Моно-но аварэ

      Тэхён выплывает из сна рывками, окончательно просыпаясь только тогда, когда до ушей доносится надтреснутый женский голос с парковки. Какая-то постоялица на чём свет стоит костерит своего спутника, хлопая дверью машины. Тэхён недовольно мычит, зарываясь носом в подушку, и переваливается на другой бок.        Пальцы по привычке шуршат по простыне, ища знакомое тепло. Он подсознательно ожидает наткнуться на бедро Чонгука или хотя бы задеть его локоть, но ладонь лишь бестолково хлопает по пустому, уже совершенно остывшему матрасу.       Тэхён с трудом разлепляет один глаз, щурясь от полоски света. В номере пусто. Он рывком приседает на постели, обводя заспанным взглядом комнату. Чтобы Чонгук подорвался раньше него и не устроил при этом сеанс нытья про «ещё пять минут» — это что-то из разряда фантастики. Наверное, ушёл вниз за завтраком или решил проверить автомат с газировкой. Вчера после всех этих выматывающих откровений на пляже Чонгук так и не притронулся к еде, только воду глушил литрами.       Тэхён опускает ноги с кровати, собираясь доползти до ванной, и машинально заводит руку под подушку, чтобы поправить её. Пальцы натыкаются на что-то постороннее: плотный лист бумаги и тонкую цепочку. Тэхён вытаскивает их на свет. В кулаке зажата фигурка Девы Марии, та самая, которую Чонгук не снимал месяцами, и лист, сложенный вдвое.        В груди противно ёкает. Тэхён уже заносит палец, чтобы поддеть край сгиба, как тишину номера разрезает противный скрип когтей по линолеуму. Саку сидит у самой двери. Он перебирает передними лапами и тихо скулит, глядя прямо на замок.       — Сейчас, потерпи пять минут, — хрипло отзывается Тэхён. — Дай хоть глаза продрать, пойдём гулять.       Но собака ждать не намерена. Он срывается с места, в два прыжка преодолевает расстояние до кровати и с разбегу впечатывается влажным носом прямо в голое бедро. И тут же отскакивает обратно к двери, приседая на лапы и не сводя с него своих чёрных глаз-бусинок. Пёс снова скулит, на этот раз громче.       Тэхён подзывает его, опускает ладонь на голову пса. Он начинает разворачивать бумагу. Пальцы слушаются плохо, а глаза, всё ещё заспанные, отказываются фокусировать летящий почерк Чонгука. Он успевает выхватить лишь первые несколько строк: «Не смог бы...», «...там всё равно всё неприятное».        Тэхён встаёт, кладя письмо на стол, и начинает натягивать джинсы, путаясь в штанинах. Он набрасывает футболку, снова хватает листок, продолжает читать на ходу и коротким кивком командует собаке: «За мной».        Саку пулей вылетает в коридор, как только Тэхён поворачивает ключ. Он идёт следом, на ходу пытаясь вчитаться в текст, но шаг его замедляется сам собой. В висках пульсирует кровь, перекрывая отдалённый лай пса, который уже скрылся за поворотом лестницы.       Коридоры мотеля залиты желтушным светом, от которого буквы на листе расплываются. Тэхён спускается по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и его взгляд снова и снова цепляется за фразы: «...было бы неуважением к судьбе», «...буду ждать тебя на том самом берегу». Когда он вваливается на первый этаж, его буквально оглушает нестройный гул голосов.        Вестибюль мотеля забит людьми в куртках и пижамах. Толпа колышется, все тянут шеи к выходу. В плечо Тэхёна с размаху врезается какой-то постоялец с чемоданом, бурчит извинения, но Тэхён даже не оборачивается — он застыл посреди холла, впившись глазами в последнюю строчку письма. Он перечитывает её раз, другой, третий, пока смысл не ввинчивается в мозг раскалённым гвоздём.        Тэхён медленно поднимает голову, и мир перед ним вдруг обретает пугающую резкость. Лай Саку окончательно смолк, поглощённый общим гундежом и звуками раций. Первое, что бьёт по глазам через панорамное стекло входных дверей — синие всполохи мигалок на парковке. Затем он выцепляет из толпы людей в тёмно-синей полицейской форме. Они выставляют заградительную красно-белую ленту прямо перед входом, оттесняя любопытных.       