Три удара сердца

Гарри с силой плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь сбить жар, а затем схватил с крючка жесткое полотенце и начал остервенело тереть шею. Он тер до тех пор, пока кожа не пошла красными пятнами, но это мало помогало. Ему казалось, что если он приложит еще немного усилий, то сможет физически содрать этот невидимый, пульсирующий след, оставленный на сонной артерии длинными, прохладными пальцами. Он стоял перед зеркалом в пустой ванной комнате, тяжело опираясь обеими руками о край каменной раковины. Из зеркала на него смотрел бледный, осунувшийся подросток с лихорадочно блестящими глазами и взъерошенными влажными волосами. Будто бы кто-то чужой. «Это был просто страх», — упрямо, как мантру, заставлял себя повторять Гарри. Но мозг, словно издеваясь, безжалостно прокручивал недавнюю сцену кадр за кадром. Жесткий край дубового стола, впивающийся в поясницу и темные, безумные глаза Барти — это видение поселилось в его голове и отказывалось ее покидать. Гарри опустил полотенце, с ужасом глядя на собственные губы в отражении. Кого он пытается обмануть? Страх заставляет человека биться, вырываться, кричать или, в крайнем случае, впадать в спасительное оцепенение. Но он никак не может заставить твое дыхание прерываться в томительном, горячем ожидании. В ту секунду, когда Барти склонился к нему, когда его взгляд потемнел и тяжело опустился на губы Гарри… Гарри не отстранился. Хуже того — и от этого осознания внутренности сейчас скручивало болезненным узлом — он сам подался навстречу. Всего на долю дюйма. На один ничтожный, предательский миллиметр, но он это сделал. Вместо того, чтобы потянуться за палочкой, он ждал этого прикосновения. Он хотел его. Эта мысль ударила под дых сильнее любого заклинания. Он, Гарри Поттер, надежда магического мира, чуть не поцеловал Пожирателя Смерти. Человека, который носит на левом предплечье клеймо монстра, убившего его родителей. Мужчину, который шантажом заставил его молчать и который всего за пару минут до этого заставлял его пытать живое существо. Гарри судорожно вцепился в края раковины, чувствуя, как к горлу подкатывает физическая тошнота. «Это неправильно. Это ненормально. Это безумие», — билось в висках. Может, это последствия Круциатуса? Темная магия отравила его рассудок, спутала инстинкты, подменив естественное отвращение на эту больную, извращенную тягу? Да, должно быть, именно так. Барти Крауч-младший — сумасшедший фанатик и убийца. Он вторгся в его личное пространство с грацией голодного хищника, подавил своей аурой. Естественно, сердце колотилось, как бешеное. Это был животный инстинкт самосохранения! Тело просто реагировало на смертельную угрозу, парализованное адреналином, как кролик перед удавом. Гарри ненавидел Барти. Он отчаянно цеплялся за эту ненависть, как утопающий за обломок мачты. Ненавидел его ледяной расчет, ненавидел эту фанатичную преданность Волдеморту, ненавидел то, что этот человек методично, день за днем, выжигал в нем всё светлое и правильное. Но почему тогда, стоя в этой безопасной, стерильной ванной комнате, в окружении привычных школьных звуков, ему так отчаянно не хватало этого темного, пропитанного магией магнетизма? Почему мысль о том, что Барти отстранился первым, отзывалась в груди такой острой, унизительной обидой? — Хватит, — вслух, хрипло скомандовал себе Гарри. Звук собственного голоса, отразившийся от кафельных стен, немного отрезвил его. Нет, он не сойдет с ума. Это всего лишь ненависть и вынужденная сделка ради выживания. Гарри с силой плеснул в лицо холодной водой, смывая остатки паники и жар с щек. Он должен держать себя в руках. Снейп уже идет по их следу, расставляя ловушки, и любая слабость или потеря контроля может стать фатальной. *** Держать маску беззаботного школьника становилось всё труднее. Трещина между ним и друзьями неумолимо расползалась. Это случилось в библиотеке, спустя два дня после инцидента с Круциатусом. За окном мерзко моросил дождь, а внутри пахло старым пергаментом и воском. Гарри сидел, бездумно пялясь в учебник по Трансфигурации, но строчки сливались в сплошное серое пятно, а в голове упрямо звучал низкий, вибрирующий голос Барти. Напротив Рон с тихим, полным отчаяния стоном уронил голову на стол, едва не угодив носом в чернильницу. — Если я напишу, что у Юпитера есть тайный спутник под названием «Пожалуйста-поставьте-мне-Удовлетворительно», как думаете, профессор Синистра это оценит? — простонал он, массируя виски. — Я больше не могу смотреть на эти звездные карты. У меня в глазах уже созвездие Кентавра пляшет с созвездием Единорога. — Если бы ты не откладывал эссе на последний день, Рональд, то знал бы, что у Юпитера... — тут внезапно Гермиона