тэхён. Чонгук подчиняется беспрекословно. Он сгибает ноги в коленях, широко разводя бёдра и полностью открываясь для ласк. Эта внезапная покорность — отсутствие язвительных комментариев, библейских метафор и попыток доминировать — это возбуждает сильнее любых слов. — Быстрее… пожалуйста. Тэхён едва справляется с собственной пульсирующей нуждой, но не останавливается. Пальцы продолжают любовно перебирать чувствительную кожу, пока губами исследует торс Чонгука. Оставляет яркие отметины, и переходит к соску, дразня его языком. Чонгук выгибается навстречу. Он вцепляется в волосы Тэхёна, наматывая пряди на кулаки и с силой притягивая его к себе, безмолвно требуя ещё более откровенных ласк. Пятки Чонгука разъезжаются в стороны, не находя упора на скользкой ткани, пока Тэхён снова смыкает пальцы у основания его члена. Почти не разрывая этого тесного контакта, он приподнимается и с нажимом вклинивается коленями между его ног, заставляя Чонгука раскрыться ещё больше. — Лежи так. Не двигайся. Чонгук пытается приподняться на одном локте, чтобы видеть, что происходит «там», внизу, но вторая рука не держит — он падает обратно на спину, когда ладонь Тэхёна плашмя припадает к нежной внутренней стороне его бёдра. Тэхён разглаживает кожу, ведя ладонью от колена к самому паху, успокаивая эту лихорадочную судорогу мышц. — Расслабься, Чонгук. Просто отпусти всё. — Как я… — он запинается, облизывая пересохшие губы. — Как я могу, прости Господи, расслабиться, пока ты сидишь прямо там? Пока ты так смотришь и трогаешь? — Только расслабься. Закрой глаза. Всё остальное я сделаю сам. Просто доверься моим рукам. Тэхён подхватывает его ноги под коленями, прижимая их к животу. Спускается ниже по футону, пока его лицо не оказывается аккурат напротив промежности. Он начинает с нежных поцелуев по внутренней стороне бёдер, там, где кожа особенно чувствительна. Тэхён ведёт губами дорожку всё ближе к эпицентру, покрывает быстрыми поцелуями возбуждённый член, задерживаясь на головке, а затем спускается к туго поджавшимся яичкам. Он мокро, с нажимом лижет место под ними, обласкивая чувствительный шов промежности. Из Чонгука выходит несдержанный стон, переходящий в хрип, когда мокрый язык надавливает в этой точке и плавно скользит ещё ниже, к самому анусу. Лишённый опоры, Чонгук лихорадочно зарывается ладонями в свои пряди. Тэхён краем глаза видит, как тот выкручивается на простыне, стремясь сократить любое расстояние между ними и буквально насаживаясь на его ласки. — Чонгук, всё хорошо? Как ты? — Всё… хорошо. Мне хорошо. Просто продолжай. Тэхён снова ведёт пальцами по самому краю, дразня и заставляя Чонгука давиться воздухом от запредельной чувствительности. — Правда всё в порядке? — допытывается он, балансируя на грани подкола и заботы. — Больше не спрашивай. Тэхён на пару секунд останавливается, борясь с искушением потянуть время. Ему до безумия нравится наблюдать, как этот всегда такой «закрытый» и «святой» Чонгук плавится под его руками, превращаясь в комок оголённых нервов. Но собственное тело уже не просто просит — оно требует. Сознание потихоньку плывёт. Тэхёна ведёт из стороны в сторону, но он упрямо фиксирует ноги Чонгука, дотягиваясь до тумбочки. Чувствительная кожа мажет по покрывалу — этот мимолётный контакт заставляет его судорожно выдохнуть и зажмуриться. Как только вес чужого тела исчезает, Чонгук кожей ловит прохладный сквозняк из окна и инстинктивно дёргается вверх, пытаясь приподняться. Но Тэхён тут же придавливает его своим весом обратно. Короткий щелчок крышки — и на пальцы ложится порция лубриканта. Чонгук закрывается ладонью, из-под которой доносится лишь невнятный, ломаный шёпот — не то молитвы, не то сбивчивые ругательства. Тэхён пропускает этот лепет мимо ушей, не давая себе отвлечься. Он прижимает скользкие пальцы к самому входу, подушечки пальцев движутся по кругу, вминая скользкую влагу в кожу, пока та не смягчается. В ответ на это Чонгук выгибает поясницу, но Тэхён лишь жестче фиксирует его ноги, не давая сменить позу. — Спокойно, — выдыхает Тэхён прямо в кожу. — Сейчас просто расслабься. Действуя максимально аккуратно, он старается не напугать Чонгука. Тэхён вновь приникает к коже. Он оставляет мокрые следы на внутренней стороне бедра, намеренно путая чувства парня и переключая его внимание на новую вспышку ощущений. Пока Чонгук отвлечён, Тэхён добавляет смазки и осторожно вводит первую фалангу. Внутри оказывается невероятно узко и обжигающе горячо. Тэхён плавно проворачивает палец, ощущая, как