I Wanna Be Your

Тишина, установившаяся в квартире после их последнего разговора, не была ни мирной, ни комфортной. Она была густой, плотной, как тяжёлый занавес, и натянутой до звона в ушах. Юци и Соён двигались по замкнутым орбитам — кухня, ванная, свои комнаты — с расчётливой точностью планет, избегая не только столкновений, но и гравитационных полей взглядов. Тот спор о пасте стал последней искрой, вспыхнувшей и погасшей перед долгим, удушающим затишьем, где каждый звук — скрип половицы, щелчок замка — отдавался преувеличенно громко. Всё изменилось в пятницу вечером, когда привычное напряжение внезапно кристаллизовалось в новую, неожиданную форму. Соён получила сообщение от Мёнсо: «Нашёл твою старую куртку. Принести?» Она уже собралась напечатать короткое: «Выбрось», пальцы замерли над экраном. Но что-то остановило её. Не ностальгия — скорее, желание поставить жирную, окончательную точку. Чтобы не осталось даже таких ниточек-отговорок. «Хорошо,—написала она быстро.—Буду дома после семи». Она не сказала об этом Юци. Зачем? Это было её прошлое, её личный долг, который нужно было оплатить и закрыть счет. Судьба, однако, обожает ироничные переплетения. В тот же вечер у Юци с громким внутренним щелчком отказал ноутбук прямо за час до дедлайна по срочному переводу. Паника, холодная и липкая, пара бесплодных звонков знакомым, которые сейчас не могли предложить руку помощи,—и вот она, стиснув зубы, уже стучит костяшками пальцев в дверь комнаты Соён. —Войди,—донёсся из-за двери ровный, отстранённый голос. Юци толкнула дверь. Соён полулежала на кровати, прислонившись к изголовью, в руках—раскрытая книга. На ней были простые серые спортивные штаны и белая футболка, слегка помятая, волосы рассыпались по плечам тёмным, живым водопадом. В этом простом беспорядке она выглядела уязвимой и… пугающе красивой. Красивой не для посторонних глаз, а для тишины вечера, что делало эту красоту интимной и невыносимой. —Извини за беспокойство,—начала Юци, не переступая порог, словно он был чертой, проведённой мелом.—У меня сломался ноут. Нужно кое-что срочно сделать. Можно я… воспользуюсь твоим? На несколько часов. Всё нужное установлю сама. Соён отложила книгу, корешком вверх, и кивнула в сторону стола, где стоял её ноутбук. —Конечно. Пароль не меняла. —Спасибо,—пробормотала Юци, почти пробежав к столу. Ей хотелось поскорее утонуть в коде слов, раствориться в работе, лишь бы не чувствовать на себе тот пристальный, невидимый взгляд, который, как ей казалось, жжёт её спину. Она села, открыла ноутбук, запустила текстовый редактор. Соён сделала вид, что вернулась к чтению, но буквы на странице сливались в серые, бессмысленные строчки. Всё её существо было настроено на другой ритм—на тихий, отрывистый стук клавиш из угла комнаты. Так они и провели следующий час: одна—в кровати, укрывшись притворным чтением, другая—за столом, сгорбленная над экраном, но кожей ощущая каждое движение позади. Тишина между ними была живой, пульсирующей, как раскалённая проволока. И в самый пик этого молчания раздался звонок в дверь. Соён вздрогнула, будто её ударили током. Взгляд метнулся к часам. Семь пятнадцать. Мёнсо. —Это ко мне,—сказала она, поднимаясь. Голос прозвучал неестественно ровно.—Открою. Юци лишь кивнула, не отрываясь от экрана, хотя всё её внимание уже было приковано к коридору. Она уловила шаги, скрип открывающейся двери, приглушённый обмен репликами. Мужской голос. Низкий, бархатистый, знакомый по редким, доносившимся через стену телефонным разговорам. Мёнсо. «Прекрасно,—ядовито сверкнула мысль у Юци.—Идеальный момент для визитов бывших». Она пыталась впиться глазами в строки, но уши предательски ловили каждый звук из гостиной. —…просто ты забыла её в тот раз,—слышался мужской голос. — Решил вернуть. Выглядишь… хорошо, Соён. —Спасибо. Ты тоже.