взглянула на Гарри и осеклась. Она с глухим стуком закрыла свой увесистый фолиант и решительно отодвинула его в сторону. Рон, привыкший к долгим лекциям, удивленно приоткрыл один глаз. — Нам нужно поговорить, Гарри, — тон Гермионы не предвещал абсолютно ничего хорошего. Она перестала смотреть в свои конспекты, а ее карие глаза пытливо и жестко изучали лицо друга. — И в этот раз никакие отговорок про головную боль, шрам или усталость не принимаются. Гарри в одно мгновение внутренне подобрался. — О чем? — ровно спросил он. — О тебе, — Гермиона подалась вперед, переплетая пальцы. — Ты стал другим. Ты постоянно напряжен, словно ждешь, что из-за стеллажа выпрыгнет мантикора и вздрагиваешь от каждого шороха! А что происходит с твоей реакцией? Вчера на Заклинаниях Флитвик попросил нас отработать Щитовые чары на летящих подушках. А ты, вместо того, чтобы поставить щит, Гарри, ты будто рефлекторно отбил подушку каким-то жутким режущим сглазом! — Да уж, это было что-то с чем-то, — оживился Рон, забыв про свой Юпитер. — Ты же ее просто распотрошил! Профессор Флитвик чуть со стопки книг не свалился, а Парвати потом пол-урока выплевывала гусиный пух. Было, конечно, эпично, но... — Рон нахмурился, переводя взгляд с Гермионы на друга. — Подруга права. Ты сам не свой в последнее время, словно тебя бьет молния каждый вечер. Грюм тебя там проклятиями пытает, что ли? Гарри крепко сцепил зубы. Этот разговор рано или поздно должен был состояться. Ложь, уже заготовленная им же заранее, вертелась на языке, но от нее во рту оставался привкус пепла. — Никто не натирает вредноскопы четыре часа подряд, Гарри, — безапелляционно добавила Гермиона, сузив глаза. — Если только ты не пытаешься протереть в них дыру. Что на самом деле происходит на этих «отработках»? — Третье испытание — это верная смерть, Гермиона, — тихо, напряженно произнес Гарри. Он наклонился над столом, заставляя друзей сделать то же самое. — Вы же видели драконов и русалок. Что, по-вашему, они засунут в центр Лабиринта? Пушистого кролика-переростка? Грюм уверен, что в Третьем задании меня попытаются убить. По-настоящему убить. Кто-то за пределами школы, тот, кто и кинул мое имя в кубок. И он... он готовит меня. Гермиона побледнела, ее праведный гнев мгновенно сменился испугом. — Готовит? Заставляя полировать детекторы? — Это прикрытие для Снейпа и остальных, — Гарри понизил голос до едва уловимого шепота, краем глаза проверяя, не подслушивают ли их другие студенты в соседнем ряду. — В кабинете мы тренируемся. Грюм не церемонится со мной, он заставляет меня изучать боевую, жесткую магию. Ту, о которой Дамблдор не должен знать. Глаза Рона вдруг вспыхнули абсолютным восторгом. Он даже чуть не подпрыгнул на стуле. — Боевую магию?! — громким шепотом выпалил он. — Ты учишься сражаться как настоящий аврор? Мерлиновы подштанники, Гарри, это же потрясающе! А какие заклятия? Ты можешь сделать так, чтобы чья-нибудь селезенка превратилась в чайный сервиз? Малфой бы оценил! Почему ты молчал?! — Рональд Уизли, замолчи немедленно! — яростно зашипела Гермиона, наградив его увесистым пинком под столом. Рон ойкнул и потер голень. Она снова повернулась к Гарри, и в ее взгляд излучал истинное негодование. — Гарри, это незаконно! Аврор, даже бывший, не имеет права учить школьника, тем более несовершеннолетнего, запрещенным или опасным заклинаниям! А вдруг ты пострадаешь? Если об этом узнает Министерство или директор... — Директор не должен знать! — отрезал Гарри. В его голосе внезапно прорезался ледяной, стальной металл, интонация, невольно перенятая у Барти Крауча. Рон и Гермиона инстинктивно отшатнулись, словно их обдало холодом. Гарри тут же прикусил язык, смягчая взгляд, но отступать было некуда. — Вы не понимаете, — уже мягче, но всё так же непреклонно продолжил он. — Школьные правила и набор заклинаний четверокурсника никаким образом не спасут меня от того, кто бросил мое имя в Кубок. Если Грюма уволят, я останусь один на один в этом чертовом Лабиринте против того, что там прячут. Вы правда хотите, чтобы меня там прикончили из-за соблюдения устава? Гермиона отчаянно затрясла головой, ее кудри рассыпались по плечам. — Нет! Гарри, ты послушай себя! — она подалась вперед, перейдя на сдавленный, полный ужаса шепот. — Ты говоришь о боевых проклятиях. А если он учит тебя Темной магии? Она оставляет следы, она калечит разум того, кто ее применяет! Дамблдор сам бы давал тебе дополнительные уроки, если бы знал об угрозе, о том что это действительно необходимо... — Дамблдор сидел в пяти шагах от Кубка Огня и не смог помешать тому, кто закинул туда пергамент с моим именем! — слова вырвались у Гарри с пугающей, жестокой резкостью. Он увидел, как Гермиона вздрогнула от тона