I Wanna Be Your

Добираться до дома под зонтом, уже не быстрым, а размеренным, усталым шагом, было несравненно лучше, чем если бы Соён пришлось бежать самой по мокрому асфальту и кое-как лавировать между лужами. Юци, шагая рядом и придерживая зонт, чтобы накрыть их обеих, почти не расспрашивала её о встрече с Мёнсо. Вместо этого Юци говорила сама — рассказывала о всяких мелочах, переменчиво перескакивая с темы на тему, заполняя тишину между ними уютным, почти домашним фоном: о соседке из квартиры напротив, которая бывала уж слишком навязчивой в своих попытках дружбы, о давней подруге из Пекина, с которой они поссорились ещё несколько лет назад и которая недавно неожиданно написала, пытаясь восстановить общение, о родителях, отношения с которыми сейчас были похожи на хрупкий лёд — вроде бы цел, но каждый шаг отдаётся трещиной. За последнее Соён зацепилась чуть явственнее, вынырнув на мгновение из своих мыслей. В её голосе прозвучало тихое участие. —Всё ещё не наладила с ними отношения?—поинтересовалась она, взглянув на Юци. —Нет,—тихо, почти в такт падающим каплям, ответила Юци, качая головой. Родители Юци были против её переезда из Пекина в Сеул с самого начала. Со слов самой девушки, они хотели, чтобы их дочь устраивала жизнь на родной земле, в привычном кругу, а не бросалась в неизвестность, туда, где её, по их твёрдому убеждению, ожидали лишь «сомнительные перспективы». Мать, как заведённая пластинка, твердила про семью, про надёжное будущее. «Нужно найти хорошего парня, создать семью, а не метаться из одной страны в другую», — эти фразы въелись в сознание, становясь ежедневным раздражителем. Она не общалась с дочерью с того самого дня отъезда, будто вычеркнув её из жизни. Отец тоже был против, но когда Юци проявила неожиданную для них всех твёрдость, он, мудрый и немного уставший, понял, что уговоры лишь отдалят её ещё больше, и смирился — молча, без одобрения, но и без скандала. Сначала было и вправду нелегко. Постоянные перебежки от одной подработки к другой, ночные смены в кафе, переводы технических текстов на изломанном до рассвета китайском. Да и сейчас, спустя время, настоящей стабильности она так и не обрела — почва под ногами всё ещё напоминала зыбкий песок. Отец временами, тайком от матери, пересылал ей деньги. Юци сначала упрямо отказывалась, принимая это за подачки, которые позже неизбежно используют как главный аргумент: «Продолжаешь сидеть на нашей шее даже после такого побега». Но в конце концов, измотанная бесконечными счетами и чувствуя, что гордость—плохая подушка для сна, она стала принимать помощь. Однако только в исключительных случаях, когда становилось совсем туго. Это было не капитуляцией, а перемирием с самой собой. —Я пыталась,—наконец продолжила Юци, глядя на темнеющий впереди силуэт их дома.—Вот только мать до сих пор не хочет со мной разговаривать. Даже голос в трубке для неё—слишком много. А отец... Ну... С ним дела обстоят получше. Он иногда спрашивает, тепло ли я одеваюсь и что ем. Обычные отцовские вещи. Они обогнали идущую впереди парочку, ютившуюся под одним маленьким зонтом, и наконец добрались до знакомого подъезда. Юци ловко закрыла зонт, пропустив Соён первой, а после, стряхнув капли на мокрый асфальт, зашла следом. В лифте пахло сыростью и слабыми духами соседки сверху. Кабина, позванивая, довольно быстро доехала до нужного этажа. Наконец оказавшись в квартире, Соён, сняв промокшие кроссовки и тяжёлую, отсыревшую кофту, первым делом направилась в свою комнату, чтобы скинуть с себя весь этот холодный, неприятный комок одежды. Юци же, поставив зонт в высокую керамическую подставку и с усилием стянув облепившие ноги сапоги, направилась в гостиную. Усталость приятно разливалась по мышцам. Мимолётно её взгляд скользнул по узкой щели в почти закрытой двери комнаты Соён, уловив на мгновение смутный силуэт подруги, снимающей прилипшую к телу футболку, оголяя изгибы талии и край лифа. Юци смущённо отвела глаза, почувствовав, как по щекам разливается тёплый румянец, а в голову лезут непристойные мысли. —Соберись, Сон Юци,—мысленно, но строго упрекнула она себя, устало опускаясь на мягкие подушки дивана.