—Голос Соён был ровным, вежливым и в то же время стерильно холодным.—Можно было не беспокоиться за это. Мне она не столь важна. —Знаю. Но хотел увидеться. Поговорить. После нашего разговора в кафе… кое-что не даёт мне покоя. Пальцы Юци на мгновение замерли над клавиатурой. По телу пробежал холодок—то ли из-за открытого окна, откуда тянулся ветерок, то ли от внутреннего напряжения, нарастающего с каждой секундой, несмотря на то что она не присутствовала в их разговоре напрямую. — Мёнсо, мы всё обсудили. —В голосе Соён появилась лёгкая, но недвусмысленная сталь.—Нет смысла наступать на те же грабли второй раз. —Дело не в том. Дело… в том, как ты на меня смотрела тогда. Не было ненависти. Была… усталость. И ещё что-то. Мне показалось, или у тебя кто-то есть? На самом деле есть? Юци затаила дыхание. Сердце сорвалось с места, бешено заколотившись где-то в основании горла и висках. Она сидела спиной к открытой двери, но ей казалось, что она видит всё: узкую прихожую, фигуру Мёнсо в дверном проёме, выражение лица Соён. —Это не твоё дело,—отрезала Соён, и в её интонации впервые вспыхнуло раздражение, тонкая трещина в ледяном фасаде. —А если так? Если это из-за кого-то ты вдруг…—Мёнсо не договорил. Послышались чёткие шаги—он, видимо, сделал шаг вперёд, в сторону короткого коридора, откуда был виден свет из комнаты Соён и чёткий силуэт за столом.—Кто это у тебя? Юци почувствовала, как по спине пробежала ледяная волна мурашек. Она окаменела, стараясь не шелохнуться, изображая полную поглощённость работой, но на нервах это выходило хуже всего. —Это Юци, моя соседка по квартире,—быстро, почти резко произнесла Соён.—У неё сломался компьютер. Она работает. —Соседка,—протянул Мёнсо. В его голосе запрыгал неприятный, понимающий смешок.—Понятно. Удобно. Очень… близко. —Мёнсо,—голос Соён понизился до опасного, змеиного шёпота.—Не начинай. Уходи, пожалуйста. Но Мёнсо, кажется, уже набрал скорость. Ревность и уязвлённое самолюбие, копившиеся все эти дни, нашли наконец брешь. Он сказал громко, нарочито, бросая слова словно камни в открытую дверь комнаты: —Интересно, а это и есть твоя новая… «подруга»? Та самая, ради которой всё пошло под откос? Выглядит мило. Домашний уют, совместные вечера. Романтично, ничего не скажешь. Юци почувствовала как всё внутри на мгновение застыло. Волна стыда и ярости—за Соён, за себя, за этот грязный, вульгарный спектакль—накрыла её с головой. Соён не удостоила его ответом. Юци услышала лишь резкие, отрывистые шаги—Соён прошла к входной двери, её шаги отчеканивали каждый сантиметр паркета. —Всё, Мёнсо. До свидания. И куртку забери с собой. Мне она не нужна. Последовал звук открываемой и тут же захлопываемой двери. Громко. Физически ощутимо. Окончательно. Тишина, воцарившаяся после, была не просто отсутствием звука. Она была положительной, давящей субстанцией, заполнившей каждый угол. Юци сидела, уставившись в мерцающий экран, не видя ничего. Она слышала, как Соён медленно, почти тяжело, идёт обратно по коридору. Шаги замедлились и остановились прямо в дверном проёме. Юци обернулась. Соён стояла на пороге, опираясь ладонью о косяк, будто не в силах удержаться на ногах. Лицо её было мертвенно-бледным, губы сжаты в тонкую белую ниточку, а в широко раскрытых глазах бушевала целая буря — ярость, унижение, стыд и что-то глубоко ранимое, детское и беззащитное. —Извини,—прохрипела Соён, не отрывая от неё взгляда.—Ты всё слышала, да? Юци молча кивнула. Слова застряли где-то в груди. —Он—идиот. Конченый, самовлюблённый идиот,—прошептала Соён, закрывая глаза, как будто пытаясь стереть увиденное. Говорила она, казалось, не столько Юци, сколько в пустоту, самой себе.—И он не оставит это просто так. Он теперь будет уверен, что был прав. Что я променяла его на…—она резко оборвала себя, открыв глаза. Взгляд её стал жёстким, прямым, почти колючим.