его голоса, но остановиться уже не мог. Скопившееся напряжение требовали выхода. — Директор не пойдет со мной в Лабиринт, как и никто другой не пойдет! С большой вероятностью я там столкнусь с чем-то, что жаждет моей смерти! — Мы можем написать Сириусу, — Гермиона упрямо вцепилась в край стола, ее костяшки побелели. Она отчаянно искала легальный выход. — Он знает, как защищаться. Он мракоборец... ну, почти. Он подскажет заклинания, именно безопасные заклинания! Внутри Гарри всё оборвалось. Имя крестного ударило по натянутым нервам, вызывая в памяти сырую пещеру, обезумевшего Крауча-старшего и безжалостную вспышку заклинания Обливиэйт. — Сириус в бегах, Гермиона! — зашипел Гарри, подавляя поднимающуюся, липкую панику. — Если мы втянем его в это, и если он узнает, что мне грозит реальная опасность, он примчится сюда и сразу попадет в лапы дементоров. Ты же прекрасно знаешь Сириуса! Разве ты готова рискнуть его душой ради моей чистой совести? Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли у нее в горле. Она оказалась загнана в угол его безжалостной логикой. Девушка беспомощно посмотрела на Рона, ища поддержки, но тот лишь хмуро пожал плечами. — Гарри дело говорит, Гермиона, — тихо произнес Рон, и вся его былая восторженность уступила место мрачной серьезности. — Как бы там ни было, Грюм — настоящий опытный аврор, и он лично ловил Пожирателей Смерти. Седрик, Крам, Флёр... они старше, и они знают гораздо больше заклинаний. Если Грозный Глаз считает, что стандартным набором заклинаний там не обойтись... я за Гарри. Я не хочу тащить его тело из этого чертового Лабиринта. Эта фраза повисла над столом тяжелым, невыносимым грузом. Гермиона долго смотрела на Гарри. В ее взгляде боролись обида, страх за него и удушающее беспокойство. Она прекрасно видела эти новые, резкие тени на его лице, микроскопические ожоги и синяки на костяшках пальцев, которые он безуспешно прятал под длинными рукавами мантии. Он выглядел измотанным, но пугающе жестким. — Хорошо, — наконец сломленным, дрожащим голосом произнесла она. Гермиона потянулась через стол и крепко сжала ледяные пальцы Гарри. Ее кожа была такой мягкой, заботливой и теплой — и это разительно контрастировало с властной, собственнической хваткой Пожирателя Смерти, от воспоминания о которой Гарри всё еще бросало в дрожь. — Мы сохраним твой секрет и не пойдем к директору. Гарри облегченно выдохнул, но Гермиона еще сильнее сжала его пальцы, впиваясь ногтями в его ладонь. — Но пообещай мне... — ее голос сорвался, — пообещай, Гарри, что бы профессор Грюм не вбивал в твою голову, ты не позволишь ему изменить тебя. Не стань тем, с чем мы боремся, Гарри. Ты светлый человек. Не дай ему погрузить тебя во тьму. Гарри смотрел в ее искренние, полные надежды карие глаза. В памяти непрошеным гостем вспыхнул образ изломанной на столе крысы, а следом вспомнился горячий шепот Барти в самое ухо и свой собственный, не поддающийся логике восторг от разрушительной мощи темного проклятия. Ни один светлый человек не тянется к убийце и не задыхается от желания шагнуть навстречу своей тьме. — Обещаю, Гермиона, — легко, даже слишком гладко солгал Гарри, мягко высвобождая свою руку. Рон ободряюще хлопнул его по плечу, возвращаясь к своему безнадежному эссе по астрономии, а Гермиона с глубоким вздохом открыла Трансфигурацию. И лишь где-то глубоко внутри Гарри всё сжалось в тугой ледяной узел от осознания того, что тот Гарри Поттер, которого она отчаянно просила сохранить, вряд ли еще существовал. *** Следующая неделя слилась для Гарри в одну бесконечную, изматывающую карусель из уроков, придирок Снейпа и вечерних визитов в кабинет ЗОТИ. Сделка оставалась в силе и тренировки продолжались с пугающей регулярностью, но нечто фундаментальное и незримое между ним и Пожирателем Смерти непоправимо сломалось. Или, наоборот, слишком уж обострилось. После того вечера с крысой Барти Крауч-младший возвел между ними глухую, непробиваемую стену из чистого льда. Очередной вечер четверга не стал исключением. — Ляцеро! — бросил Барти так буднично, словно просил передать соль за ужином. Он стоял на противоположном конце класса, даже не сменив позу. Незримые когти со свистом рассекли воздух, метя Гарри прямо в горло. Гриффиндорец едва успел упасть на колено, сдирая кожу. Заклинание с жутким скрежетом вырвало кусок камня из стены позади него, осыпав спину крошкой. — Дефодио! Экспульсо! — выплюнул Гарри, вскакивая на ноги и яростно бросая в ответ два проклятия подряд. Барти отбил обе вспышки одним ленивым, текучим движением левой руки, заставив лучи взорваться безопасным фейерверком под самым потолком. Он стоял, с идеально прямой спиной, с закатанными рукавами черной рубашки, и смотрел на Гарри