Сотрудники мотеля в жилетках бегают туда-сюда, переговариваясь на ходу. А в самом центре Тэхён видит двоих врачей. Они склонились над чем-то на полу. Тэхён, не глядя, вытягивает руку и мёртвой хваткой вцепляется в плечо проходящего мимо парня в толстовке. Парень вздрагивает, пытается вырваться, но Тэхён держит крепко.       — Что здесь происходит?        Парень поправляет лямку сумки на плече и кивает в сторону полицейского оцепления, где уже начали выставлять конусы.       — Да жуть какая-то... Говорят, какой-то парень сегодня утром того... суицид совершил. В подсобках, где инвентарь хранят. Его тело обнаружили час назад, когда уборщица пошла за чистыми полотенцами. Сказали, кровью там всё залил, она до сих пор отойти не может, литрами успокоительные пьёт на ресепшене.       Тэхён уже не слушает. Он начинает продираться через плотную стену зевак, расталкивая локтями кумушек в халатах и каких-то мужиков, прибежавших посмотреть на зрелище. Он успевает выскочить к самому краю заградительной красно-белой ленты как раз в тот момент, когда санитары начинают движение.       Перед самыми глазами проплывает носилка. Тело полностью накрыто плотной серой тканью, которая топорщится на уровне груди и колен. Но из-под края, у самого изголовья, выбивается прядь тёмных, ещё влажных волос — точно таких же, в которые он запускал пальцы всего несколько часов.        Рядом один из полицейских что-то быстро черкает в планшете и негромко диктует коллеге особые приметы, которые они успели зафиксировать перед тем, как накрыть тело:       — Рост около ста семидесяти восьми, телосложение худощавое. На лбу свежая ссадина, видимо, ударился при падении. На ногах ничего нет — босой. Ступни чистые, только пыль.        Осознание происходящего скашивает похлеще любого физического удара под дых.       Тэхён делает шаг вперёд, почти не чувствуя под ногами пола. Носок его кроссовка цепляет ограничительную ленту, она натягивается, впиваясь в бедро, но он этого просто не замечает. Мир сейчас сузился до блестящих железных поручней каталки. Колёсики противно лязгают, когда санитары начинают разворачивать её в сторону выхода.       — Можно посмотреть? — он протягивает руку. — Мне только… только заглянуть на секунду.       Один из полицейских оборачивается. Он хмурит густые брови и делает шаг навстречу, физически перекрывая дорогу.       — Что посмотреть? — офицер грубо упирается ладонью Тэхёну в грудь, толкая его назад, в сторону толпы. — Труп? Вы в своём уме, парень? Уйдите за линию, здесь не выставка, не на что глазеть.       Саку, прижатый к боку Тэхёна, буквально сходит с ума. Пёс мечется на коротком поводке, то захлёбывается в хриплом лае, то переходит на низкий рык в сторону санитаров. Тэхён только вытягивает шею, пытаясь заглянуть через плечо офицера на то, что скрыто под тканью.       — Мне только лицо увидеть, — упрямо повторяет Тэхён, стараясь обойти полицейского слева.        Просто убедиться, что это ошибка. Обычная статистическая ошибка. Мало ли в Иватэ темноволосых парней с похожим телосложением? Чонгук, скорее всего, просто проголодался. Проснулся под утро, не захотел его будить и ушёл искать какую-нибудь круглосуточную лавку. Он бы ни за что этого не сделал. Чонгук до дрожи боится боли, он даже крови всегда опасался. Он не такой. Это просто показалось. Глаза заспанные, яркое освещение — и это выдаёт желаемое за действительное.       Точно показалось. Сейчас он добьётся своего, увидит лицо — и это окажется совершенно незнакомый человек. А потом он обернётся, и Чонгук будет стоять там, у обшарпанного автомата с напитками, хлопать по нему ладонью и привычно ворчать на то, что эта железная коробка опять съела его последнюю монету в сто иен.       Полицейский окончательно теряет терпение: разворачивается к коллегам, которые стоят чуть поодаль, и делает рубящий жест рукой в сторону выхода.       — Уведите всех! — рявкает он, перекрывая гул голосов в холле. — Очистить помещение. Живее! Не давайте им мешать погрузке, шевелитесь!       Весь мир вокруг, со всеми этими любопытными лицами, запахом кофе из автомата, планами на ужин и тем самым списком врачей в кармане джинсов, вдруг обесценивается до нуля. И простое понимание, что «завтра» больше не существует. Оно уехало на этих скрипучих носилках под серой тряпкой. А это, оказывается, больно. 