—Иначе твои взгляды уж точно не останутся незамеченными. И тогда объяснять будет нечего». Она потянулась рукой, чтобы нащупать на столике пульт от телевизора, но её пальцы вместо твёрдого прохладного пластика наткнулись на что-то мягкое, пушистое и тёплое. Юци вздрогнула, повернув голову. Рядом, чуть поодаль, свернувшись в идеальный тёплый комочек и совершенно слившись с серым пледом, лежала кошка. —Чонхи! — возмутилась Юци, но в голосе её не было ни капли злости. Она мягко похлопала кошку по боку, усеянному густой серой шерстью. — Ты когда-нибудь до смерти меня напугаешь своими внезапными появлениями. Можно хотя бы предупреждать о своём приближении? Мяукнуть, что ли? Чонхи лишь промурлыкала что-то глубокое и довольное в ответ, приоткрыв миндалевидные тёмно-зелёные глаза, в которых отразился свет торшера. Потом она медленно, с королевским видом перевернулась на другой бок, лениво помахивая пушистым хвостом, будто отмахиваясь от мирских забот. Юци не выдержала и мягко усмехнулась, проводя ладонью по шелковистой шёрстке и задерживаясь, чтобы почесать кошку за ушком. Чонхи ответила громким мурлыканьем. Чонхи была созданием ленивым и капризным — в общем, воплощением типичной кошачьей сущности. Но после своего появления в их доме обжилась она с поразительной быстротой, будто всегда здесь и жила. Девушка хорошо помнила, как она у них появилась... Это было в прошлом году, в середине весны, когда воздух уже потерял зимнюю колючесть, но ещё не приобрёл летней духоты. Они с Соён прогуливались по парку, пока ещё не совсем стемнело. Закат был в самом разгаре, окрашивая небо в почти что огненные тона: алый, персиковый, золотой. Чонхи они нашли у одной из скамеек, в стороне от главной аллеи. Кошечка — уже не беспомощный котёнок, но ещё и не взрослая, сформировавшаяся кошка — сидела в мятой картонной коробке. Наружу выглядывали лишь кончики серых ушей, а сама она съёжилась где-то на дне, подрагивая то ли от лёгкого дуновения ветерка, то ли от голода и страха. Юци до сих пор помнила то щемящее, жалобное «мяу», тонкое, как паутинка, которое она издала, когда Соён, присев на корточки, осторожно взяла её на руки. —Она совсем тощая, — прошептала тогда Соён, осторожно проводя пальцами по выпирающим рёбрам и худому боку. — Наверное, несколько дней даже крошки в рот не брала... Юци стояла рядом, почти вплотную к подруге, и смотрела на это дрожащее серое создание. Внутри проснулось что-то давнее, глубокое, почти детское — острое и бессильное сочувствие. В Пекине, в родительском доме, существовало незыблемое правило: ни под каким предлогом нельзя приносить домой животных. Какими бы беззащитными, голодными или несчастными они ни казались. Это было табу. Юци отчётливо помнила тот зимний день. Ей тогда было двенадцать. Найдя на улице, у мусорного бака, маленького, совсем заледеневшего котёнка, она закутала его в свой самый тёплый шерстяной шарф и принесла домой, надеясь на чудо. Мать тогда не просто отказала — она пришла в ярость от такой самонадеянности. Котёнка буквально выставили за порог, на тот же пронизывающий холод. Девочке пришлось нести его обратно, со слезами на глазах. Его тонкое, отчаянное, прерывистое мяуканье ещё много ночей звучало у неё в ушах, становясь звуком самой беспомощности. —Давай возьмём её с собой, — вдруг сказала Юци, и эти слова сорвались с её губ прежде, чем