с откровенным презрением. — И что это сейчас было? — ледяной голос Барти резанул слух. — Ты снова размахиваешь палочкой, как дирижер на утреннике, Поттер. Слишком широкий замах. — Я хотя бы попадаю в цель! — огрызнулся Гарри, тяжело дыша. — Твоя цель только что рассеяла твой удар голыми руками, — отрезал Крауч. — Твой стандартный щит лопнет от настоящей Темной магии, как гнилая тыква. Давай барьер на крови, как мы только что учили. Живо. И не давая Гарри ни секунды, чтобы собраться с мыслями, с конца палочки Пожирателя сорвался темно-синий луч, превратившийся в пульсирующий хлыст из концентрированной темной энергии. Гарри стиснул зубы, полоснул кончиком Остролиста по собственной ладони и, размазав выступившую кровь по древку, выкрикнул: — Эгис Квента! Перед ним вспыхнул вязкий багровый щит. Темный хлыст ударился о него с оглушительным шипением, брызнули искры, пахнущие паленой плотью. Щит выдержал, но сила удара оторвала Гарри от пола. Он рухнул на каменные плиты, глухо застонав. Ладонь горела от пореза. — Жалкое зрелище, — констатировал Барти. Шаги его ботинок гулко раздались в тишине кабинета, но он остановился на выверенном, безопасном расстоянии. — Щит нестабилен. Ты снова жалеешь себя. Отдал барьеру пару капель, чтобы, не дай Мерлин, не испачкать мантию? В реальном бою эта твоя скупость будет стоить тебе головы. Вставай! Гарри заметил, что больше не было никаких издевательских, обжигающих шепотков прямо на ухо, как и не было сводящих с ума захватов за подбородок. Барти двигался и говорил с пугающей эффективностью автоматизированного механизма, а Гарри был для него словно куском глины. И эта ледяная изоляция, которая должна была приносить облегчение, лишь скручивала внутренности удушающей злостью. — Я не жалею себя! — прорычал Гарри, с трудом поднимаясь и сплевывая на пол кровь из прокушенной губы. Ему до одури хотелось пробить эту ледяную броню и заставить эти бездонные глаза снова потемнеть. — Докажи, — равнодушно бросил Барти. — Атакуй. — Конфринго! Инкарцеро! — Гарри сорвался с места, переходя в агрессивное наступление. Веревки и взрывное заклятие слились в одну смазанную атаку. Барти скользнул в сторону с грацией призрака. Веревки с влажным шлепком ударились о пол, а взрыв разнес в щепки деревянную стойку. — Суффоко! — рявкнул Гарри, вкладывая в проклятие удушья всю свою накопившуюся обиду, весь яд от этого бесконечного отчуждения. Незримая удавка понеслась к горлу Барти. Но Пожиратель просто провел рукой перед своим лицом, рассеивая темную магию так, словно отгонял назойливую муху. — Истерика, — припечатал Барти, брезгливо скривив губы. — Твои удары грязные и воняют обидой, мальчишка. Да, злость — это топливо, но ты позволяешь ей управлять собой. Темная магия требует ледяного спокойствия и четкого намерения. А ты бьешь наугад, вкладывая ярость туда, где нужен холодный расчет. Осса Контундо! Гарри не успел выставить щит. Невидимый таран ударил его прямо в грудь. Раздался тошнотворный хруст — проклятие было брошено вполсилы, но этого хватило, чтобы сломать ребро. Гарри отшвырнуло к стене. Воздух со свистом выбило из легких, и он сполз на пол, задыхаясь от парализующей боли. Барти медленно подошел ближе. Гарри затаил дыхание, сквозь боль надеясь, что тот снова склонится над ним, нарушит личное пространство, покажет хоть каплю прежней одержимости. Но Барти остановился в двух шагах. — Ты потерял фокус, — холодно произнес он, глядя на корчащегося на полу гриффиндорца. В его темных глазах была лишь абсолютная, жестокая пустота. — Чего ты ждешь, Поттер? Что я похлопаю тебя по плечу и предложу лимонную дольку? — Пошел... ты... — прохрипел Гарри, судорожно сжимая бок. — Оставь свой подростковый бунт для Уизли, — Барти даже не моргнул. — В Лабиринте не будет зрителей. А Темному Лорду будет плевать на то, как сильно ты стараешься и на кого ты обижен. Если твой разум блуждает где-то еще, кроме цели перед тобой — ты уже мертв. На сегодня всё. Выпей костерост и убирайся. Барти бросил ему флакон с зельем, развернулся и пошел к своему столу, мгновенно потеряв к ученику всякий интерес. Гарри остался сидеть на холодном полу еще пару секунд. Он смотрел на прямую, широкую спину Барти, чувствуя, как в груди разрастается колючий, ядовитый шип. Каждый раз, когда Пожиратель вот так отстраненно вышвыривал его, Гарри было физически больно. Ему не хватало той жуткой, искрящейся химии, он скучал по безумию. Стиснув зубы и игнорируя пронзающую ребра боль, Гарри молча поднялся, подхватил сумку и вышел вон. Он всё глубже загонял эти пугающие мысли на задворки сознания, отрицая свои чувства с таким же остервенением, с каким впитывал темную магию своего палача. Идти в гриффиндорскую башню, где царила