—На тебя. Юци медленно поднялась со стула. Ноги были ватными. —Соён…—её голос сорвался на первом же слоге.—Он же не знает… Он просто строит догадки. —А какая разница?—горько, беззвучно усмехнулась Соён.—Для него картина уже сложилась. И он завтра придёт снова. Будет выяснять, «как же так», «кто эта девчонка». Будет копаться в моей жизни, в нашей… Она не договорила, махнув рукой с таким беспомощным отчаянием, что Юци сделала шаг вперёд, почти неосознанно. —Мы можем просто не открывать. Или… я могу на день куда-нибудь уйти. —Не открывать? Уйти? — Соён засмеялась, и это был сухой, трескучий, совершенно безрадостный звук. — Это ничего не решит, Юци! Он будет названивать, стучать в дверь, слать сообщения. Он не успокоится, пока не получит свои «ответы»! А какие я могу ему дать, а? Какие, Юци?! Последняя фраза вырвалась криком, сорвавшимся с губ от полного бессилия. Соён отвернулась, вцепившись пальцами в собственные волосы, будто хотела вырвать их с корнем. Юци стояла, чувствуя, как старая, знакомая обида — на эту неопределённость, на свой собственный страх, на паутину молчания, что опутала их — начинает подниматься комком к горлу. Но сейчас было не до её обид. Сейчас на её глазах разбивалась Соён. —Давай… давай просто переждём,—тихо, почти по-детски предложила она.—Утром всё будет выглядеть иначе. Соён не ответила. Она просто стояла, спиной к Юци, и её плечи под тонкой тканью футболки слегка вздрагивали. На следующее утро Мёнсо действительно появился. Юци, услышав настойчивый звонок в дверь, замерла посреди своей комнаты, затаив дыхание. Она слышала, как Соён, после долгой, тягостной паузы, всё же пошла открывать. Голоса в прихожей сначала звучали приглушённо, но вскоре, перетекая в гостиную, набрали громкость и резкость. Юци не выдержала — она приоткрыла свою дверь на считанные сантиметры, превратившись в немого, невидимого свидетеля. —…просто хочу понять, Соён!—настаивал Мёнсо, и в его голосе слышалась не искренняя боль, а скорее, уязвлённая честь—право собственника на ответ.—Всё было нормально. А потом—раз,—и ты холодная стена. И эта… эта твоя соседка, которая вчера сидела у тебя в спальне в десять вечера. Это что, случайность? —Что тебе от меня нужно, Мёнсо?—голос Соён звучал измученно, но в нём, как стальной стержень, уже проступало раздражение.—Мы расстались. Точка. С кем я провожу время, где и когда — не твоя забота. —Моя, если это стало причиной!—он повысил голос, переходя в нападение.—Я имею право знать! Я тебе не какой-то прохожий, мы были вместе два года! — И что? Эти два года привели нас к пустоте, Мёнсо!—вспыхнула наконец Соён, и её голос зазвенел, как разбитое стекло.—Ты приезжал, мы разыгрывали идиллию, а потом ты уезжал, и я даже не скучала! Я ждала, когда закончится эта… эта обязательная программа! И дело не в Юци, не в какой-то другой девушке или парне! Дело в нас! В том, что между нами умерло задолго до того, как мы нашли в себе смелость это похоронить! —А эта Юци тут ни при чём?—язвительно, с подтекстом выдохнул Мёнсо.—Соседка. Которая всегда под рукой. Удобно, да? Даже выходить из дома не надо. Юци сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Это было унизительно. Невыносимо унизительно—быть предметом такого разговора. —Хватит,—сквозь стиснутые зубы процедила Соён.—Убирайся. Сейчас же. —Признайся, Соён!—он не унимался, его голос стал навязчивым, отравленным ревностью.