податливые стенки плотно обхватывают его. Замерев, Тэхён прислушивается к надломленным стонам, а затем приподнимается на локте, ища взгляд Чонгука. — Чонгук, эй. Всё нормально? Я не слишком...? Чонгук обрывает любые слова на взлёте. Он лихорадочно кивает, зажмурившись так сильно, что у глаз пролегают глубокие морщинки. Тэхён снова пригибается, беснуя поцелуями каждый доступный участок кожи: от коленей и нежного паха до самого живота. Он не оставляет без внимания ни единого сантиметра, стараясь окутать полностью. Палец внутри погружается на всю длину, и Тэхён начинает плавно растягивать податливые мышцы, увеличивая амплитуду движений. Чонгук не выдерживает — его таз рвано дёргается навстречу руке, инстинктивно требуя большего. — Пожалуйста... быстрее. Не тяни, Тэ. — Нет, — он прижимается губами к вибрирующей от напряжения коже бедра. — Куда ты несёшься? Моя задача — удовольствие, а не боль. Терпи, я должен подготовить тебя как следует. — Да мне нравится, что это так. Нравится чувствовать... всё. Тэхён гипнотизирует взглядом пульсирующий живот Чонгука и вздувшиеся от прилива крови вены, прежде чем решиться на большее. Щедрая порция смазки — и он добавляет второй палец, чувствуя, как вход растягивается до максимума. Он замирает, готовый к любой резкой реакции, но Чонгук лишь выдаёт захлёбывающийся стон. Тэхён намеренно взвинчивает темп, не давая Чонгуку опомниться от нового объёма. Его губы бесятся на животе, а затем переключаются на член, захватывая головку и доводя Чонгука до исступления этой двойной стимуляцией. Чонгук рывком вскидывает таз, заплетая ноги за спиной Тэхёна и буквально впечатывая его пах в свои бёдра. Пятки, впившиеся в поясницу, не дают отстраниться ни на миллиметр. Тэхён застывает, чувствуя, как его возбужденный член мажет по скользкому входу. Всё, самоконтроль окончательно капитулировал. Если до этого он ещё ухищрялся держать себя в руках и игнорировать всё, что ниже пояса, то сейчас это невозможно. В этой тесной позиции их плоть сталкивается, скользя друг о друга при каждом вдохе, и это влажное трение вышибает из Тэхёна свистящий выдох. Кажется, Чонгук поставил себе цель — выпотрошить его эмоции еще до того, как произойдет первый толчок. Тэхён впечатывает ладони в матрас по обе стороны от головы Чонгука, буквально пришпиливая его к постели. Он сжимает бёдра парня своими коленями так, что в тишине комнаты раздаётся отчётливый хруст — то ли суставы не выдерживают давления, то ли старый футон стонет под их общим весом. Чонгук не перестаёт бороться за близость, толкаясь тазом. Это окончательно лишает остатков воли — Тэхён опускается ниже, наваливаясь всем телом, и начинает тереться о влажную плоть парня с утроенной силой. — Хорошо… вот так хорошо. — Погоди… — собственное тело уже почти не слушается. Он освобождается из захвата ног Чонгука, чуть смещаясь назад, чтобы лучше видеть то, что собирается сделать. Руки гудят от статики, когда он пристраивает налитую плоть к податливому входу. Там всё буквально плавится от влаги. Он делает глубокий выдох и начинает надавливать, заставляя Чонгука раскрыться. Накрывает волной чистого жара, когда он начинает проталкиваться внутрь. Он кожей ощущает каждое волокно, которое сначала сопротивляется, а затем, смиряясь, затягивает глубже. Пальцы впиваются в локти Тэхёна, оставляя бледные следы, а затем перемещаются выше к плечам, сжимая их с почти костоломной силой в попытке справиться с нахлынувшими ощущениями. Тэхён продолжает продвигаться внутрь, дюйм за дюймом исследуя эту обжигающую тесноту. Заметив, что ноги Чонгука соскальзывают, он подхватывает его за подколенные сгибы и устраивает голени у себя на плечах. Это даёт возможность входить на всю длину, так что при каждом толчке его тазовая кость с плотным стуком сталкивается с ягодицами парня. Тот больше не сдерживается: его стоны звучат открыто и надрывно. Когда Тэхён входит почти до самого упора, вязкий жар и теснота заставляют его замереть; ему нужно время, чтобы приучить нервные окончания к этой сдавливающей пытке, грозящей окончательно выжечь мозг. Но Чонгук не даёт ему передышки — он всем весом насаживается на него, провоцируя, и Тэхён чувствует: ещё пара таких бесконтрольных рывков, и он просто сорвётся, кончит здесь и сейчас, не выдержав напора. Чтобы перехватить инициативу и не «сдохнуть» раньше времени, прибавляет в скорости. Чонгук окончательно теряет связь с реальностью. В слепом порыве он вскидывает одну руку к стене, а другой до белизны в костяшках сминает ткань