Три удара сердца

Кабинет Защиты от Темных искусств был погружен в удушливый полумрак. Барти Крауч-младший сидел в своем кресле, небрежно закинув тяжелый ботинок Аластора Грюма на край столешницы. Очередной глоток Оборотного зелья — мерзкого, отдающего старой кожей и спиртом — привычно обжег горло, заставляя мышцы под чужим лицом болезненно скручиваться в спазме. Трансформация завершилась, но внутри всё еще пульсировало глухое, вибрирующее напряжение, оставшееся после их тренировки. Поттер ушел больше часа назад. Сломанное ребро должно было гнать его прямиком в спальню, к спасительному глотку Костероста и тяжелому, беспокойному сну. Барти лично позаботился о том, чтобы удар был достаточно сильным — не смертельным, но отрезвляющим. Мальчишка должен был усвоить урок. Барти медленно выдохнул, нашарил на столе Карту Мародеров, так удачно изъятую у самого же Поттера и небрежно коснулся ее кончиком палочки. Ему просто нужно было убедиться, что драгоценный сосуд Темного Лорда добрался до своей башни и не свернул шею на темных лестницах. Обычная перестраховка и ничего более. Тонкие чернильные линии разбежались по пожелтевшему пергаменту, вырисовывая лабиринты Хогвартса. Взгляд Барти — настоящий, темный и пронзительный — сразу метнулся к Гриффиндорской башне. Вот только… там оказалось пусто. Нет, в спальне четвертого курса мирно спали Уизли, Лонгботтом, Финниган и Томас. А вот Поттера там не было. Волшебный глаз Грюма угрожающе завертелся в глазнице, бешено сканируя коридоры, пока вдруг не замер на самом краю карты, у парадных дверей замка. Гарри Поттер и Чжоу Чанг. Две крошечные точки медленно двигались бок о бок. Возмутительно, невыносимо медленно, словно им некуда было спешить, словно у них впереди была вся ночь. Дыхание Барти на секунду сбилось. Пальцы, сжимавшие край пергамента, побелели. Тишину кабинета нарушил лишь тихий, мерзкий хруст сминаемой бумаги. Какого дьявола?! Мальчишка должен был сейчас корчиться от боли и задыхаться от унижения, злости и обиды, переваривая каждое жесткое слово, сказанное Барти в этом самом кабинете! Он должен был думать о нем, о своей слабости и о той тьме, что они делили пару часов назад на холодном каменном полу! А вместо этого Избранный гуляет под луной с когтевранской девчонкой?! Барти почувствовал, как где-то под ребрами, прямо под шрамами старого аврора, заворочался тугой, раскаленный ком. Это ощущалось как грязное, пошлое предательство. Поттер только что держал в руках сырую, разрушительную магию, он заглянул в бездну — и после этого побежал искать утешения в глупых улыбках не менее глупых сокурсниц? Как он смеет разменивать эту искрящуюся, опасную химию на какую-то пустышку?! «Он просто теряет фокус, — ледяным тоном мысленно осадил себя Барти. Его челюсти сжались так, что заныли зубы. — Девчонка его отвлекает и это прямая угроза плану». Что же, это оправдание прозвучало в его голове безупречно. Темный Лорд должен дождаться на кладбище воина. Жертву, до краев наполненную силой. Барти тратит часы, выжигая из этого сопляка все ненужное, заставляя его фокусироваться исключительно на выживании. Но если он заявится в Лабиринт с мыслями о девичьих вздохах… он угодит в первую же ловушку. Но тут же, следом за этой насквозь фальшивой, прагматичной логикой, в его сознание просочилась другая мысль. Мысль, от которой по позвоночнику скользнул липкий, иррациональный холод. Темный Лорд. Перед его взором, в конце лабиринта, возник сияющий в темноте Кубок, который его же собственными руками будет превращен в портал. Один жестокий пространственный рывок — и Избранный навсегда исчезнет с территории Хогвартса и из этого кабинета. Исчезнет из-под его, Барти, безраздельного контроля. А дальше — его ожидает кладбище в Литтл-Хэнглтоне. Барти закрыл глаза, почти физически ощутив удушливый запах сырой, взрытой земли и старого растрескавшегося камня. Кровь врага, плоть слуги, кость отца. Ритуал Возрождение Хозяина во всем его леденящем величии. И, наконец, финал. Истинная цель, ради которой всё это выстраивалось по кирпичику, ради которой Барти гнил заживо под Империусом. Высокий, холодный голос произнесет два слова. Воздух с треском разорвет слепящая, безжалостная зеленая вспышка. Барти слишком ясно, до тошнотворной, сводящей скулы судороги, увидел, как именно это произойдет. Как это упрямое, натренированное им тело сломается и с глухим, жалким стуком рухнет на мертвую траву. Как мгновенно, в одну ничтожную долю секунды, навсегда погаснет тот дикий, непокорный огонь в невозможных зеленых глазах. Вся та чистая, искрящаяся ярость и величественная темная магия, которую Барти так методично, восхищенно и жестоко высекал из мальчишки бессонными ночами, просто перестанет существовать, обратится