Моно-но аварэ

      За окном декорации сменились окончательно: вместо вылизанных храмов Киото в лобовое стекло начали буквально вваливаться иссиня-зелёные хребты Японских Альп. Тэхён держит руль левой рукой, перебирая пальцами по оплётке, а правая ладонь покоится на собственном бедре, то и дело задевая голые пятки Чонгука.        Чонгук, по своей новой привычке, как только они выехали на трассу, стащил кеды и вытянул ноги прямо на водительскую территорию. Он то и дело дрыгает левой пяткой, задевая колено, и с шуршанием разворачивает уже изрядно потрёпанную карту префектуры Нагано.       — Так, — Чонгук щурится, ведя пальцем по красной линии. — На следующей развилке, там, где будет указатель на Мацумото, нам нужно брать круто вправо. Прямо через перевал. Так мы срежем сорок километров, я посчитал по сетке.       Тэхён мельком бросает взгляд на карту, а потом на наглую пятку, которая продолжает постукивать по его ноге в такт какой-то песне в голове Чонгука. Он хмыкает.       — «Круто вправо»? Ты вообще видел, какой там серпантин нарисован? — Тэхён качает головой и чуть прибавляет газу. — Это не дорога, Чонгук, это спагетти, которые кто-то просто вывалил на гору. Мы там полдня будем тащиться за каким-нибудь трактором с рисом и глотать пыль. Поедем прямо, через тоннель. Это быстрее, и асфальт там ровный.       Чонгук выпрямляется, отчего огромный лист карты опасно накрывает руль и приборную панель. Тэхён ругается под нос, вслепую отпихивая бумагу локтем обратно на пассажирское сиденье.       — Какой тоннель! — возмущается Чонгук, тыча пальцем в мелкий значок на карте. — Он платный, Тэ! У нас иены не казённые, нам ещё на ночлег оставить надо. И вообще, через перевал вид в сто раз красивее. Я хочу снять те пики в снегу на камеру, пока солнце не зашло. Поворачивай вправо.       — Я тебе сейчас поверну, — ворчит Тэхён, улыбаясь. — Красивые виды нам бак не заправят, а тоннель выведет нас сразу на хайвей. И убери ноги. Это отвлекает.        Чонгук вместо того, чтобы убрать ноги, наоборот сильнее упирается пяткой в бедро Тэхёна, едва не залезая пальцами под ремень безопасности.       — Не уберу, пока не пообещаешь поехать через горы, — Чонгук прищуривается, складывая карту гармошкой. — Давай, Тэхён-а, не будь дедом. Там на перевале есть стоянка с горячими источниками, я в журнале на заправке видел. Сделаем перерыв, подышишь воздухом, а не этими выхлопными газами. Тебе нужно проветриться.       На самом деле Тэхён и так планировал поехать через горы. Ему просто до зуда нравится смотреть, как Чонгук злится, как у него загораются глаза, когда он начинает что-то доказывать. Видеть Чонгука таким приземлённым, спорящим из-за какой-то дороги, а не вещающим про жертвенных агнцев буквально скашивает всю усталость.       — Ладно, — делает вид, что сдаётся, выкручивая руль в сторону указателя на серпантин. — Поедем через горы. Но если мы там застрянем в тумане и нас сожрут горные демоны — ты будешь первым, кого я им выкину на съедение. Понял?       Чонгук вскидывает кулак вверх и снова откидывается на спинку, довольно шевеля пальцами ног прямо перед носом.       — Демоны не едят курьеров, Тэ. Мы слишком жилистые, они подавятся.       Тэхён сильнее сжимает пальцами руль, когда машина начинает входить в первый затяжной поворот, и перед ними открывается вид на заснеженные хребты. Чонгук на сиденье возится, копошится, как неугомонный, и наконец чуть приподнимается, заглядывая за спинку сиденья.       — Саку в отключке, — шепчет он, бросая взгляд на заднее сиденье, где среди сумок и коробок с вещами свернулся золотистый калач. — Счастливый. Спит и в ус не дует.       — Я ему даже завидую, — Тэхён непроизвольно зевает. — Он-то не знает, сколько у нас бензина осталось.       — Ты устал? — вдруг меняет тон.       — Немного.       — Может, отдохнёшь? Давай тормознём где-нибудь.        — Нет. Только время потеряем. Всё нормально, я не засыпаю.       Чонгук ничего не отвечает. Он снова обваливается на дверь, прижимаясь плечом к обшивке, и уставляет свой немигающий взгляд на профиль Тэхёна. В салоне до сих пор стоит густой запах дорожной пыли и тех самых кислых яблок, которые они купили в сетке на выезде — пара штук сейчас перекатывается в пластиковом пакете на полу.       — Слушай, Тэхён... — Чонгук делает паузу, поддевая коротким ногтем край карты. — А как твои коллеги отреагировали? Ну, Юнги и эта... Мэй. На то, что тебе вот так внезапно пришлось уволиться.       Тэхён криво усмехается. Легенда была состряпана на колене, буквально за десять минут до того, как он зашёл в кабинет к боссу, но сработала она как швейцарские часы. Он наплёл ребятам, что головной офис в Сеуле внезапно выдернул его для курирования нового логистического узла где-то в Иватэ — мол, позарез нужны люди со знанием корейской специфики и «свои» кадры. Зарплату пообещали такую, что «только идиот бы отказался». Это был самый чистый способ обрубить все концы в Киото за один рабочий день, не вызывая лишних вопросов ни у коллег, ни у любопытных соседей. А раз Чонгук сейчас спрашивает об этом без тени сомнения, значит, легенда и правда рабочая.       — Да никак особо, — Тэхён перехватывает руль поудобнее, чувствуя, как пятка Чонгука снова начинает легонько постукивать по его бедру. — Мэй притащила коробку каких-то приторных десертов, мы втроём посидели в перерыве, поели. Юнги только хмыкнул и сказал, что я везучий, раз так быстро вырвался из этого офисного болота в такую «глухомань».       Правду говорить не хотелось — да и как её скажешь? «Ребята, я увольняюсь, потому что моему парню мерещатся черти на лопатках, а мне через три недели нужно лечь под нож в Сеуле, чтобы окончательно не загнуться»? Язык просто не поворачивался вывалить такое. Тэхён решил: сначала они доедут. Сначала он покажет Чонгуку те скалы и ту гальку на побережье, о которой сам мечтал столько времени, а уже там он выложит карты на стол.       — Юнги сказал, что в Иватэ лучший воздух в стране, — добавляет Тэхён, чем окончательно успокаивает Чонгука.        