Когда ты снова скажешь:

«Грешно» — я поцелую этот страх.

Ты не уйдёшь — я это знаю, ты выбрал это сам.

И если смерть уже за дверью,

и если нам не будет «после» — тогда хотя бы перед Ним ты будешь любить меня.

      Тэхён сидит на стуле, вцепившись пальцами в кожаный поводок. Рука давно затекла, в локте противно ноет, но он не разжимает хватку, хотя Саку и не думает никуда рыпаться. Пёс сидит у его левой ноги, прижавшись тёплым боком к джинсам. Он подозрительно неподвижен, только мокрый кончик носа часто подёргивается, ловя чужие, стерильные запахи. Собаке в Корее явно не нравится — здесь слишком много холодного бетона, слишком много людей в хрустящих белых халатах и совсем нет того солёного ветра, к которому они привыкли в Иватэ. Тэхён чувствует то же самое.       Доктор Пак безостановочно перемещается по небольшому кабинету. Он перебирает пухлые папки на столе, сверяется с чем-то на пузатом мониторе и то и дело поправляет очки на переносице.       — Хорошо, что успел, Тэхён. Очень хорошо, — бормочет Пак, не глядя на него. — Последние анализы... ну, ты сам понимаешь. Это край. Организм уже не вывозит. Тянуть больше нельзя ни дня. Мы назначили операцию на вечер. Сегодня. Понимаешь меня? Через пять часов ты должен быть в преоперационном блоке.       Доктор наконец прекращает свою беготню и грузно опускается на кресло прямо напротив Тэхёна.       — Ты точно уверен, Тэхён-а? Ты осознаёшь, что назад дороги не будет, как только анестезиолог введёт наркоз? Ты пока единственный подходящий донор для брата, но...       Тэхён даже не поднимает глаз. Он рассматривает потёртый кожаный ошейник Саку, на котором висит медный жетон с выгравированным именем.       — Я всё уже подписал. Все бумаги, согласия — всё у вас в папке. Перестаньте меня спрашивать. Мы это обсуждали сто раз.       Пак снимает очки и начинает протирать стёкла краем своего накрахмаленного халата.       — Где ты был всё это время? — Доктор делает паузу. — Харука звонила мне, говорила, ты уехал на север Японии. Нашёл там то, что искал? Увидел свои белые скалы?       Тэхён двигается на стуле. Чувствует, как в заднем кармане джинсов шелестит сложенный вчетверо листок — то самое письмо, которое он теперь знает наизусть, до каждой кривой запятой. Перед глазами на секунду всплывает лицо Чонгука, влажные волосы и этот ненормально-пустой взгляд.       — Много где был, — Тэхён наконец поднимает голову. — Ни о чём не жалею. Всё, что хотел — увидел.        Он чуть натягивает поводок на себя, заставляя Саку придвинуться ещё ближе к своей ноге. Пёс тихо вздыхает и кладёт голову Тэхёну на колено.       — Ладно, тогда слушай внимательно и не перебивай, — Доктор Пак откладывает ручку в сторону. — Сначала тебе введут общий наркоз. Через катетер. Когда ты окончательно уснёшь, мы вскроем грудную клетку. Специальная бригада остановит твоё сердце раствором калия, чтобы оно не пострадало при извлечении. В соседней операционной, через стенку, уже будет лежать наготове Минхо. У нас будет всего несколько минут, чтобы перебросить орган из твоего тела в его и запустить кровоток. Это ювелирная работа, Тэхён. Ты точно... до конца осознаёшь, что это значит для тебя? Что ты оттуда не выйдешь?       — Вы, может, ещё раз десять меня спросите? — Тэхён криво усмехается. — Вы меня отговорить сейчас пытаетесь или что? У нас время идёт, вы сами сказали.       — Будто тебя отговоришь, — Пак качает головой, поджимая губы. — Упёртый, как твой отец. Я просто хочу понять — ты осознаёшь, что лишаешь пацана единственного старшего брата? Ему будет тяжело, Тэхён.       — Я не лишаю его брата. Я дарю ему жизнь. Ему этого хватит.        Доктор Пак уже не отвечает на это, он просто смотрит в сторону окна.       — Сколько он будет приходить в себя?       — Первые трое суток после пересадки — самые паршивые, — Пак откидывается на спинку кресла. — Он будет полностью на трубках, в реанимации. За него будет дышать аппарат. Но у детей регенерация бешеная, ты же знаешь. Если его организм не вытолкнет твоё сердце в первую неделю — считай, пацан вытянул счастливый лотерейный билет. Через месяц сможет сидеть в палате и есть нормальную еду, через полгода — пойдёт в школу, как все. Я достал через японцев лучшие американские иммуносупрессоры, на первое время запаса хватит. Это лучшее, что сейчас есть на рынке.       Тэхён кивает. Эта информация успокаивает его больше, чем любые слова поддержки. Он представляет Минхо в школьной форме, с рюкзаком за спиной, и это видение на мгновение перекрывает серую ткань на носилках в том мотеле. План работает. Все жертвы принесены.       Тэхён спокойно кивает, опуская взгляд на свои ладони. Он разворачивает их, изучая каждую линию, каждую мелкую мозоль от руля и заусенцы. Так странно. Ему через пять часов лежать на столе, пока его грудную клетку будут вскрывать, а сердце — буквально выковыривать из рёбер, а в голове при этом крутится не страх смерти, а один-единственный человек, которого больше нет.        — Понятно. Док... — Тэхён коротко кивает под стол, где на сером линолеуме распласталось животное. — Только за псом присмотрите. Я вас очень прошу, не сдавайте его в приют. Он... не вывезет. Он воет, когда остаётся один дольше чем на час. И ест только с рук, если сильно расстроится. Привередливый, короче.       Пак морщится. Он снимает очки, с силой протирает пальцами переносицу, оставляя там красные пятна.       — Тэхён, ты вообще в своём уме? Я ведущий хирург, у меня по три операции в день, я живу в этой клинике. У меня нет времени возиться с собаками, выгуливать их и уговаривать поесть.       — Пожалуйста, — Тэхён перебивает его. — Пусть за ним посмотрят тут, на заднем дворе, пару недель. Просто кормите. А когда Минхо станет лучше... когда он сможет сам стоять на ногах... отдайте пса ему. Чтобы он не чувствовал себя пустым местом. Не бросайте их, доктор. У него ведь, кроме этой собаки, никого не останется. Вообще никого.       Доктор Пак замирает. В кабинете становится так тихо, что слышно только тиканье настенных часов в пластиковом корпусе. Хирург долго смотрит на Тэхёна, потом на спящую собаку. Наконец он надсадно выдыхает:       — Ладно. Чёрт с тобой. Посмотрю за твоим зверем. Куда я денусь.       Тэхён облегчённо выдыхает, на секунду прикрывая глаза.       — Спасибо. И на счету для Минхо уже лежат все мои сбережения, я всё перевёл вчера через почтовое отделение. И школу в районе я нашёл хорошую, там уклон художественный, ему понравится. Потом, когда подрастёт, сам работать начнёт, с ним меньше проблем будет, — Тэхён на секунду замолкает, а затем добавляет: — Он справится.       Доктор Пак молча кивает. Он медленно поднимается из-за стола, поправляя свой белый халат.        — Пойдём? — тихо спрашивает Пак, указывая подбородком на дверь. — Хочешь зайти к нему в палату напоследок? Посмотреть через стекло? Или... может, есть ещё какие-то пожелания? Последние.       Тэхён встаёт со стула, и Саку мгновенно вскакивает следом, преданно тычась лбом в его колено. Тэхён хлопает себя по карманам куртки, нащупывая знакомый прямоугольник пачки.        — Покурить хочу, — Тэхён поднимает взгляд на хирурга. — Одну сигарету. Больше ничего не попрошу.       Доктор морщится, но только безнадёжно машет рукой.       — Иди, — бросает он, отворачиваясь к окну и делая вид, что очень занят разглядыванием парковки. — Только одну. И быстро. Я жду тебя через тридцать минут в приёмном покое. Без опозданий, Тэхён.       Тэхён коротко кивает, не тратя лишних слов. Он берёт поводок короче и выводит Саку из стерильного кабинета.       Сотрудники клиники в своих одинаковых голубых пижамах снуют мимо, везя тележки с медикаментами. Тэхён проходит через длинный коридор и выходит на задний двор, где за невысоким сетчатым ограждением открывается панорама Кванджу. За забором начинается крутой склон, заросший сухой, жёлтой лесной травой и колючим кустарником.       Тэхён опускается на корточки. Саку тут же вжимается в его колени всем своим телом. Пёс дышит часто-часто, его влажный язык мажет по подбородку Тэхёна, по его ладоням, оставляет слюни на рукавах футболки.        