теплая, будничная атмосфера и витал запах сливочного пива, и где Гермиона сразу же заметит его бледность и сбитое дыхание, было выше его сил. Гарри свернул в противоположную сторону. Ему нужен был воздух и прохлада, чтобы заморозить тугой, болезненный ком, разрывающий грудную клетку. И сломанное ребро здесь было совершенно ни при чем. Ночная прохлада ударила в лицо, как только он выскользнул из замка через боковую дверь. Гарри тяжело брел по влажной траве, жадно глотая ртом весенний воздух. С каждым вдохом сломанная кость отзывалась тупой, горячей вспышкой боли, но Гарри почти садистски наслаждался ею. Эта боль была якорем. Она доказывала, что всё происходящее реально. Сам не замечая как, он пересек темные лужайки и остановился только тогда, когда перед ним стеной выросли черные, искореженные силуэты деревьев Запретного леса. Здесь, на границе непроглядной тьмы, вдали от чужих глаз, Гарри наконец позволил себе обессиленно привалиться спиной к шершавому стволу старого дуба и сползти по нему вниз. Он достал из сумки флакон Костероста, выданный Барти, сорвал зубами пробку и сделал обжигающий, мерзкий глоток. Бессильная злость медленно затапливала рассудок Гарри. «Твои удары воняют обидой». Слова Пожирателя ядовитым эхом пульсировали в висках. — Ненавижу, — прошептал Гарри в темноту леса, до побеления костяшек сжимая пустой флакон. — Ненавижу его. Но это была ложь. И от осознания этой лжи его трясло сильнее, чем от зелья, которое сейчас заставляло кость болезненно срастаться. Если он так ненавидит Барти Крауча-младшего, почему это ледяное, профессиональное равнодушие ранит его сильнее, чем Круцио? И он готов терпеть любые переломы и издевки, лишь бы Барти снова посмотрел на него тем самым взглядом? Взглядом человека, который хочет поглотить его без остатка. Гарри до одури скучал по запаху полыни. Скучал по прохладным пальцам на своей шее. По этой больной, искрящейся гравитации, которая стягивала их вместе в душном кабинете. Он отчаянно пытался найти этому рациональное объяснение. Что это: стокгольмский синдром? Или последствия стресса перед Турниром? Или же просто темная магия отравляет его разум, заставляя тянуться к источнику силы. Слово «любовь» было под абсолютным, строжайшим запретом. Гарри вырывал его из своих мыслей с жестокостью инквизитора. Любовь — это то, что чувствовала его мать, жертвуя собой. Любовь — это забота Гермионы и отчаянная преданность Сириуса. А то, что скручивало внутренности Гарри при мысли о Пожирателе Смерти, было болезнью. Черной, липкой смолой, отравляющей кровь. Но самым жутким было то, что Гарри не хотел лечиться, а хотел этой смолы, неистово тянулся к ней. Он хотел Барти. Гарри с глухим рычанием ударил кулаком по земле, сдирая кожу об корни. Его бесило собственное бессилие. Бесило то, что он превратился в жалкого, скулящего от нехватки внимания щенка. Барти прав — его магия слаба, потому что она завязана на эмоциях. Гарри пытался ударить его Суффоко, надеясь, что Барти оценит его злость, что он разозлится в ответ, что между ними снова вспыхнет искра. Он и правда отчаянно искал внимания. И Барти брезгливо отмахнулся от него. Отмахнулся от Избранного, как от назойливого насекомого, потому что Гарри был просто недостаточно хорош. — Эмоции делают удар грязным, — прошептал Гарри, повторяя слова своего палача. В груди, там, где только что срослось ребро, начало разливаться новое, пугающе холодное чувство. Нет, он больше не придет в этот кабинет в роли жертвы и не станет ждать, как побитая собака, когда хозяин сменит гнев на милость. Если Барти Крауч-младший уважает только силу, холодный расчет и ледяную пустоту — Гарри станет этой пустотой. Он вытащил из кармана свою палочку и посмотрел на нее в тусклом лунном свете. Тренировок с Пожирателем было недостаточно. Барти ломал его, но не давал времени закрепить результат, вечно оставляя Гарри на эмоциональном дне. Гарри перевел взгляд на черную чащу Запретного леса. Оттуда доносились шорохи, странное уханье и влажный хруст ломающихся веток. Там было полно тварей — мишеней, которым не страшно причинять вред. Мишеней, на которых можно оттачивать проклятия до тех пор, пока рука не перестанет дрожать, а разум не очистится от жалких отравляющих разум сомнений. Он должен научиться концентрировать свою магическую силу без присутствия Барти. Ему следует научиться вызывать те самые разученные проклятиях на одних лишь инстинктах, с той самой ледяной пустотой внутри. Гарри сжал палочку так крепко, что дерево скрипнуло. Он будет приходить сюда каждую ночь. Он будет тренироваться до изнеможения, втайне от всех, и на следующей тренировке, когда Барти попытается снова отшвырнуть его, как сломанную игрушку, Гарри ответит ему так, что