Обходить Токио с севера через Такасаки было трудно — движение плотное: старые грузовики чадят дымом. Но как только машина перешла на главную транспортную артерию, за окнами потянулась бесконечная, сочная зелень. Рисовые поля, залитые водой по самые края, отражали в себе заходящее солнце.        Каждый раз, когда Тэхён тормозил на обочине, чтобы свериться с картой, Чонгук пулей вылетал из салона. Он спрыгивал на землю босиком, совершенно игнорируя влажную грязь и траву, и носился по узким межам вместе с Саку. Пёс, ошалевший от свободы, лаял на каждую вспорхнувшую из камышей цаплю. Чонгук то и дело вскидывал камеру, ловя в видоискатель лоскуты тумана над водой или профиль Тэхёна, который в это время чиркал по карте, вычёркивая пройденные километры.       К полудню следующего дня они пересекли границу префектуры Иватэ. Здесь цивилизация начала стремительно редеть. Скоростная магистраль оборвалась, сменившись узкой национальной трассой, которая петляла между холмами. Машина заметно напрягалась, двигатель выл, преодолевая первые крутые подъёмы горного массива Китаками.       Ущелья становились всё глубже. Чонгук, окончательно наплевав на безопасность, наполовину высунулся в открытое окно. Старые туннели встречали темнотой и водой, которая постоянно капала с потолков прямо на лобовое стекло. В этих узких каменных мешках Тэхёну приходилось буквально вжиматься в обочину, чтобы разойтись с встречными грузовиками-лесовозами.       Радио окончательно сдалось: вместо музыки из динамиков доносился только белый шум, и все споры о том, что слушать, затихали сами собой. Чонгук со временем тоже утихомирился. Его голова в конце концов упала на плечо, и он заснул, укачанный бесконечными поворотами. У Тэхёна от дикой концентрации начинали гореть глаза. Без разговоров в кабине стало действительно тоскливо. Тэхён всё ловил себя на мысли: и как он раньше постоянно ездил один? Тишина теперь кажется какой-то колючей.       Ближе к полуночи, когда они проезжают через сонный портовый городок Мияко, в свете фар наконец мелькает указатель на пляж. Тэхён тормозит у круглосуточной лавки. Оставив спящих в машине, он выходит размять затёкшие ноги. У пирса он замечает местного рыбака, который возится со спутанными сетями. Тэхён расспрашивает его: не перекрывают ли берег на ночь и можно ли там оставить машину, не нарвавшись на штраф. Старик долго разглядывает его лицо и номера машины, а потом просто машет рукой в сторону темноты, роняя: «Море за вход денег не берёт».

Но остаёшься, ближе, ближе, как будто это твой завет.

      Только к самому раннему утру, Тэхён наконец поворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель глохнет, и после двух суток непрерывного дорожного гула этот внезапный покой ощущается как физический удар по барабанным перепонкам. Тэхён отстёгивает ремень безопасности и с наслаждением откидывается на спинку сиденья, чувствуя, как расслабляется спина.       Он поворачивает голову и смотрит на Чонгука. Тот уже проснулся, но выходить не спешит. Замер в своём кресле, уставившись на свои ноги и пальцы, которые он переплёл на коленях. Ногти у него чуть обкусаны.       — Эй, — Тэхён дотягивается и касается его плеча. — Ты как?       Чонгук наконец поднимает взгляд, но смотрит не в окно, а на приборную панель, где застыли стрелки датчиков.       — Это ведь… ну, особенный момент, да? Мы ведь ради этого берега через всё море плыли, через все эти горы корячились, — Чонгук вдруг выставляет ладонь, закрывая Тэхёну обзор на лобовое стекло. — Только ты пока не смотри! Подожди. Не порть момент, Тэ. Закрой глаза.       Тэхён смеётся, но послушно зажмуривается.       — Ладно-ладно. Я не смотрю. Честное слово.       — Точно?       — Клянусь.       — Знаю я твоё «клянусь».       — Мои руки на твоих ногах, — Тэхён показательно гладит чужое бедро. — Я не жульничаю.       Тэхён разворачивается к заднему сиденью. Саку там уже давно извёлся: скребёт когтями по коже сидений и часто-часто дышит, высунув язык. Тэхён нащупывает ручку и открывает дверь. Пёс буквально вываливается из машины. Забавно морщит нос, принюхиваясь к запаху большой воды, а в следующую секунду срывается с места.       Тэхён снимает очки, долго протирает пальцами переносицу, где остались красные вмятины от оправы, и убирает их в бардачок.        — Ну что? Ещё посидим или уже пойдём? — спрашивает он, переводя взгляд на Чонгука.       Тот серьёзно кивает самому себе, делает шумный вдох и начинает медленно выползать из машины. Тэхён следит за каждым его движением: вот Чонгук делает первый шаг, его пятка касается камней, он выпрямляется во весь рост, потягиваясь, и… просто застывает. Секунда, две, и Чонгук вдруг отворачивается от берега, пряча лицо в ладонях, и через открытое окно буквально приказывает:       — Тэхён, быстрее! Вылезай немедленно! — он начинает нетерпеливо притоптывать на месте, размахивая руками. — Мы должны пойти туда вместе. Прямо сейчас. Я не хочу смотреть на это один, слышишь? Давай!       Тэхён снова смеётся, вылезая из-за руля и захлопывая дверь. Он видит, как Чонгук лихорадочно переминается с ноги на ногу, не зная, куда деть руки, и как его глаза блестят в первых лучах солнца.       Тэхён с трудом расправляет затёкшие плечи. Он вдыхает утренний воздух, глядя на Чонгука, который мечется рядом с машиной. Тот будто под завязку забит статическим электричеством — движения резкие, дёрганые, пальцы постоянно перебирают край футболки.       — Чонгук, остынь. Ты слишком нервничаешь. У тебя сейчас реально искры из ушей посыпаться, если не притормозишь.       Чонгук буквально подлетает, с размаху врезаясь плечом в его плечо. Тэхёна слегка ведёт в сторону, он упирается ладонью в тёплый капот машины.       — Это ты... — Чонгук выдыхает. — Это ты слишком спокоен для человека, который наконец-то добрался до цели. Ты об этом пляже мне столько рассказывал.       