Тэхён начинает его гладить: перебирает густую шерсть на загривке, долго чешет за ушами, оглаживает крепкие, сильные бока. Он упорно смотрит вниз, на свои пальцы, которые почти полностью утопают в золотистом меху. Посмотреть в глаза собаке он просто не в состоянии — боится увидеть там ту преданность, которую он сейчас так предаёт.       — Ну всё, дружище… пора прощаться, — шепчет он. — Сейчас тебя заберут чужие люди в белом. Ты не бойся их, они нормальные. Слушайся их, веди себя прилично, не грызи тапки доктору Паку. И жди. Просто жди, пока за тобой придут. Ты ведь у меня хороший, правда? Самый лучший пёс на свете.       Саку в ответ облизывает его лицо. Слюняво, горячо, по-собачьи. Пёс тихонько поскуливает, пытаясь заглянуть под опущенные веки хозяина. Тэхён нащупывает пальцами, как бьётся живое, здоровое собачье сердце где-то под золотистой шерстью.       — Знаешь… — Тэхён криво улыбается, продолжая смотреть в землю. — Я ведь только из-за тебя одного собак полюбил. Ты мой первый. И единственный. Запомни: теперь ты главный. Понял? Будешь защищать моего младшего брата. Будешь ему ногами, его руками. Теперь он — твоя семья. Не подведи меня, друг. Ты — всё, что у него останется от меня.       Саку вдруг приподнимается на задние лапы, цепляясь передними за колени. Тэхён сам подталкивает его к себе, позволяя псу опереться передними лапами о свои плечи. Он обхватывает собаку за шею, утыкаясь лицом в густую, пахнущую домом шерсть, и с силой гладит его по спине. Пёс укладывает голову на плечо Тэхёна и выпускает долгий воздух через нос.       Внутри всё выгорает дотла. Тэхён не понимает, что хуже: уходить вот так, имея возможность в последний раз почувствовать это тепло, этот запах, этот преданный взгляд, или исчезнуть внезапно, не глядя в глаза тому, кто стал настоящей семьёй. Прощаться с питомцем, который видел твои слёзы, грел твои ноги, когда ты потерял другие «ноги» — задача, на которую у него почти не осталось физических сил.       Саку ластится с удвоенной силой, буквально вжимаясь всем своим весом в грудь. Тэхён тихо смеётся, осторожно отстраняет пса и лезет в задний карман джинсов, выуживая оттуда тонкую серебряную цепочку с подвеской Девы Марии. Как только серебро оказывается на свету, Саку мгновенно опускает морду в ладонь. Он жадно обнюхивает металл, водит мокрым носом по тусклой гравировке и вдруг начинает тихонько скулить. Он учуял.       — Что, парень... скучаешь по нему, да? — Тэхён крутит Марию между пальцами. — Я тоже. С ума сойти как скучаю.       Он перехватывает цепочку, которую заранее укоротил, и аккуратно застёгивает её на шее собаки, пряча подвеску под густой золотистой шерстью ошейника. Тэхён хлопает пса по боку, проверяя, не давит ли ему подвеска, не мешает ли.       — Теперь это твоё. Носи её до самой смерти, понял? Чтобы мы всегда были рядом. Все втроём. Ты, я и он.       Собачья голова вскидывается, уши прижимаются к затылку, а кончик хвоста начинает игриво выстукивать. Радость его очевидна, и на то есть причины. Тэхён не помнит случая, чтобы Саку упустил возможность приложиться к шее Чонгука. Тэхён тогда ещё смеялся, глядя, как язык пса проходится по цепочке Девы Марии на ключице. Он в шутку говорил, что Саку так усердно «отмаливает» грехи Чонгука, что тому точно выписан пропуск в рай без очереди. Ну, в теории.       Святой пёс для грешного хозяина.       Собака смотрит прямо, не мигая, и в этом влажном взгляде столько немого обожания, что Тэхён прямо сейчас ядовито ощущает, как в груди что-то лопается. Он даже не догадывался, что прощание с четвероногим другом может быть таким же мучительно тяжёлым, как вид наглухо закрытого гроба.       — Только не жди меня у двери каждый вечер, ладно?.. — наклоняется ниже, почти касаясь лбом холодного мокрого носа, и зажмуривается. — Будь умницей.       Тэхён продолжает гладить пса, пока тишину не разрезает стук каблуков по асфальту. По дорожке идёт Харука. За её спиной маячат двое парней-санитаров в синей униформе. Тэхён рывком встаёт, вытирает щеку и старается улыбнуться.       — Привет, Харука. А ты со времён нашего выпуска совсем не изменилась, — он старается говорить бодро, но видит, как девушка замирает, увидев его, и её глаза начинают наполняться слезами. — Ну... эй, только давай без этого. Пожалуйста, не плачь.       Харука всхлипывает, на секунду закрывая лицо ладонью, а затем делает глубокий вдох, пытаясь вернуть себе профессиональный вид, который, кажется, ей даётся с трудом.       — Прости, Тэхён-а... Прости. Я просто... — она резко оборачивается к санитарам, указывая на собаку. — Уведите его. Отведите в блок, накормите чем-нибудь вкусным.       Тэхён протягивает руку, передавая поводок одному из парней. Саку, почуяв неладное, упирается передними лапами в асфальт. Тэхён в последний раз наклоняется, быстро чмокает пса в лохматый лоб и резко отворачивается к забору. Смотреть назад он больше не будет — сил не осталось даже на короткий взгляд.       Он слышит за спиной скрежет когтей по асфальту и переходящий в жалобный лай. Пёс противится, извивается, и санитарам приходится подхватить его на руки вдвоём, чтобы унести в здание клиники.       Тэхён вжимается ладонями в проволочную перегородку забора. За спиной ещё слышны шёпоты и сдавленные всхлипы Харуки. Он делает пару шагов в сторону, не говоря ни слова, и притягивает девушку к себе.       — Эй, — Тэхён кладёт подбородок на макушку. — Соберись. Ты на смене, люди на тебя смотрят. Никаких слёз сейчас, помнишь? Сложи лицо в работоспособное.       Она резко отстраняется, кулак летит в грудь. Прямо в то место, где под рёбрами у него сейчас бьётся сердце.       — Ты идиот, Ким, — шепчет она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Законченный придурок. Как тебе вообще в голову пришло это всё?       Харука шаг назад, прижимает к груди папку с картотеками пациентов и обмахивает лицо, пытаясь отогнать жар. Тэхён молча лезет в карман, вынимает смятый пачечный прямоугольник и протягивает сигарету:       — Покурим?        Она молча берёт сигарету. Тэхён зажигает её, прикрывая огонёк ладонью от ветра. Потом оба поворачиваются к ограждению и смотрят на серую линию города, покрытую дымкой.       Харука делает глубокую затяжку, плечи у неё наконец‑то опускаются. Она стряхивает пепел и говорит, не отводя глаз от горизонта:       — Ты откуда? С самого утра здесь ошиваешься?       Говорить не хочется совершенно.       — В Сеуле был. На похоронах.       — Извини... — пауза после этого длится недолго. Она делает глубокий вдох и снова делает шаг ближе. — Но неужели нельзя было найти другого донора? Неужели нельзя было просто собрать деньги? Клиника, друзья, фонд — мы бы помогли, вытащили бы Минхо и без твоего… самопожертвования.       — Давай не будем возвращаться к этому, — Тэхён медленно выпускает дым, следит за струйкой. — Решение принято. Я дал слово.       Харука молчит. Она понимает, что бой бессмысленен. Через мгновение она уже спокойнее спрашивает:       — Ну... и как ты попутешествовал? Где носило тебя эти полгода? Что видел в той Японии?       — Не поверишь, — усмехается он, качая головой. Харука поворачивается к нему вопросительно, и он продолжает, глаза на линии крыш. — Там столько мест, где воздух другой, люди другие, запахи — какие‑то.        — Это я и так знаю.        — Нет. Ты не поняла. Знаешь, начинаешь по-настоящему любить жизнь, только когда понимаешь, насколько ты свободен в действиях. Когда наконец выбираешься из своего кабинета, садишься в машину и просто катишь туда, куда глаза глядят, — он делает паузу. — А ещё… я впервые в жизни влюбился. По-настоящему.       Харука морщит лоб, потом почти падает от смеха. Она округляет глаза и, давясь смесью хихиканья и удивления, переспрашивает:       — Ты? Ким Тэхён? И влюбился? Помню, на третьем курсе ты орал на всю столовую: «Привязанность — это кандалы для слабаков, я рождён быть свободным!» И ты ещё меня отшил тогда, — она изображает его тогдашний пафосный тон, и они оба смеются.       Внутри становится странно легко от этого воспоминания.       — Да, был такой спектакль, — признаётся он. — Оказывается, нашёлся человек, ради которого не жалко и «кандалы» надеть.       — Ого. Значит, смена обстановки реально вправляет мозги? И как ты отмазался перед своей благоверной, когда сваливал с концами?       — Перед «ней» оправдываться не пришлось. Оказалось, мы одинаково представляли наше совместное будущее.       Они курят в унисон, стоя плечом к плечу у бетонного парапета. Дым тает в воздухе, и Харука рассказывает, как оперировала собственную мать — руки тряслись, говорит, как никогда, — и как теперь её мать шлёт ей открытки из Тибета, жалуясь на высокогорную одышку и хваля местных монахов за мудрость. Разговор плавно скатывается к университетским байкам: про ту пересдачу анатомии, которая чуть не стоила Тэхёну выпуска, про то, как он однажды вынес полбутылки спирта из лаборантской «для научных целей», и про их общие пьяные ночи на крыше.        — А знаешь, — Тэхён стряхивает пепел, глядя на свои пальцы.       — Что?        — Когда сделаешь все операции. Когда убедишься, что Минхо окончательно задышал сам... Пиши заявление.       — Заявление?        — Увольняйся к чертям. Прямо с этой клиники. Забирай ключи от моей машины. И просто поезжай. Куда захочешь.       Харука издаёт недоверчивый смешок, поворачивая к нему раскрасневшееся от табака и слёз лицо.       — И что дальше? Буду жить в твоей развалюхе, питаться лапшой из минимаркетов и спать на заправках? — она пытается шутить, но в уголках её глаз снова блестит влага.       Тэхён зажимает фильтр зубами, освобождая руки. Он описывает в воздухе широкую дугу, обводя рукой панораму города, раскинувшуюся внизу.       — А дальше... — он чуть щурится. — Ты увидишь такие места, от которых дух захватывает. Найдёшь в этом всём какой-то свой, только тебе понятный смысл. Встретишь парня. Нормального. Влюбишься. И вот тогда, когда будете жить вместе, заведёте собаку. И она будет будить вас в шесть утра, прыгая прямо на живот. А вы будете по полчаса спорить, чья очередь идти выгуливать её под дождём.       Харука продолжает смеяться, утыкаясь носом в воротник своего халата. Тэхён разворачивается к ней, прерывая её смех.       — И проживёшь ты долго-долго. И счастливо-счастливо. За всех нас сразу. Поняла? Пообещай мне это сейчас. Прямо здесь.       — Какой же ты дурачок, Тэхён-а... — шепчет она, качая головой, слёзы наконец начинают стекать по её щекам. — Настоящий кретин.       — Ну, пообещай, — Тэхён не отводит взгляда, продолжая вопросительно приподнимать бровь, требуя ответа.       — Ладно, — Харука выпрямляется и смотрит ему в глаза. — Обещаю. Я уволюсь. И поеду к морю. И заведу собаку. И буду спорить из-за прогулок. Клянусь тебе, Тэхён.       Они докуривают в молчании, сбрасывая серый пепел в край мусорного бака. Харука теребит край своей медицинской папки, переминаясь с ноги на ногу, как будто хочет что-то сказать, но не знает, как начать. А потом, не выдержав, выдаёт:       — Документы на опекунство Минхо почти готовы. Юристы сейчас дожимают последние пункты по твоей доверенности. Я передала всё, что ты просил.       Тэхён делает глубокий вдох и выдыхает так шумно, что плечи сами собой опускаются. Воздух из груди уходит быстро, и на минуту в груди становится легче.       — То есть... — он чуть хмурится, медленно прищуривается. — Ты согласна? Правда заберёшь его?       — Документы почти на столе у главврача, — говорит она. — Как только Минхо поправится и его переведут из реанимации в обычную палату, он переедет ко мне. Официально. Насовсем.       Тэхён шепчет "спасибо" сначала один раз, затем снова и снова. Слова кажутся недостаточными, но он не может придумать других. Он не выдерживает и вдруг захватывает её в охапку. Объятие плотное, слишком сильное — у Харука дыхание перехватывает, ладони выталкивают воздух из грудной клетки.       — Перестань, — голос дрожит, срывается в хрип. — Хватит, Тэхён-а, отпусти. Иначе я прямо здесь снова разревусь, и меня не пустят в операционную с такими глазами.       