—Признайся, что ты с ней. Что ты променяла меня на какую-то… девчонку. Хоть это будет честно! Тишина повисла на долю секунды—тяжёлая, решающая. А потом прозвучал голос Соён. Чёткий, ледяной, отточенный. Такой, какой Юци слышала её крайне редко. Голос человека, загнанного в угол и решившего разрубить узел, не глядя на последствия. —Ладно! Хочешь правды? Правда в том, что между мной и Юци ничего нет! Ничего! Она моя подруга и соседка, и всё! Никаких отношений, никаких поцелуев, никаких признаний! Ты доволен? Ты добился своего? Ты просто ищешь оправдание собственной вине в том, что мы развалились, но его нет! Мы развалились потому что мы—ты и я—были ошибкой с самого начала! И Юци здесь абсолютно ни при чём! Теперь убирайся из моего дома! Юци застыла у двери, словно её окатили жидким азотом. Каждое слово Соён вонзилось в неё, как отточенный клинок. «Ничего нет… Ничего… Абсолютно ни при чём…» Воздух вокруг словно выкачали. В ушах зашумело, а в груди разверзлась пустота—холодная, беззвёздная, всепоглощающая. Обида захлестнула с такой чудовищной силой, что перехватило дыхание. Всё это время—эти долгие, говорящие взгляды, это магнитное напряжение, тот почти-поцелуй на кухне, эта трепетная нежность во время готовки… Для Соён это было «ничего»? Просто дружеское участие? Горячие, предательские слёзы выступили на глазах. Юци грубо вытерла их тыльной стороной ладони. Нет. Она не позволит себе плакать. Не здесь. Не сейчас. Она услышала, как входная дверь громко захлопнулась. Юци распахнула свою дверь и вышла в коридор. Соён стояла посреди гостиной, спиной к ней, сгорбившись, обхватив себя за плечи руками, будто пытаясь удержать от распада. Её поза выражала такое абсолютное отчаяние, что гнев Юци на миг дрогнул. Но обида была сильнее, острее. —"Ничего нет",—тихо, но с убийственной чёткостью произнесла Юци. Соён резко обернулась, словно её хлестнули по щеке. Её глаза были воспалёнными, красными, лицо искажено гримасой боли и не до конца остывшей ярости. —Что?—хрипло выдохнула она. —Я сказала: "Ничего нет",— повторила Юци, делая шаг вперёд. Её голос дрожал, но не от страха, а от копившейся неделями боли.—Это твои слова, да? То, что между нами ничего нет. Соён смотрела на неё, и постепенно выражение шока на её лице стало сменяться чем-то другим — пониманием и новой, свежей волной раздражения. —Юци… это не то, что ты думаешь. Я просто… он довёл меня! Он не отставал! —И ты просто взяла и отрезала всё! Всё, что могло быть между нами! Обозвала это «ничем»! — голос Юци сорвался на крик, в котором звенели слёзы.—А что тогда было, Соён? А? Что это было, когда ты смотрела на меня так, будто хотела запомнить на ощупь? Когда ты учила меня готовить, и твои пальцы дрожали на моей руке? Когда ты стояла так близко на кухне, что я чувствовала тепло твоего дыхания на своей щеке? Это что, тоже «ничего»? Обычная дружеская забота? Соён отшатнулась, будто от физического толчка. Но её глаза вспыхнули ответным огнём. —А ты?—бросила она в ответ, делая шаг навстречу.—А что ты сделала, когда я подошла вплотную? Когда я спросила тебя о твоих мыслях? Ты убежала, Юци! Ты вырвалась и убежала, как испуганный заяц! Ты неделями смотрела на меня этими своими огромными глазами, полными… чего, Юци? Страха? Брезгливости? А потом, когда я, дура, набралась смелости спросить напрямую, ты сказала «не сейчас» и спряталась в своей норе! Так что не делай из меня монстра, который всё отрицает! Ты первая отпрянула! —Потому что я боялась!—выкрикнула Юци, и слёзы наконец хлынули по её щекам, горячие и безостановочные.—Я боялась, что ты посмотришь на меня с отвращением! Что ты скажешь, что это ненормально! Что ты отвернёшься, и я потеряю единственного близкого человека в этой чужой, холодной стране! Я была в панике, Соён! А ты… ты просто ждала, что я сделаю первый шаг? Что я, наивная идиотка, возьму на себя весь этот риск, всю ответственность? —Я ждала хоть какого-то знака!—крикнула Соён в ответ. Они стояли теперь так близко, что между ними не было места даже для воздуха, слёзы текли и по лицу Соён, смешиваясь с её гневом и облегчением.—Какого-то намёка, что я не одна в этом… в этом безумии! Что я не схожу с ума, когда думаю о тебе не как о подруге, а как о…—она захлебнулась, не в силах выговорить последнее слово. —Как о ком, Соён?