покрывала. Сквозь надрывные стоны он начинает изливать литургию собственного падения: захлёбываясь, он возводит Тэхёна в ранг святыни. В его сознании церковные каноны превращаются в ересь — Тэхён становится его живым иконостасом и личным спасителем. Бредит о том, что каждый толчок — это акт искупления через боль и наслаждение. Для Тэхёна это звучит дико, почти кощунственно, и он готов на всё, лишь бы Чонгук замолчал и перестал поминать бога в их постели. Когда Чонгук окончательно теряет берега, сравнивая их близость с алтарем, Тэхён срывается. Он прибавляет темп до предела, стремясь выбить из Чонгука саму возможность произносить имена святых. Тэхён уже не соображает, сколько прошло — время просто выключилось. Он видит, как Чонгук хмурится и едва не в щепки раздирает зубами губу. Содрогается, чувствуя, как оргазм вымывает из головы все мысли, и изливается толчкообразными порциями. Едва последняя волна удовольствия отступает, Тэхён обмякает. Он падает лицом на мокрое от пота бедро на своём плече, пытаясь просто не задохнуться. Чонгук под ним затих, только грудь ходит ходуном от бешеного дыхания, а глаза всё ещё закачены — одни белки видны. Тэхён приподнимается и накрывает ладонью член Чонгука. Он начинает быстро двигать рукой, дожимая его. Много времени не надо: парень и так на грани, одно касание — и сорвётся. Буквально через пару секунд Чонгук выгибается и кончает прямо в ладонь. Тэхён ждёт, пока тело Чонгука окончательно не обмякнет, и лишь тогда отстраняется. Напоследок он оставляет два мягких поцелуя на внутренних сторонах бёдер Чонгука. Он осторожно снимает ноги парня со своих плеч, укладывая их на измятую простыню, и тяжело заваливается на бок, на свободную часть футона. — Чёрт... — выдыхает он в потолок. — Мне кажется, я только что сдох и воскрес. И так несколько раз подряд. Тэхён перекатывается на бок, преодолевая сопротивление собственных мышц. Он пододвигается вплотную к Чонгуку. Кончики пальцев осторожно касаются скулы парня, убирая прилипшие, мокрые пряди волос со лба. — Ты как? Живой вообще? — хрипло шепчет, пытаясь разглядеть выражение его лица. — Дышишь хоть? Тебе воды принести? У нас там в холодильнике была початая бутылка. Чонгук не открывает глаз. Он подставляет щёку под пальцы и выпускает длинный вздох. — Кажется, дышу, — он наконец приоткрывает веки. — Знаешь... я впервые за очень долгое время почувствовал, что мне не противно. Что я могу отдать своё тело. Насовсем. На секунду он прерывается, ловит руку Тэхёна и притягивает её к себе. Губы мягко касаются центра ладони, оставляя на коже долгий след. — Я так рад, что ты существуешь, — шепчет Чонгук в саму кожу, и это признание скашивает похлеще любого соджу. — И ещё… рад, что мы наконец-то сделали это не под взглядом распятого Иисуса в Сеуле, а здесь. Где нет этих икон на стенах. Без свидетелей, которые осуждают каждым своим видом. Мой первый опыт был менее приятный. Чонгук с заметным усилием начинает подниматься. Тэхён приклеивается взглядом к его лопатке. В свете ночника отчётливо видны три параллельные царапины. Они ярко-красные, воспалённые на фоне бледной кожи. Выглядят болезненно — пот наверняка разъедает эти свежие борозды, и они должны нещадно жечь. — Чонгук, это вообще не смешно, — Тэхён протягивает руку, желая коснуться повреждённой кожи, но замирает в паре сантиметров. Чонгук поворачивает голову через плечо. Тэхён видит только один его глаз, блестящий в темноте, и край скулы. — Там вообще мало смешного было. Секундная тишина. Тэхён слышит, как Саку во сне дёргает лапами по полу в углу. Затем лицо Чонгука вдруг смягчается. Он едва заметно улыбается одними только уголками губ, продолжая смотреть на него через плечо. — Тэхён, а ты знал, что кожа — это просто защитный слой? И когда на ней появляются вот такие красные следы, когда она повреждена и видна эта сырая плоть под ней... это единственный способ понять, что внутри действительно есть жизнь. Что там течёт кровь. — Ты сейчас о чём вообще? — Тэхён хмурится. Ему кажется, что Чонгук опять уходит в свои дебри, куда за ним не дотянуться. — О том, что ты теперь — свидетель того, что я действительно жил в эту ночь. Что я чувствовал. У Тэхёна немного плывёт в голове. Ему бы сейчас выпить чего-то ледяного, а лучше — выйти на балкон и выкурить целую сигарету, чтобы хоть как-то переварить услышанное. — Выспись, — Чонгук прерывает его мысли. — Тебе завтра на работу. Опять будешь в свои таблицы пялиться. Он тянется к тумбочке и выключает последний источник света.