Тэхён не отвечает. Он смотрит куда-то мимо Чонгука. Внутри, за рёбрами, тяжёлыми шестерёнками проворачивается привычная работа — расчёты, сроки, голос доктора. Он чувствует себя последним предателем. В голову вместо чистого восторга лезут цифры: сколько иен осталось в кошельке, через сколько дней нужно быть на пароме. Ему хочется с силой дать себе пощёчину, просто вытрясти эту серую медицинскую хмарь из черепа, чтобы хоть на минуту почувствовать то, что перед ним. Но разум упрямо держится за реальность.       Они одновременно поворачиваются к океану, и это зрелище буквально скашивает любые мысли.       В глаза бьёт цвет. Вода здесь не синяя и не чёрная, она прозрачная, с изумрудным отливом у самого дна. Прямо из этой толщи торчат скалы из белого камня. Сверху шапки из кривых изумрудных сосен. Солнце, только-только высунувшееся из-за края, окрашивает верхушки в бледно-розовый цвет. Внизу, у самой кромки прибоя, Саку окончательно сошёл с ума. Ретривер носится вдоль берега так, что галька летит из-под лап веером. Он влетает в набегающую белую пену, испуганно отпрыгивает, а через секунду снова бросается в атаку, звонко и часто лая на волны.       Чонгук рядом возится, суёт руку в задний карман и выуживает ту самую открытку. Она уже совсем обтрепалась, углы замялись, а по сгибам пошли белые полосы. Он поднимает её на уровень глаз, щурится, сравнивая глянцевую картинку с тем, что видит перед собой. Всё совпадает. До последней трещины на центральной скале, до каждого изгиба береговой линии. Это выглядит страшно в своей безупречности, будто кто-то просто увеличил открытку до размеров горизонта.       — Один в один, — шепчет Чонгук. — Слышишь, Тэ? Оно настоящее. Ты когда-нибудь мог подумать, что вот эта мазня на картоне может так совпадать с реальностью?        Тэхён опускается на гальку, прямо там, где стоял. Острые края камней неприятно впиваются в кожу через ткань джинсов, и это — единственное, что сейчас удерживает от того, чтобы не свалиться в панику. Он вытягивает ноги, упираясь пятками в массу камней, и смотрит перед собой. Чонгук, которого накрыло уже совершенно щенячьей радостью, срывается с места. Он бежит к воде, на ходу подбирая выброшенные прибоем сухие ветки, и швыряет в сторону. Пёс захлёбывается лаем, ловит дерево на лету, чуть не впиливаясь носом в воду, а Чонгук смеётся, запрокидывая голову к светлеющему небу.       Через десять минут Чонгук, запыхавшийся и весь какой-то разрумянившийся от бега, наконец падает рядом на гальку. Он усаживается вплотную, намеренно задевая плечом плечо Тэхёна, и вытирает ладони о свои штаны.       Тэхён всё ещё пялится на горизонт. Глаза режет от яркости, но он не видит той картинки, о которой мечтал годами. Он думает. Внутри — выжженная, пустая пустыня, где не растёт даже сорняк. Он ловит себя на страшной, колючей мысли: ему сейчас не просто не радостно, ему физически невыносимо здесь находиться. Вид этих белых скал и изумрудной, как в кино, воды давит на грудную клетку так сильно, что хочется просто всадить себе пулю в висок, лишь бы прекратить это чувствовать. Если бы не тот звонок из клиники, Тэхён бы сейчас, наверное, захлёбывался этой порцией «счастья» вместе с Чонгуком и лез в ледяную воду. Но вместо этого он захлёбывается виной.       Он винит себя за всё сразу. За то, что, прекрасно зная про свои «сроки годности», он всё равно позволил себе такую роскошь, как мечты. За то, что не просто выкрал Чонгука из Сеула, а позволил себе врасти в него кожей. Каждое воспоминание о последних месяцах теперь кажется нелегальным товаром: их общая помятая постель в Киото, каждый ужин вместе, даже пёс, который сейчас грызёт какую-то палку.       Тэхён ведь планировал приехать на этот пляж один. Увидеть, поставить галочку и тихо уйти. Но нет, он притащил сюда целый мир, огромный багаж из чувств и обязательств, который ему, по сути приговорённому, был строго-настрого запрещён.       Тэхён косится на профиль Чонгука. Тот сейчас заворожённо следит за тем, как солнце ползёт вверх, и понимает: как только мотор машины снова заведётся и они отъедут от этого берега, всё это хрупкое построение начнёт рушиться. Красивая Япония закончится, начнётся стерильный кафель. А он, который всю жизнь бежал от привязанностей как от огня, вдруг осознаёт, что хочет жить. Не просто «функционировать», а жить-жить-жить. Ещё полгода. Ещё месяц. Ещё хотя бы десять таких рассветов, где Чонгук пахнет солью и дурацким мылом, а собака пытается съесть его кроссовки.       Чонгук тем временем стягивает кеды, бросая их прямо за спину. Он касается босыми ступнями гальки. Камни ещё ледяные, не успели прогреться, и Чонгук забавно поджимает пальцы ног, пытаясь привыкнуть к рельефу. Он перестаёт смотреть на воду — теперь его взгляд приклеен к лицу Тэхёна.       — Тэхён-а... — негромко зовёт он и кладёт его ладонь к себе, поглаживая. — Ты чего? Ты какой-то... слишком молчаливый. Даже для самого себя. Всё нормально?       Не совсем. Вообще ни разу не нормально. Тэхён сейчас думает о том, а что сделает этот парень, когда узнает правду? Возненавидит ли он его за то, что Тэхён, зная обо всём, позволил ему так глубоко врасти в эту их общую жизнь? За то, что дал ему надежду, завёл собаку, распланировал маршрут в будущее, которого на самом деле нет? Он просто встанет и уйдёт? Или проклянёт всеми теми словами, что выучил в своей церкви?       Тэхёну на секунду становится почти физически необходимо вывалить всё это прямо сейчас. Ударить голыми фактами побольнее, чтобы увидеть в глазах Чонгука искреннюю ненависть. Так было бы проще. Ненависть — отличный анестетик перед вечной разлукой. Но он не сможет. Бросить Чонгука, который и так корит себя за каждый вздох, один на один с виной за смерть своего «спасителя» — это быть не просто грешником, а законченным моральным уродом.       Тэхён тянет пальцы Чонгука на себя, целует и опускает обратно. Начинает расшнуровывать свои кроссовки. Он отбрасывает их в сторону, к обуви Чонгука, и с силой впивает пятки в колючую гальку. Боль немного отрезвляет. Он опирается локтями о колени, сцепляя пальцы в замок, и следит за тем, как очередная волна с шипением разбивается о подножие скалы.       — Чонгук, помнишь, ты спрашивал меня про мою мечту? — Тэхён говорит это тихо, не поворачивая головы. — Когда мы только-только собирались сваливать в Японию?       — Помню, — Чонгук кивает, не отрывая взгляда. Его пальцы продолжают ковырять гальку, выуживая из общей массы более гладкие камни. — Ты тогда вообще-то технично ушёл от ответа. Так и не признался, какая у тебя мечта.       Тэхён кивает, щурясь от яркого света. Солнечный диск уже окончательно вырвался из-за горизонта, и теперь его лучи бьют по глазам.       — У меня есть младший брат.       — Брат? Ты вообще никогда о нём не заикался. Я думал, ты один в семье.       — Совсем мелкий ещё, — Тэхён продолжает гипнотизировать прибой, игнорируя удивление в голосе. — Отец погиб, когда мне было семнадцать. Глупо всё вышло — несчастный случай на верфи, какая-то балка сорвалась. Мать тогда просто сломалась. Посмотрела на годовалого ребёнка, на меня, на кучу долгов, которые остались от отца... и сказала, что ей нужно «отдохнуть». Буквально. Сказала: «Тэхён-а, я на неделю, приду в себя и вернусь». Собрала чемодан и уехала. С тех пор я её не видел. Только запах её пудры иногда в памяти всплывает, когда мимо парфюмерных лавок в торговых центрах прохожу. Резкий такой, цветочный.       Тэхён замолкает, облизывая пересохшие губы. Он мельком косится на Чонгука. Тот больше не смотрит на белые скалы, за которыми они проехали сотни миль. Сидит, опустив голову, и теперь уже обеими ладонями водит по гальке, зарываясь пальцами в холодные камни. И каково ему это слушать? Тэхён чувствует себя странно. Он всю жизнь держал эти факты в герметичном сейфе где-то под рёбрами, прикрывая их иронией и рабочей одеждой. Собирать сейчас эти обрывки прошлого в связную историю — это как заново сращивать кости, которые уже срослись неправильно. Ему сейчас почти физически «голо», и он внезапно понимает, что чувствовал Чонгук в ту их первую встречу, когда вываливал на него правду о своей семье.       — А где он сейчас? — Чонгук продолжает перебирать камни. — Твой брат. Почему ты не взял его с собой в Японию?       — Я не мог его забрать. Как бы ни хотел, — Тэхён откашливается, пытаясь убрать хрипоту. — Первое время я барахтался как мог. Бросил учёбу в университете, хотя уже поступил, устроился в цех на ту же верфь. Там были хорошие люди. Таскал его с собой на работу, соорудил ему там лежанку из старых фуфаек в каморке, чтобы он под присмотром был. Думал, прорвёмся, подрастёт — легче будет. А потом… — Тэхён снова делает паузу. — Заметил, что он задыхается. Врачи в нашей районной больнице пинали нас от двери к двери: то говорили — астма, то — бронхит, то вообще «перерастёт, мальчишки все хлюпики». А я видел, как у него губы синеют. Даже когда он просто лежит и спит — губы синие. И мне девятнадцать, а у меня на руках почти малыш, который дышать нормально не может. Я тогда за пару месяцев чуть не поседел.       — А других родственников вообще нет? Чтобы хоть как-то помочь? — Чонгук поднимает глаза.       — Нет. По крайней мере, я ни о ком не знаю, — Тэхён дёргает плечом. — Пришлось вытрясти всё, что осталось после смерти отца, продать его старые инструменты, залезть в дикие долги и отвезти мелкого к одному доктору. Он старый друг семьи, ещё деда моего лечил. Тот обследовал его неделю, гонял на все эти аппараты, а потом выдал: критическая дилатационная кардиомиопатия.       — Это что значит?       — Это значит, что его сердце растянуто, как старый кожаный мешок, — Тэхён сжимает кулак, показывая размер. — Оно просто не может нормально сокращаться и качать кровь. Обычные лекарства тут — как пластырь на открытый перелом. Нужна только пересадка. Настоящее, новое сердце.       Чонгук хмурится так сильно, что на его лбу прорезается глубокая складка.       — Подожди… — он прищуривается. — Разве это вообще законно? В Корее ведь сейчас, ну, нет закона о трансплантации органов. Я читал в газетах ещё в Сеуле, что это всё… в подвешенном состоянии. Как они собираются это делать?       Тэхён криво усмехается. Спина затекла и начинает мерно качать правым коленом, чтобы хоть как-то разогнать кровь.       — Ты прав. Закона нет, — роняет он, глядя на то, как Саку пытается выкопать яму в плотной гальке. — Мы в серой зоне. По сути — за чертой. Мне просто повезло, что доктор Пак знает меня с пелёнок. Он не бросил. Нашёл клинику, нашёл команду врачей, которые готовы рискнуть лицензиями ради этой операции. Но, разумеется, это стоит не просто дорого. Это стоит… ну, почти всё. И почти все деньги я уже перевёл на счета.       Чонгук подаётся вперёд, сокращая то небольшое расстояние, что оставалось между ними. Его голова падает на плечо.       — А донор? — шёпотом спрашивает Чонгук. — Ты нашёл донора?       Тэхён хмыкает. Он опускает взгляд на свои босые ступни. Кожа на пальцах покрыта мелкой серой пылью от камней, под ногти забился песок.       — Нашёл. Идеальное совпадение по всем параметрам. Совпали все группы, все антигены. Сердце сильное. Такое здоровое, что мой брат сможет не просто ходить, он бегать сможет. Дожить до двадцати, до сорока… увидеть своего ребёнка когда-нибудь. Он всё злился на меня, когда мы виделись в последний раз в больнице, — продолжает Тэхён, кусая заусенцы на большом пальце. — Думает, что я сваливаю, чтобы просто заработать на стройке и жить в своё удовольствие, подальше от его капельниц. Мол, я бросаю его, потому что он обуза. Ну и пусть злится. Пусть хоть проклянёт меня там, в своей палате. Лишь бы дышал.       Они молчат. Слышно только, как море с тяжёлым вздохом набегает на берег. Тэхён чувствует, как Чонгук рядом расслабляется — это физически ощутимо, напряжение уходит из его мышц.       — Значит… твоя мечта в этом? Чтобы его прооперировали? Чтобы он выжил?       Его настоящая мечта — это вот этот пляж, и Чонгук, и ещё лет пятьдесят такой жизни, где можно просто ворчать из-за немытой посуды. Но приходится выбирать другую версию.       — Да. Это моя мечта.       