сотрет это снисходительное равнодушие с его лица навсегда. Решившись, Гарри сделал глубокий вдох, позволяя сырому, прогнившему запаху Запретного леса заполнить легкие, и перешагнул невидимую черту, отделяющую безопасные лужайки Хогвартса от лесной тьмы. Его кроссовки бесшумно ступали по толстому слою прелых листьев. Он не стал зажигать Люмос — свет сделал бы его легкой мишенью. Вместо этого он позволил своим глазам привыкнуть к мраку, освещенному лишь тусклыми, пробивающимися сквозь густые кроны лучами луны. Лес вокруг жил своей зловещей жизнью: где-то ухнула сова, в кустах кто-то утробно чавкал, а над головой подозрительно шуршали ветки. Гарри прошел около полумили вглубь, чувствуя, как предвкушение медленно вытесняет ноющую боль в ребрах. Ему нужна была цель — живая, агрессивная и опасная. Внезапно волоски на затылке встали дыбом, а где-то сверху посыпалась сухая кора. Гарри резко отскочил в сторону за секунду до того, как на то место, где он только что стоял, с глухим стуком приземлилось нечто тяжелое и многоногое. Раздался мерзкий, щелкающий звук жвал. Из мрака на него смотрели восемь фасеточных глаз, отражающих лунный свет. Гарри сразу опознал в этой твари акромантула. Он был не такой огромный, как Арагог, но размером с крупного волка — вполне достаточно, чтобы перекусить человеку шею. А следом за ним с деревьев спустились еще двое. Твари зашипели, почуяв свежую кровь из плохо затянувшегося пореза на ладони Гарри. Страх — привычный, липкий страх — инстинктивно дернулся где-то в животе, а рука с палочкой взмыла вверх. — Редукто! — выкрикнул Гарри. Синий луч ударил в ближайшего паука, но тот оказался поразительно быстрым. Заклинание лишь скользнуло по жесткому волосатому панцирю, вырвав кусок хитина. Тварь завизжала от боли и бросилась на него. Гарри попятился, споткнувшись о выступающий корень. Сердце бешено заколотилось, к горлу подступила паника, смешанная с яростью на собственную неуклюжесть. «Истерика. Твои удары грязные и воняют обидой». Голос Барти прозвучал в голове так четко, словно Пожиратель Смерти стоял прямо за его спиной. Один из акромантулов прыгнул, широко распахнув жвала, с которых капал яд. Времени на раздумья не было. Гарри зажмурился на долю секунды, отсекая страх и обиду на отчуждение Барти. Он представил внутри себя черную, бездонную воронку и сбросил туда всё, Оставляя только намерение выжить и уничтожить. Гарри открыл глаза. Зелень в них потемнела, став почти черной. Он не стал поддаваться привычному желанию отступить. Вместо этого он шагнул навстречу летящей твари и сделал короткий, резкий взмах палочкой, вкладывая в него сконцентрированную силу. — Осса Контундо! Незримый кинжал врезался в акромантула прямо в воздухе. Звук был оглушительным — словно гигантский сапог растоптал сухую корзину. Панцирь твари смялся внутрь, лапы неестественно вывернулись. Паук рухнул к ногам Гарри бесформенной, дергающейся массой и затих. Двое оставшихся хищников замерли, очевидно почувствовав смену ауры своей жертвы. Второй паук с шипением выплюнул струю едкого яда, но Гарри не колебался больше ни мгновения. Он крепче сжал древко Остролиста, разрывая подсохшую рану на ладони. Свежая, горячая кровь скользнула по пальцам. — Эгис Квента! Багровый, пульсирующий щит вспыхнул перед ним без единого звука. Кислотный яд ударился о него и мгновенно испарился с ядовито-зеленым шипением, не оставив на магическом барьере ни царапины. В этот раз Гарри не отбросило назад, наоборот, он стоял неподвижно, как гранитная статуя, поддерживая щит своей кровью и ледяной волей. Третий паук попытался обойти его сбоку, чтобы ударить со спины. Гарри сбросил щит и плавно повернулся к нему. Он заставил себя отбросить жалость к изломанному животному и мысли о том, что бы на это сказала Гермиона. — Суффоко. Слово сорвалось с губ смертельным, ледяным шепотом и незримая удавка тут же захлестнулась вокруг мохнатой шеи акромантула. Гарри медленно поднял кончик палочки вверх. Гигантский паук оторвался от земли. Он бешено мотал восемью лапами в воздухе, пытаясь перерезать невидимую нить, его жвала беззвучно открывались и закрывались в поисках кислорода. Гарри чувствовал сопротивление чужой жизни на конце своей палочки — и чувствовал, как легко может ее оборвать. И правда, ему не нужно было злиться на паука. Ему нужно было просто захотеть, чтобы тот перестал дышать. Спустя долгую минуту судороги твари прекратились. Лапы безвольно повисли. Гарри опустил палочку, и мертвый акромантул с глухим стуком рухнул на прелые листья. Последний оставшийся паук, издав панический стрекот, бросился наутек, растворяясь в спасительной темноте леса. Гарри остался один на залитой лунным светом поляне, окруженный трупами монстров и