успел включиться внутренний цензор, все эти взрослые «но» и «если». Она сама удивилась этой спонтанности. Соён подняла на неё удивлённый, вопрошающий взгляд. —Что? —Давай возьмём её с собой, — повторила Юци уже твёрже, и в её голосе звучала не только просьба, но и решение, которое она, кажется, приняла много лет назад за ту плачущую девочку на зимней улице. Это был голос той девочки, которая наконец получила право голоса. Соён несколько секунд смотрела то на Юци, то на кошку в своих руках, думая о правильности этого решения. —Ладно, — наконец выдохнула Соён, и её лицо смягчила лёгкая улыбка. Она прижала кошку немного ближе к груди, согревая её. — Бери коробку. Понесём её в ней, а то она совсем замёрзла, дрожит вся. Юци лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств. Она сняла свой любимый вязаный кардиган с плеч и бережно постелила его внутрь коробки, чтобы утеплить жёсткое картонное дно. Они положили туда кошечку, и та, слабо мяукнув уже совсем другим, более спокойным голоском, свернулась в тугой клубочек, будто почувствовав, что опасность миновала. Уже дома, под мягким светом настольной лампы, они отогревали её, по капле выпаивая тёплое молоко, а потом накормили мягким кормом. Кошка ела жадно, но осторожно. —Как же мы её назовём? — задумчиво спросила Соён, когда кошка, насытившись и умывшись уже сама большими, старательными движениями, устроилась у неё на коленях, урча, как маленький моторчик. Юци на мгновение задумалась. Ей раньше не приходилось давать имя питомцам, ибо у неё их раньше и не было. А те, что приходили в голову, казались слишком примитивными или неподходящими. Имя Чонхи всплыло в голове само собой. Чонхи(천희)—"рождённая весной". Юци, конечно, не знала, когда именно эта малышка родилась, но учитывая, что до этого у неё не было имени, и они нашли её буквально на грани, её появление здесь могло считаться для самой кошечки своеобразным рождением вновь. —Может, Чонхи?—вдруг предложила она чуть неуверенно,—Сейчас ведь весна... Будет символично... Соён взглянула на Чонхи, лежащую на своих коленях, чуть задумчиво. —Чонхи,—повторила она для себя, почесав кошку за ушком. —Думаю, ей подходит. Да, Чонхи?—обратилась она уже к кошечке, и та одобрительно фыркнула, потеревшись носом о её ладонь. —Похоже, ей нравится новое имя,—улыбнулась Юци, погладив Чонхи по спине. Звук открывающейся двери вывел Юци из глубины воспоминаний. В гостиную вошла Соён, уже в сухих, мягких спортивных штанах и просторной футболке с выцветшим принтом. Её волосы, ещё влажные на кончиках, были собраны в небрежный пучок, с которого ещё стекали мелкие капли на шею. —Оживаю,—произнесла Соён, с облегчением выдыхая, и повалилась на диван рядом с Юци, так, что та инстинктивно приподняла ноги, чтобы уступить место. Диван мягко прогнулся, а Чонхи, почувствовав знакомое колебание, открыла один глаз, оценила ситуацию и, решив, что вторжение не представляет угрозы, снова погрузилась в полудрёму. —Очередной твой слезливый сериальчик?—усмехнулась Соён, лениво кивнув в сторону телевизора, который Юци всё же машинально включила для фона, прежде чем погрузиться в воспоминания. На экране мелькали кадры какой-то дорамы. —Чего это сразу «мой»?—фыркнула Юци, отшучиваясь, но внутри ловя себя на том, как близко теперь оказалась Соён. Всего пара сантиметров разделяла её колено от бедра подруги.—Может, я для культурного развития включила. Или для тебя. Чтобы разбудить в тебе хоть каплю сентиментальности. —К твоему сведению, такое кино меня не интересует,—парировала Соён, ещё больше откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу. Она повернула голову к Юци, и в уголках её глаз заплясали весёлые морщинки. Голос её звучал низко, чуть насмешливо, но беззлобно:—Это больше по твоей части. Ты же наша местная ценительница высоких чувств и надрыва. —Чонсо, с тобой совершенно невозможно спорить!