Тэхён сам напряжён. Он отстраняется, но продолжает держать её за плечи, всматриваясь.       — Слушай, вы сможете переехать в наш дом, — он начинает быстро, рвётся словами. — Я его полностью выкупил, он большой, там сад есть, Минхо будет где гулять. И Саку там будет раздолье...       Харука мгновенно мотает головой, пряди волос липнут к влажной от слёз щеке.       — Нет. Даже не начинай. В моей квартире места хватит всем — и мне, и Минхо, и твоему неугомонному псу. Нам не нужны особняки. Нам нужно, чтобы ты... — она замолкает. — Просто не нужно.        — Я даже не знаю, как тебя благодарить. Это больше, чем я заслужил.       Харука смотрит на него так, что грудь у него сжимается опять. Она не выдерживает и сама бросается к нему, обхватывает за шею и прижимается всем телом. Пару секунд стоит, всхлипывает и после отступает на шаг. Старается не смотреть прямо в центр его лица, фокусируется чуть ниже, на шее.       — Я пойду, — бросает она, глотая слёзы. — Пойду сейчас, Тэхён. Иначе я... я просто вцеплюсь в твои плечи и не пущу тебя туда. Клянусь, я запру тебя в этом дворе, только бы ты остался.       Тяжело, но губах появляется облегчённая улыбка. Он слегка наклоняет голову и ловит её бегущий взгляд.       — Будь счастлива, Харука, — негромко это говорит. — Просто будь. Это всё, что мне нужно знать. И помоги Минхо в начале. Просто подтолкни его немного, дай опору, а дальше он сам справится.       Из девушки доносится захлёбывающийся всхлип. Она разворачивается и почти бегом идёт по асфальтовой дорожке к главному входу клиники.       Тэхён остаётся один. Он возвращается к мусорному баку у парапета, прислоняется бедром к бетону, ладони опираются на краешек ограждения. Он снова смотрит на Кванджу.        В конечном счёте жизнь похожа на старый кассетный плеер, который внезапно и по-злому зажевал плёнку на самом красивом моменте. Он рассматривает свои ладони. Руки до мозолей помнят оплётку руля, как липкая синяя гуашь пачкала костяшки пальцев, как тепло было на ощупь мокрых собачьих ушей, и как туго пульсировали вены на чужой шее. И он не жалеет. Ни об одной секунде, проведённой с ними.       Тэхён не злится на Чонгука. Злость требует энергии. А у него её осталось ровно на один глубокий вдох перед наркозом. Вместо неё в груди, прямо там, где его собственное сердце совершает свои отсчитанные толчки, разливается странно-неуместная благодарность.       Это кажется почти абсурдным, до смешного ироничным: парень, который сам не видел в своём существовании ничего, кроме греха и неизбежного финала, умудрился показать другому, что такое — быть живым. Чонгук, со своим вечным «мы — звери» и «нам нужно искупление», научил слушать радиопередачи с треском, видеть божественное в бликах солнца, замечать вкус в чём-то странном. Он был удивительным в своей поломанности, и Тэхён готов признать это снова и снова, даже сейчас, когда реальность вот-вот начнёт рассыпаться.       Если бы прямо сейчас ему дали шанс отмотать эту плёнку назад, к той самой прокуренной ночи у кафе, когда они впервые встретились, он бы не изменил ни единого кадра. Он бы снова провернул ключ в зажигании, снова позволил бы Чонгуку занять пассажирское сиденье и снова рванул бы в никуда, просто чтобы уехать. Разве что…       Разве что, он бы чуть чаще касался его плеча — просто так, чтобы проверить, не растворился ли Чонгук в дорожном тумане. Может быть, он не затыкал бы его каждый раз, когда тот начинал свои мрачные проповеди о грехе и вине, а слушал бы до самого конца, пытаясь понять, что именно его так беспокоит. И уж точно он не ждал бы этого солёного пляжа в Иватэ, чтобы наконец сказать «люблю». Он бы вшивал это слово в каждое «доброе утро», в каждую чашку кофе, в каждый поворот руля. Чтобы не осталось ни одного непроговоренного дюйма между ними, ни одной несказанной мысли.       Может быть… в той, следующей жизни, про которую Чонгук шептал, он так и сделает. 

Чон Чонгука не стало 4 октября 1997 года. Ким Тэхён пережил его лишь на десять суток.

Это был путь, который стоил того, чтобы его проехать, не так ли?