тяжело дышал. Его ладонь была в крови, мантия изорвана, а сломанное ребро все еще пульсировало глухой, изматывающей болью. Но теперь уже он не чувствовал себя избитым. И, что удивило его самого, он не чувствовал себя монстром, которым так боялся стать. Он не чувствовал упоения тьмой или садистский восторг. Это была просто... тишина. Глухая, защитная пустота, в которой не было места панике. В чем Барти был точно прав, так это в том, что истерика убивает. Чтобы использовать эту магию и не позволить ей сожрать себя изнутри, нужно было отключать эмоции, превращая их в голый, прагматичный расчет. Темная магия не требовала от него становиться садистом или извергом, но требовала абсолютного контроля над собственным страхом и обидами. Гарри посмотрел на свои дрожащие от перенапряжения, перемазанные кровью пальцы. Ему стало не по себе от того, с какой пугающей легкостью он только что оборвал чужую жизнь, отгородившись от этого стеной равнодушия. Но отступать он не собирался. Он тяжело, прерывисто выдохнул и отер пот со лба чистым краем рукава. Он нашел свой ключ. Это была тяжелая, грязная ноша, но теперь он понял, как выживать и не быть лишь жалкой, беспомощной жертвой. И, что не менее важно... он понял, как будет вести себя на следующей тренировке. Барти больше не удастся отмахнуться от него, прикрываясь его «гриффиндорской слабостью» и сбитым фокусом. Гарри заставит Пожирателя Смерти снова посмотреть на себя как на человека, который научился играть по его жестоким правилам и не собирается ломаться. Гарри поймал себя на мысли, что уже наверняка было поздно и пора было возвращаться к замку. Адреналин медленно выветривался, оставляя после себя тупую, пульсирующую боль в сломанном ребре и странную, звенящую ясность в голове. Гарри бесшумно ступал по влажной траве, набросив мантию-невидимку, чтобы не попасться Филчу или кому-либо из преподавателей. Когда до спасительных дверей Хогвартса оставалось обогнуть лишь комплекс теплиц профессора Спраут, Гарри вдруг замер. Сквозь шум ночного ветра он уловил голоса. Он стянул капюшон мантии, прислушиваясь. У стены третьей теплицы, скрытой в густой тени, стояли три фигуры. — ...и что он о себе возомнил, твой Диггори? — раздался тягучий, издевательский голос Кассиуса Уоррингтона, шестикурсника со Слизерина. — Думает, раз он любимчик школы, то Турнир у него в кармане? — Оставь меня в покое, Кассиус, — второй голос, дрожащий и полный отчаяния, Гарри узнал мгновенно. Чжоу Чанг. — А то что? Побежишь жаловаться своему пуффендуйскому герою? — хмыкнул второй слизеринец, Монтегю, преграждая Чжоу путь к отступлению. — Да брось, Чанг. Мы просто хотим поболтать. Тебе же нравятся чемпионы. Гарри остановился. В груди шевельнулось давно забытое, почти засыпанное пеплом чувство. Чжоу. Девушка, при виде которой еще полгода назад у него потели ладони и сбивалось дыхание. Девушка, ради одного взгляда которой он был готов на глупости. «Вот оно, — с отчаянной надеждой подумал Гарри. — Вот то, что делает меня нормальным». Он заставил себя вспомнить то тепло, ту светлую, робкую симпатию, которую испытывал к ней перед Святочным балом. Он хотел снова почувствовать этот невинный трепет. Он отчаянно нуждался в нем прямо сейчас, чтобы доказать себе: он всё еще обычный подросток. Ему нравятся красивые девчонки, а не сумасшедшие Пожиратели Смерти с руками по локоть в крови. Гарри сбросил мантию-невидимку, комкая ее в карман, и шагнул из тени. — Проблемы? — его голос прозвучал в ночной тишине, заставив всех троих вздрогнуть. Слизеринцы резко обернулись. Чжоу испуганно ахнула, прижимая к груди сумку. Уоррингтон, узнав Поттера, сначала напрягся, но затем его губы растянулись в высокомерной усмешке. — О, смотрите-ка. Еще один чемпион пожаловал. Что, Поттер, решил поиграть в героя? Шел бы ты спать, пока... Он осекся на полуслове. Облако закрывшее луну, сдвинулось, и бледный свет упал на лицо Гарри. Гриффиндорец выглядел жутко. Его мантия была изорвана и перепачкана грязью, на щеке запеклась кровь от хлесткой ветки, а правая ладонь, сжимающая волшебную палочку, была покрыта свежими, багровыми подтеками. Раньше Гарри бы вспылил в подобной ситуации. Он начал бы кричать, угрожать, бросаться вперед с горячей ослепляющей яростью, пытаясь защитить девушку. Но не сейчас. Уроки Барти Крауча слишком глубоко въелись в его сознание. «Эмоции делают удар читаемым. Злость — это топливо, не позволяй ей управлять тобой». Гарри заставил себя подавить чувство гнева в зародыше. Внутри него раскинулась та самая ледяная, прагматичная пустота, с которой он только что оборвал жизнь акромантула. Он смотрел на двух старшекурсников как на досадные, глупые помехи. Монтегю инстинктивно дернулся к карману за палочкой. Гарри