—воскликнула Юци, делая вид, что возмущена, но не в силах сдержать улыбку. Она бросила в сторону Соён декоративную диванную подушку, та мягко приземлилась ей на колени.—Ты даже мёртвому надоешь своими суждениями. Могла бы и сделать вид, что тебе интересно мое духовное обогащение. —Слишком поздно делать вид,—Соён поймала подушку и прижала её к животу, обхватив её руками. Между ними на мгновение повисла тишина, лишь звуки работающего телевизора и мурчание Чонхи нарушали её и были единственным звуком. —Чай будешь? — тихо спросила Соён, наконец-то вставая с дивана, направляясь к кухне. — Я себе ромашковый делаю. —Да, спасибо, — кивнула Юци, поднявшись за ней следом. Они оказались на маленькой кухне рядом, в тесном, но уютном пространстве между столом и холодильником. Соён, стоя у раковины, ждала, когда закипит чайник. Юци, прислонившись к дверце холодильника, наблюдала, как пар начинает слабой струйкой вырываться из носика. —Кажется, дождь потихоньку утихает, — произнесла Соён, глядя в окно. —М-м, — промычала в ответ Юци. Но её глаза сейчас смотрели явно не в окно. Её взгляд невольно упал на Соён. На прядь влажных каштановых волос, прилипшую к её шее. На движение гортани, когда та сглотнула. На тонкую цепочку на запястье, блеснувшую при движении. Чайник резко и громко зашипел, выбросив клубы пара, заставив обеих вздрогнуть. Соён потянулась к нему, и в тот же момент Юци, решив помочь, шагнула вперёд. Их плечи мягко столкнулись в ограниченном пространстве. — Ой, прости. — Извини. Они сказали это одновременно и замерли. Расстояние между их лицами внезапно сократилось до сантиметров. Юци могла видеть мельчайшие детали: крошечные капельки влаги на ресницах Соён от пара, легкую рябь в её глазах, чуть приоткрытые губы. Пахло ромашкой, дождем с её кожи и чем-то ещё — чистым, тёплым, знакомым. Сердце Юци ударило где-то в горле громко и глухо. Соён тоже не отодвинулась сразу. Она замерла, и в её обычно уверенном взгляде промелькнула та самая неловкость, лёгкая растерянность человека, застигнутого врасплох собственной близостью. Она как будто тоже только сейчас осознала, как мало места между ними. Её взгляд скользнул по лицу Юци, остановившись на её губах, и так же быстро, с лёгким испугом, притупился. —Я... пожалуй, сама справлюсь, — тихо выдохнула Соён, её голос прозвучал чуть хрипло. Она отвернулась к чайнику, но движение было нерешительным, медленным. Юци отпрянула, будто обожглась, чувствуя, как жар разливается по всему лицу: щекам, ушам, шее. Её пальцы нервно сжали край собственной кофты. —Господи, она наверняка всё видела. Всё поняла, — пронеслось в голове Юци панической мыслью. —Да, конечно, — прозвучало её сдавленное согласие. Она сделала шаг назад, к двери, давая Соён пространство, которого внезапно стало слишком много. Соён налила воду в две кружки, и её руки, обычно такие точные, слегка дрожали. Она не смотрела на Юци. —Сахар? —Нет, спасибо,—ответила Юци из дверного проёма, уже чувствуя необходимость бегства. — Я... я, пожалуй, пойду в свою комнату. Устала. —Поняла. Спокойной ночи, — сказала Соён, всё ещё глядя в кружку, где плавали ромашки. —Спокойной ночи. Юци почти бегом ретировалась в безопасную темноту коридора, прижимая ладони к пылающим щекам. В ушах стоял гул, заглушающий тиканье часов. На кухне Соён осталась стоять неподвижно, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. Затем она медленно поднесла кружку к лицу, позволяя пару окутать его, словно пытаясь скрыть неясную дрожь на своих губах и странную, трепетную пустоту, внезапно образовавшуюся в груди на том месте, куда секунду назад мягко упиралось чужое плечо.