—прошептала Юци, и её гнев вдруг растворился, осталась только всепоглощающая дрожь и жгучее желание услышать ответ.—Скажи. Как о ком? Соён смотрела на неё, её грудь тяжело вздымалась, срывая дыхание. Вся маска—холодность, сдержанность, усталая мудрость—рухнула, обнажив сырую, трепещущую, беззащитную правду. —Как о женщине, которую я хочу,—выдохнула она, и слова прозвучали тихо, но отчётливо, подобно приговору.—Которую я вижу каждый раз, стоит мне закрыть глаза. Чьи губы я запомнила по тому одному, украденному мигу на кухне. Которая сводит меня с ума своей неуверенностью, своей глупостью, своей поразительной, святой наивностью! Вот как, Юци! Я думаю о тебе так! И это сводит меня с ума, потому что я не знаю, как к этому подступиться! Потому что каждый раз, когда я пытаюсь, ты отшатываешься в страхе! И сегодня… сегодня этот идиот… я сказала то, что сказала, не потому что это правда, а потому что это была моя последняя, жалкая, отчаянная попытка защитить то крошечное, хрупкое «что-то», что могло когда-нибудь возникнуть между нами, от его грязных рук и грязных мыслей! Чтобы он не смел касаться этого даже в своём воображении! Она закончила, задыхаясь, слёзы текли по её лицу беспрерывно, смывая остатки макияжа и гордости. Она выглядела разбитой, опустошённой и невероятно, пугающе искренней. Юци стояла, оглушённая этим потоком откровения. Вся её обида испарилась, сгорела в пламени этого признания. Всё, что она слышала, было не отрицанием, а криком отчаяния. Криком любви, зажатой в тисках страха, условностей и глупого мужского тщеславия. —Соён…—её голос был едва слышен, хриплый от слёз. —Нет,—перебила её Соён, отчаянно мотая головой, отступая на шаг, как бы пытаясь взять свои слова назад.—Нет, ты не должна… Забудь. Забудь, что я сказала. Это… это была ошибка. Я не в себе. Я… Она не успела договорить. Юци закрыла расстояние между ними за одно мгновение. Она не думала, не взвешивала, не анализировала. Действовало только чистое, вырвавшееся на волю побуждение, потребность, наконец-то нашедшая выход. Она схватила Соён за лицо, ладони прижались к её горячим, мокрым от слёз щекам, и поцеловала её. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было похоже на столкновение—яростное, отчаянное, солёное от слёз и горькое от пережитых обид. Поцелуй, в котором сплелись вся накопленная тоска, весь страх, вся злость на себя, на него, на весь несправедливый мир—и всепоглощающая нежность, что уже не удерживалась ничем. Соён на мгновение замерла в шоке, тело напряглось. А потом—ответила. Ответила с такой же яростью, таким же отчаянием, вцепившись руками в складки одежды на боках Юци, притягивая её ближе, крепче, так близко, что между ними не оставалось места даже для тени. Это было не похоже на тот сон. Это было грубее, реальнее, отчаянней. Здесь не было плёночной дымки грёзы—было острое, шершавое ощущение реальности: тепло кожи под пальцами, солёный вкус слёз на губах, прерывистое, сбитое дыхание друг друга, смешивающееся в один тревожный ритм. Когда они наконец оторвались, чтобы судорожно глотнуть воздух, которого перестало хватать, их лбы всё ещё были прижаты друг к другу. Они дышали тяжело, неровно, глаза были закрыты. —Вот…—прошептала Юци, её опухшие, чувствительные губы дрожали.—Вот мой знак. Я не отшатываюсь. Не сейчас. Не когда ты смотришь на меня вот так. Не когда ты говоришь такие вещи. Соён медленно открыла глаза. Она смотрела на Юци широко раскрытыми, влажными глазами, в которых ещё плескались остатки слёз, но уже пробивалось что-то новое—изумление, вперемешку с облегчением. Её руки легли на талию Юци, и это движение было уже не в порыве, а осознанно. Их шубы вновь встретились в поцелуе. Уже более мягком, изучающем друг друга. Не разрывая поцелуя, они медленно направились к спальне, слегка спотыкаясь. Но сейчас они думали не о том как бы не упасть по пути. Их мысли были заняты только друг другом.