Чонгук выдыхает — длинно, с облегчением, будто у него самого с души сняли огромный камень. Он слабо улыбается, снова поворачиваясь к морю.       — Значит… если донор уже есть и ждёт, если деньги почти собраны… осталось только приехать и провести операцию? — Чонгук говорит это быстро, воодушевлённо. — Значит, всё будет хорошо? А почему тогда мечта? Не ты ли говорил, что мечта — это что-то несбыточное?       — О… — Тэхён прищуривается, легонько подталкивая Чонгука плечом. — Так ты, оказывается, не просто в облаках витаешь, а ещё и запоминаешь всё, что я несу?       Он перехватывает Чонгука за плечо, по-хозяйски притягивая его ближе к себе. Тэхён прижимается губами к его виску и вдыхает запах его волос — смесь отельного мыла и чего-то неуловимо «чонгуковского».       — Ты прав. Тогда это не мечта.       — Цель?       — Видимо, да.       — Цель — это понятно, — глухо бормочет Чонгук, не поднимая головы. — А мечта? Мечта-то какая у тебя?       Тэхён не отвечает. Тишина между ними теперь заполняется только шелестом гальки под лапами Саку. Пёс, почувствовав, что разговор стал серьёзным, прибегает к ним и тычется мокрым, холодным носом в раскрытую ладонь Чонгука. Тот ласково треплет собаку за ухом, чешет за загривком, и на его лице расцветает такая блаженная улыбка, от которой глаза выколоть хочется.        Только не спрашивает. Ради всего святого, пусть не спрашивает и просто сидит рядом. Если Тэхён сейчас позволит себе хоть на минуту по-настоящему подумать об этой «мечте» — он просто развалится на куски.       — Моя мечта сидит справа от меня, — и не врёт.       — Ты про меня или про Саку?       — Разумеется, я про собаку.       Чонгук издаёт свой ворчливый «цок» и прижимается сильнее.       — Значит, всё, — он выдыхает в шею. — Твоя цель осуществится. И этот пляж, и брат... Получается, ты своего добился?        Тэхён неопределённо ведёт плечом. Каждое слово Чонгука сейчас — как гвоздь, который вбивают в крышку его собственного гроба. Он смотрит на то, как Саку прыгает за волной, и чувствует себя абсолютно пустым.       — Получается, что да.       Чонгук вскакивает, и это разрывает установившуюся тишину. Он активно отряхивает ладонями заднюю часть своих широких штанов от налипшего песка и мелких камней.       — Пойду возьму корма для этого проглота, — он кивает подбородком в сторону Саку. — А то он сейчас камни начнёт грызть от голода. Я быстро.       Он оставляет свою камеру и потрёпанный альбом лежать прямо на гальке, рядом с Тэхёном. Свистит псу и машет рукой:       — Саку! За мной! Ко мне!       Пёс, услышав команду, в последний раз лижет Тэхёну ладонь, обдаёт его запахом мокрой шерсти и с радостным лаем уносится за Чонгуком в сторону машины.       Тэхён шумно выдыхает, прикрывая глаза. Легче не стало. Вообще ни капли. Он-то, идиот, всерьёз думал, что если вывалит хотя бы часть этой гниющей правды про брата, то грудная клетка перестанет так ныть. Но стало только хуже. Он снова накормил Чонгука фальшивой надеждой на «долго и счастливо», хотя сам уже купил билеты в один конец. Это как специально резать себе ногу и удивляться, что течёт кровь.        Тэхён со злостью растирает лицо ладонями, чувствуя на коже мелкие песчинки и соль. Кожа на щеках горит. Ему хочется переключиться. Хотя бы на этот час, на эти несчастные минуты у воды. Он оборачивается через плечо: там, у багажника машины, Чонгук жестикулирует, пытаясь обучить Саку команде «сидеть». Когда пёс послушно приземляет зад на гальку, Чонгук восторженно вопит и достаёт из пакета лакомство.       Тэхён тянется рукой к камере, лежащей рядом. Цепляя кожаный ремешок, он случайно задевает шнурок-закладку в альбоме Чонгука. Бумажный блок раскрывается сам собой, но Тэхён пока не смотрит вниз. Он наводит объектив на то, что происходит у багажника. В видоискателе Чонгук, залитый утренним солнцем, а золотистый пёс прыгает вокруг него. В динамике камеры слышны обрывки смеха, смешанные с грохотом воды. Когда Чонгук срывается на бег, подстрекая собаку к игре в догонялки, Тэхён опускает камеру. Он наматывает ремешок на запястье и только тогда опускает взгляд на раскрытый альбом.       Тэхён чуть скатывается спиной по гальке, устраиваясь поудобнее, чтобы камни не так сильно давили в поясницу, и замирает. С правой страницы на него смотрит быстрый, летящий набросок Саку — хвост веером, уши назад. А вот слева чёрная, вязкая мешанина карандашных штрихов. Группа людей в низко надвинутых капюшонах. Чонгук прорисовал их с какой-то пугающей детализацией: длинные, тяжёлые полы одеяний и скрюченные, сухие пальцы, сжимающие чётки или какие-то непонятные символы.       Тэхён не успевает перевернуть страницу. Чонгук уже здесь: за спиной слышится хруст гальки и его негромкий голос, приказывающий псу «место». Саку, вывалив язык, валится на камни в паре метров. Чонгук с разбегу плюхается на камни рядом с Тэхёном. Он отряхивает ладони от пыли, и в этот самый момент его взгляд падает на раскрытый альбом. Чонгук меняется в лице мгновенно. Он, не говоря ни слова, тянется рукой, пытаясь выхватить альбом из-под ладони Тэхёна.       — Кто это? — Тэхён не убирает руку, придавливая пальцем страницу с фигурами в капюшонах.        — Просто так... — бурчит он, наконец вырывая альбом. — Старые наброски. Память рук. Ничего важного, Тэ.        Тэхён приподнимает бровь, наблюдая за тем, как парень суетливо прячет альбом под сумку. Он закидывает голову, подставляя лицо под прямые лучи, которые начинают по-настоящему припекать.       — Ну уж нет, — бросает Тэхён куда-то в чистое небо. — Сеанс откровений у нас сегодня длинный, и он явно не закончен. Давай, выкладывай, что это за «чёрный квадрат» в твоём исполнении? Кто эти ребята в капюшонах?       Чонгук начинает елозить на месте. Камни под его задницей противно шуршат и скрежещут. Он долго молчит, сосредоточенно кусая нижнюю губу. Потом тихо спрашивает:       — Ты… не осудишь меня? Если я всё скажу?       Тэхён издаёт короткий смешок. Он приоткрывает один глаз, щурясь на профиль парня.       — Чонгук, единственный, кто реально мог тебя осудить по всем твоим канонам, сейчас распят на кресте в твоём родном Сеуле. И ты на Него, судя по всему, знатно наплевал, когда сел ко мне в машину и уехал в другую страну. Так что расслабься.        Чонгук поворачивает к нему лицо.       — Этим правом владеет не только Он. Но и ты. И ты для меня… сейчас важнее.       Тэхён несильно, почти лениво подталкивает Чонгука бедром, призывая его перестать нагнетать и просто продолжить.       — Помнишь тех людей? На пароме. В таких тёмных балахонах.       — Те сектанты? — Тэхён морщится, вспоминая странные фигуры, которые ошивались в порту.       — Они не сектанты, Тэхён.       — А кто? Чонгук, ты серьёзно? Ты реально сидел и рисовал этих шизиков в капюшонах?       — Они просто люди с особым видением, — Чонгук упрямо гнёт свою линию. — Они ищут тех, кто потерял путь. Тех, кто запутался в себе.       Тэхён выпрямляет спину. Он разворачивается к Чонгуку всем корпусом, игнорируя то, как камни впиваются в голени. Он заглядывает парню прямо в лицо, пытаясь поймать его бегающий взгляд.       — Что значит — «с особым видением»?        — Они такие же, как я, — выдыхает Чонгук.       — В каком смысле «как ты»?       — Тэхён, ты что, издеваешься надо мной? — Чонгук вдруг вскидывается. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я.       — Нет, не понимаю. Ты — человек. Молодой парень. Они, скажем, физиологически тоже люди. Всё. На этом ваши сходства заканчиваются. У тебя просто каша в голове.       — Нет.       — Чонгук, ты с ними общался? Лично?       — Немного.       — Немного? С этими психами? Где? Когда ты успел?       Чонгук вдруг встаёт. Он делает несколько неуверенных шагов к самой кромке воды, туда, где белая пена лижет подошвы его босых ног.       — Ты просто не понимаешь, — бросает он через плечо. — Они не сектанты. Они знают, что мы все под Ним, что каждый наш вдох уже сочтён. Они объяснили мне, что у нас осталось совсем немного времени.       — Немного времени для чего, Чонгук? Ты о чём вообще?        — Короткий срок, чтобы прожить это всё. Насытиться этой… грязью. А потом добровольно уйти, чтобы успеть отмолить каждый грех. Они помогают мне подготовить тело. Чтобы душе стало легче. Чтобы она не была такой тяжёлой.       Тэхён рывком поднимается с камней. Это переходит все границы. Это уже не просто церковные бредни, это какое-то чёрное безумие, которое пустило корни глубоко в его мозг. Тэхён сокращает расстояние между ними в два широких шага, хватает Чонгука за плечи и разворачивает к себе.       — Чонгук, ты же шутишь? Это же полнейший, законченный бред. Тебе просто забили голову чепухой, пока ты был в уязвимом состоянии.        — Это правда, — Чонгук смотрит на него в упор. — Это единственное, что даёт мне право быть сейчас с тобой и не ждать, что небо обрушится на нас прямо в эту секунду.       Тэхён шумно выдыхает. В памяти мгновенно всплывают те три ровные, воспалённые полосы на его лопатке.        — Это они? Это они оставили эти линии у тебя на спине? Это часть их «подготовки»? Как часто ты с ними виделся в Киото?       Чонгук молчит. Он упрямо наклоняет голову, пряча глаза за растрёпанной, влажной от брызг чёлкой. Его рука сама собой поднимается к шее, он начинает лихорадочно водить пальцами по коже, задевая фигурку Марии на цепочке.       — Чонгук, — Тэхён встряхивает его за руки. — Скажи мне правду. Сколько раз?       — Каждую среду, — наконец выдавливает Чонгук. — С того самого момента, как мы приехали в Киото.        Тэхён с силой трёт переносицу. В голове набатом бьёт одна и та же цифра, которую он лихорадочно высчитывает в уме: пять месяцев. Почти полгода этот парень каждую среду, пока Тэхён перебирал бумажки в офисе, уходил к этим мясникам в капюшонах.        А Тэхён ведь, как последний кретин, верил в его сказки про задержки на заказах, про то, что «сегодня много посылок, Тэ, приду поздно». Тэхён искренне полагал, что Киото лечит. Он смотрел, как Чонгук возится с Саку, как он затихает по вечерам с книгой, и думал, что тишина и их вечера вытесняют из него эту липкую сеульскую плесень. Думал, что всё налаживается. Господи, какая же это была лажа.        Тэхёну сейчас кажется, что реально проще прямо сейчас шагнуть в этот ледяной прибой, набрать полные лёгкие воды и не выныривать, чем осознавать, какую бездну Чонгук всё это время носил под своей футболкой. Прямо у него под носом.       Он делает шаг вперёд, перехватывает ладони Чонгука, огораживая их своими, пытаясь хоть немного согреть.       — Послушай меня, — Тэхён говорит быстро. — Я помогу. Слышишь? Мы сейчас уедем отсюда. Мы вернёмся в Корею, домой, и там тебе станет легче. Я клянусь, мы найдём врачей. Настоящих, в белых халатах, со степенями, а не этих фанатиков из подворотен. Больше никакой церкви, никаких месс, никаких сектантов. Ты заживёшь как нормальный человек, Чонгук.       — Я люблю тебя.       Это звучит так внезапно и тихо, что будто током прошибает от макушки до пяток. Это «люблю» падает между ними на серую гальку. Тэхён помнит, как когда-то сам, впопыхах, уже застёгивая куртку и убегая на работу, бросил это слово через плечо, а Чонгук тогда лишь невнятно буркнул что-то в ответ, не поднимая головы от тарелки с рисом. Больше они об этом не заикались — жили и жили. А сейчас это звучит как финальная исповедь перед казнью.       Тэхён начинает ещё лихорадочнее наглаживать его холодные руки, втираясь пальцами в кожу, стараясь разогнать кровь.       — Чонгук.       — Люблю.       — Я тоже тебя люблю.       — Да?       — Да, — шепчет он. — Слышишь? Я тоже. Именно поэтому я тебя вытащу из этой ямы. Всё у тебя будет хорошо, Чонгук.       — Нет. Ты просто не понимаешь.        Чонгук разнимает их пальцы. Он делает это мягко. Прячет руки за спину и делает шаг назад, увеличивая дистанцию.       — Всё будет хорошо, Тэхён-а, — он вдруг улыбается. — Не надо никаких врачей и психушек. У нас впереди столько жизней, ты только представь. Мы обязательно встретимся снова. В другом месте, в другое время, где не будет всех этих правил. И вот там... там мы уже сможем быть вместе по-настоящему долго. Столько, сколько захотим.       — Господи, Чонгук, что ты несёшь… — выдыхает Тэхён, не открывая глаз. — У меня уже мозг плавится от твоих теорий.       — Просто так вышло, что в этой жизни мы встретились так поздно. Время уже почти вышло, а мы только-только начали понимать, как держать друг друга за руки.       — Ты сейчас издеваешься надо мной? Чонгук, пожалуйста, перестань. Какие жизни? Какое «поздно»? Тебе всего девятнадцать лет. Ты ещё даже не начал жить, а уже хоронишь нас обоих в своей голове.       — В другой вселенной мы счастливее. Я тебе клянусь, — шепчет он с такой убеждённостью, что становится страшно. — Там нет церквей, нет докторов. Там мы просто... есть.       Настоящий диалог со стеной. Они оба бьются в закрытые двери, не замечая, что взаимно оглохли. Разница лишь в том, что Тэхён приписывает это нежелание слушать исключительно Чонгуку.       — Да мне плевать на другие вселенные, понимаешь? Перед тобой стою сейчас я. Настоящий. А не моя копия из какой-то там выдуманной реальности. Люблю тебя я, а не «кто-то там». И защищаю тебя тоже я, а не твой призрачный Он, Который только и знает, что требовать жертв. Я хочу, чтобы ты был счастлив в этой жизни. Здесь и сейчас. Ты это понять можешь своим упрямым мозгом?       — Прости меня... — выдыхает Чонгук, и этот звук больше похож на всхлип. — Прости... Но мне не надо помогать. Просто пообещай мне... пообещай, что не будешь в это ввязываться. Мы будем вместе каждую минуту, пока... можем. Давай просто проживём это время.       Это просто убийство. Чонгук убивает его каждым словом, каждой этой своей смиренной интонацией. Чонгук — невозможный. Тэхён готов повторять это каждую секунду. Он уже открывает рот, чтобы снова начать говорить про сумасшествие, про то, что он силой утащит его в больницу, но вдруг осекается. Тэхён понимает — спорить бесполезно. Не с человеком, который уже одной ногой в своей выдуманной вечности.       — Чонгук, — Тэхён сокращает дистанцию, подходя почти вплотную.        — Если ты сейчас снова начнёшь про «помогу» и «давай всё обсудим», то можешь не начинать, — перебивает его Чонгук. — Давай просто полюбуемся видом. Мы же ради этого ехали.       — Серьёзно?       — Пообещай мне, что помогать не будешь, — а сам отходит от рук.       — Обними меня.       — Пообещай сначала.       — Обещаю, — и рывком притягивает Чонгука к себе, обхватывая руками так крепко, что рёбра, кажется, готовы хрустнуть.       Тэхён кладёт подбородок на его макушку. Чонгук сначала стоит столбом, а потом медленно обмякает, утыкаясь носом в плечо. Тэхён медленно поглаживает его по спине.       — А ты обещаешь любить меня во всех вселенных? — Чонгук поворачивает голову, удобно устраиваясь щекой на ткани, и выдыхает слова прямо в пуговицы. — Что мы встретимся в каждой из них? Обещай. Даже если будет трудно. Даже если мы найдём друг друга не сразу. Просто... найди меня снова. Где бы я ни был.       — Я обещаю, — шепчет Тэхён в его волосы. 

Так пусть Он смотрит, не моргая, пусть судит, если захочет.

      В этом зачуханном придорожном мотеле, Тэхён оккупирует телефонный аппарат в холле почти на три часа. Он стоит и вписывает цифры в потрёпанный блокнот. Пальцы сводит от напряжения, а в трубке щёлкают единицы — пип-пип-пип, время уходит.        На том конце провода доктор Пак диктует контакты лучших психиатров и реабилитационных центров Сеула. С каждым новым именем, с каждой фамилией «светила» грудную клетку Тэхёна сдавливает всё сильнее, так, что вдох получается коротким. Он ищет тех, кто вычистит из головы Чонгука этих фанатиков в капюшонах, кто сотрёт из его памяти «Его» и навязанное чувство вины, чтобы парень смог наконец пожить. Просто пожить, без этого груза под рёбрами.        А когда Пак в конце разговора, перед самым обрывом связи, снова напоминает, что часы тикают, голова просто расплавляется. Тэхён вешает трубку.        Он знает, Господи, он знает, что осталось всего ничего. Просто дайте ему додышать этот отпуск, пока он ещё может чувствовать тепло.       Тэхён возвращается в номер на абсолютно ватных ногах. Ковролин в коридоре идёт волнами, и его слегка заносит на повороте. Он даже не замечает, что дверь в их комнату приоткрыта.       Чонгук сидит за столом, подперев голову рукой. Он низко склонился над листом бумаги, и Тэхён видит, как его рука лихорадочно летает по строчкам. Тэхён быстро запихивает листок с номерами врачей в задний карман джинсов, приглаживает футболку и подходит сзади. Наклоняется, прижимаясь подбородком к макушке парня, и мягко, долго целует его в затылок.       — Что это у нас тут за тайная переписка на государственном уровне? — хрипло спрашивает Тэхён.       Он пытается заглянуть через плечо, но Чонгук накрывает листок обеими ладонями, пряча текст, и оборачивается. На его лице расплывается улыбка.        — Потом покажу. Не сейчас, Тэ. Это так... мысли вслух. Наброски для будущего.       Тэхён отходит к креслу и скидывает на него чистую одежду, которую приготовил на завтра. План в голове уже прочерчен: одна ночь здесь, а завтра — снова в путь, кочевать до самой воды, пока бензин не кончится или сердце не встанет.        Он подходит к старому радиоприёмнику на тумбочке и щёлкает тумблером. Тэхён выкручивает громкость и снова возвращается к столу. Он облокачивается на столешницу по обе стороны от Чонгука, буквально зажимая его в тиски своего тела. Тэхён ведёт носом по его плечу. На столе под руками Чонгука лежит целая простыня текста, исписанная мелким почерком. Кое-где видны зачёркнутые слова и кляксы.       — Ты там роман, что ли, строчишь? — Тэхён усмехается, касаясь губами шеи Чонгука. — Про то, как мы покоряли Альпы на нашей развалюхе и чуть не сдохли от жары?       Чонгук чуть ведёт плечом, щекоча Тэхёна волосами, но ладони с бумаги не убирает. Он не даёт прочитать ни единой строчки.       — Всё потом, — повторяет он тише. — Дай мне просто закончить. Это важно.       — Ладно, писатель, сдаюсь. Я в душ. И так песок в трусах скрипит после этого берега, — Тэхён аккуратно прихватывает губами его мочку уха. — Не хочешь... составить компанию? Сэкономим воду и время, как тогда в Киото?        Чонгук поворачивает голову, мазнув кончиком носа по щеке Тэхёна.       — Иди, — он слабо улыбается. — Я сейчас допишу это... буквально последнее предложение... и приду. Обещаю. Только не вылей всю горячую воду.       Тэхён коротко рассмеялся. Он кивает и направляется к тесной ванной, уже на ходу расстёгивая ремень джинсов.        Душ в этом клоповнике — одно название, одно расстройство: старая ржавая лейка, которая живёт своей жизнью — то плюётся ледяной крошкой, то обжигает почти кипятком. Тэхён выходит из ванной вторым, накинув влажное полотенце на плечи. Кожа на груди и руках ещё горит после мочалки, а в голове стоит приятный жар. Он нащупывает пальцами расшатанный выключатель и тут же налетает на Чонгука. Тот застыл прямо в дверном проёме, преграждая путь в основную комнату.       Чонгук растерянно перебирает пальцами влажные пряди на затылке. Он поднимает правую руку к самому лицу, разглядывая белые мыльные разводы на подушечках пальцев.       — Тэхён, ты серьёзно? — Чонгук вскидывает бровь, демонстрируя ему ладонь с остатками пены. — Ты мне шампунь на затылке так и не смыл. Весь в мыле стою, как дурак. Чем ты там вообще занимался в этой кабинке, пока я глаза зажмуривал?       Тэхён не выдерживает и тихо фыркает. Он разворачивает Чонгука спиной к себе, положив ладони на его влажные плечи. Тэхён чуть закидывает голову, рассматривая в полумраке некрасивые пятна, и криво улыбается самым краем губ.       — Ну... — тянет Тэхён. — Скажем так, я был слишком сильно увлечён детальным изучением анатомии твоего тела. Как-то вообще не до гигиены и смывания пены было. Увлёкся процессом.       Чонгук демонстративно закатывает глаза, хотя Тэхён видит через зеркало на шкафу, как уголки его губ дрожат в попытке сдержать улыбку. Чонгук легонько толкает Тэхёна локтем в живот, высвобождаясь из его хватки, и делает пару шагов вглубь комнаты.       — Кошмар какой-то, — ворчит он, направляясь к кровати. — А потом мы удивляемся, почему у нас бутылка этого дорогого шампуня за две недели улетает в трубу. Ты его просто переводишь на свои эти нежности, а я потом хожу и липну к подушке.        Тэхён на это только смеётся, вытирая лицо краем полотенца. Он наблюдает, как Чонгук падает на кровать. Тэхён не отстаёт: он обходит изножье и буквально прыгает на матрас сбоку, приземляясь на локти прямо над самым ухом парня. Тэхён начинает расцеловывать шею, задевая кончиком носа ту самую чувствительную ямку под челюстью.       — Шампунь — это, между прочим, долгосрочная инвестиция в твоё хорошее настроение и мою тактильную радость, — шепчет он прямо в кожу, между короткими поцелуями. — А если ты вдруг стал такой экономный, в следующий раз вообще будем мыться обычным хозяйственным мылом. Оно, говорят, отлично вымывает из головы всякое лишнее. И пахнет специфически, бодрит.       Чонгук дёргается от щекотки, смешно втягивая голову в плечи и пытаясь отпихнуть Тэхёна ногой под одеялом. Но делает он это настолько лениво и неохотно, что всё это быстро превращается в обычную возню на матрасе.       — Дурак ты, Тэхён-а, — выдыхает он, наконец переставая брыкаться.        Чонгук коротко смеётся и тут же перехватывает инициативу. Он подаётся вперёд, буквально впечатываясь губами в рот Тэхёна. Со стуком зубов и запахом того самого мятного шампуня. Чонгук так же быстро отстраняется, пока Тэхён не успел его загрести в охапку, хватает висящее на плечах Тэхёна влажное полотенце и принимается ерошить свои волосы.       — Всё, — бурчит Чонгук, отбрасывая полотенце куда-то на пол. Он заныривает под одеяло и закутывается в него по самый нос. — Я замёрз. Зуб на зуб не попадает.       — Конечно, замёрз. Зачем вообще окно открывал? — Тэхён вытирает каплю воды со щеки. — Тут климат суровый, это тебе не Киото с его вылизанными парками.       Тэхён пружинисто выпрыгивает из-под одеяла. Задвигает оконную раму, которая поддаётся с трудом, и на секунду замирает у горы их вещей в углу. Саку, свернувшийся калачиком прямо на куртке Чонгука, даже ухом не ведёт на шум. Пёс только смешно посапывает, дёргая лапой во сне. Тэхён щёлкает выключателем и с размаху валится обратно на кровать.       — Так, — Тэхён закидывает руки за голову. — Завтра выезжаем на самом рассвете, без всяких «ещё пять минуточек». Нам нужно проскочить до Кудзи, там дорога поспокойнее и грузовиков меньше. Если не будем тупить на каждой заправке, то к вечеру уже будем топтать палубу парома. Понял план?       Чонгук вместо вменяемого ответа начинает ластиться к его боку под одеялом. Он возится, притираясь плечом к плечу, а потом укладывает голову Тэхёну на грудь. Опускает свои всё ещё влажные ладони, устраивая их прямо на горячем животе.       — Чонгук, чёрт, у тебя руки реально как у мертвеца, — Тэхён вздрагивает от температурного шока, но не отстраняется. — Ты меня сейчас просто заморозишь заживо.       Голос Чонгука доносится откуда-то из-под складок пледа, сонный и до ужаса довольный:       — Зато у тебя живот как печка. Считай это законной платой за мою навигацию и за то, что я карту не порвал, когда ты на повороте лихачил.       — Завтра на пароме будешь сам объяснять, почему у нас собака пытается сожрать спасательные жилеты, — ворчит Тэхён.       — Саку — воспитанный мальчик, — Чонгук делает долгую паузу, вылезая и зевая. — Он просто… ценитель резины. У него тонкий вкус. Всё, Тэхён-а, спи уже.       Чонгук снова тянется к нему и целует — на этот раз быстро, в самый уголок губ, а затем окончательно зарывается под одеяло, наваливаясь на тело Тэхёна всем своим весом.       — Завтра тебе кофе взять на выезде? — тихо спрашивает Тэхён, уже закрывая глаза.       — Нет.       — Я куплю с сахаром, как ты любишь.       — Нет. Не надо. Давай просто спать, — бормочет Чонгук.       — Всё равно же попросишь, когда прочухаешься через час пути…