даже не повысил голоса. Его рука взметнулась вверх с пугающей, выверенной точностью. — Экспеллиармус, — произнес он холодно, почти беззвучно. В заклинании не было ни капли театральности и красный луч ударил Монтегю в грудь с такой мощью, что старшекурсника оторвало от земли и впечатало в стеклянную стену теплицы. Его палочка отлетела далеко в темноту. Уоррингтон замер, с ужасом глядя на своего стонущего приятеля, а затем перевел взгляд на четверокурсника. Гарри сделал медленный шаг вперед. В его зеленых глазах читалось глухое, угрожающее обещание. — Развернулись и ушли, — ровно произнес Гарри. — Оба. Что-то было пугающее в его взгляде и голосе, так как слизеринцам не нужно было повторять дважды. Уоррингтон рывком поднял Монтегю за мантию, и они, торопливо озираясь, почти бегом скрылись за углом замка, растворившись в ночи. Гарри опустил палочку и медленно повернулся к Чжоу. Она стояла у стены, всё ещё тяжело дыша, но страх перед слизеринцами в её глазах быстро сменился облегчением и искренним, теплым сочувствием. Гарри заставил себя выдохнуть, сознательно разрушая ту мертвую пустоту, которую он возвел внутри себя в Запретном лесу. Он отчаянно цеплялся за этот момент, как за спасательный круг. «Ну же, — мысленно приказал он себе, вглядываясь в её милое лицо, в темные волосы, блестящие в лунном свете. — Это Джоу. Девушка, которая тебе нравится. Девушка из нормального мира». — Ты в порядке? — спросил он, подходя ближе. Он приложил все усилия, чтобы его голос звучал мягко и заботливо — как у нормального парня, спасшего девчонку. — Да... да, благодаря тебе, — она сделала робкий шаг навстречу, и на ее щеках проступил легкий румянец. — Спасибо, Гарри. Ты так вовремя появился. Она осеклась. Её взгляд скользнул по его изорванной мантии и остановился на окровавленной ладони. — Гарри, ты ранен! Боже, что с тобой случилось? Она подошла вплотную, и Гарри уловил сладкий, цветочный запах ее духов. Чжоу торопливо достала из кармана мантии чистый носовой платок и осторожно, почти невесомо взяла Гарри за руку. Ее пальцы были теплыми, тонкими и слегка дрожали. Полгода назад от этого прикосновения у Гарри бы перехватило дыхание, а сердце забилось бы где-то в горле. Сейчас он стоял и отчаянно, всеми силами пытался заставить себя почувствовать этот трепет. Он сфокусировался на тепле ее кожи, на мягком свете луны, играющем в ее волосах. Он гнал прочь образ тонких, искривленных в насмешке губ и запах горькой полыни. «Это правильно, — твердил он себе, глядя, как Чжоу бережно перевязывает его ладонь. — Вот так и должно быть. Мягкость, забота и свет». — Я просто тренировался к третьему испытанию и немного увлекся, — произнес Гарри, выдавливая из себя виноватую, смущенную улыбку. Чжоу подняла на него глаза, и в них читалось искреннее восхищение пополам с тревогой. — Ты слишком много на себя берешь, Гарри. Тебе нужно беречь себя, — мягко сказала она, завязывая узелок на платке. Она не отпустила его руку сразу, задержав свои пальцы поверх его ладони. — Давай я провожу тебя? Тебе не стоит бродить одному в таком виде. Гарри глубоко вздохнул, впуская в легкие ее цветочный аромат, и решительно кивнул. — Да. Спасибо, Чжоу. Я буду рад. Они медленно пошли к замку. Гарри шел рядом с ней, намеренно подстраиваясь под ее неспешный шаг. Он слушал ее тихий голос — она рассказывала о том, как задержалась в библиотеке из-за эссе по Чарам, возмущалась поведением Уоррингтона и желала Гарри удачи в Турнире. Гарри отвечал, шутил, ловил ее робкие улыбки и чувствовал, как внутри медленно, но верно разгорается тепло. Иллюзия нормальности окутывала его, как уютное одеяло. Он всё ещё чувствовал ноющую боль в сломанном ребре, но сейчас она казалась просто досадной помехой. Они дошли до Большой лестницы, где их пути должны были разойтись. — Еще раз спасибо, Гарри, — Чжоу замялась на ступеньке, глядя на него снизу вверх. — И... если тебе когда-нибудь понадобится помощь с подготовкой, или просто захочется отвлечься... дай мне знать, хорошо? — Обязательно, — Гарри искренне, тепло улыбнулся ей. В этот момент он почти верил своим собственным словам. — Спокойной ночи, Чжоу. Он смотрел, как она поднимается по лестнице, и в его груди расцветало отчаянное, хрупкое чувство триумфа. У него получилось. Он смог переключиться. Он смог почувствовать симпатию к нормальной, хорошей девушке, и этот светлый момент почти полностью вытеснил мрак Запретного леса. Он — Гарри Поттер. Обычный парень, которому нравится Чжоу Чанг. И он ни за что не позволит какому-то безумному Пожирателю Смерти затянуть себя в пропасть. С этой мыслью Гарри направился в свою башню, держась за перевязанную цветочным платком руку, как за самый сильный оберег от надвигающейся тьмы.