в прах. В пустой, остывающий кусок плоти у ног Хозяина. Его личный, выстраданный шедевр будет стерт в ничто одним небрежным взмахом чужой палочки. Барти резко, судорожно втянул воздух, словно это ему самому только что сломали ребра. К горлу подкатила едкая тошнота, а левая рука инстинктивно дернулась к предплечью, где под рукавом пряталась Темная Метка. Он посвятил свою жизнь Хозяину. Он провел годы в Азкабане, он вытерпел годы Империуса под гнетом собственного отца ради этого момента. Смерть Поттера — это абсолютный триумф, это тот самый кульминационный момент возвращения Темного Лорда к власти. Это то, ради чего Барти живет и дышит. Так почему сейчас эта картина вызывает у него не фанатичный экстаз, а глухой, парализующий, животный ужас? Барти с грохотом отшвырнул кресло и вскочил на ноги. Он зашагал по кабинету, тяжело и неровно стукая деревянным протезом по каменным плитам. «Это просто жалось к собственному творению, — лихорадочно, почти в панике начал убеждать себя Пожиратель Смерти. Он провел дрожащей рукой по седым волосам Грюма. — Я выковал идеальный клинок и учу его выживать. Отдать его на растерзание... это просто обидно. Это же как сжечь великую картину ради минутного тепла!» Но оправдание работало слабо. Его трясло от одной только мысли, что этот дерзкий, яростный мальчишка, который только сегодня кричал на него и бросал проклятия, просто... достанется кому-то другому. Что Хозяин заберет его и уничтожит. Барти остановился у стола и оперся о него побелевшими костяшками пальцев и снова уставился на карту. Точки всё еще были вместе. Ужас перед грядущим финалом, в котором он сам себе боялся признаться, и обжигающая, слепая, грязная ревность к девчонке смешались в ядовитый, взрывоопасный коктейль. Избранный не достанется этой когтевранке. И он... он должен быть готов к встрече с Лордом. Настолько готов, чтобы не умереть в первую же секунду. Чтобы заставить даже Хозяина задуматься, прежде чем тот произнесет убивающее проклятие. Барти резко взмахнул палочкой, стирая карту в чистый пергамент. Он уставился на свои дрожащие пальцы. На левом предплечье, скрытой плотной тканью рукава, привычно пульсировала Темная Метка — компас всей его жизни, оплот его безумия, веры и цели. Но сейчас, этот компас впервые начал бешено вращаться, не указывая никуда. Барти не знал, что делать и это осознание пугало его до холодных мурашек. Он, блестящий стратег, сумевший обвести вокруг пальца самого Альбуса Дамблдора, стоял в темноте и абсолютно не понимал, как вести себя дальше. Что он скажет мальчишке на следующей тренировке? Если он продолжит только ломать его, обучая выживать во тьме, он лишь собственными руками заточит клинок, который Хозяин затем хладнокровно переломит пополам. Он сделает из Гарри идеальную жертву, подготовит его к смерти, от мысли о которой теперь сводило желудок. Но если он отступит? Если ослабит хватку и позволит Избранному сбежать, спрятаться за иллюзиями, держаться за ручки с когтевранскими девчонками и смотреть на мир своими наивными, зелеными глазами? Эта мысль мгновенно вызывала слепую, удушающую ярость. Нет, Барти физически не мог отпустить Поттера. Точно не после того, как почувствовал биение его пульса под своими пальцами, не после того, как увидел в нем свое собственное, темное отражение. Барти медленно осел обратно в кресло и закрыл лицо руками, с силой надавив на грубую, покрытую чужими шрамами кожу. Впервые за всю свою жизнь самый преданный слуга Темного Лорда сидел в абсолютном, парализующем тупике. Он оказался заперт между долгом перед Хозяином и своей собственной, больной одержимостью, и не имел ни малейшего понятия, как выбраться из этой абсолютно патовой ситуации. *** Кабинет Прорицаний на самой вершине Северной башни встретил студентов плотной, удушливой волной жара. В камине, несмотря на теплую весеннюю погоду, вовсю полыхал огонь, а в крупном медном чайнике кипел какой-то приторно-сладкий травяной сбор, от запаха которого неумолимо клонило в сон. В густом розовом полумраке ученики лениво развалились на бесформенных пуфах вокруг низких столиков, пытаясь изображать глубокое погружение в тайны мироздания. Гарри сидел, откинувшись на спинку кресла, и чувствовал себя на удивление легко. В его душе всё еще теплился тот крошечный, спасительный огонек после вчерашней спокойной прогулки с Чжоу. Под мантией тупой болью ныло срастающееся ребро — привет от заклинания Барти, — но сейчас даже эта боль казалась чем-то далеким, нереальным. Призраком из другого, темного мира, вход в который Гарри решил пока что запереть. — Гарри, послушай вот это, — заговорщицким шепотом позвал его Рон. Он с остервенением грыз кончик пера, склонившись над изрядно потрепанным «Дневником сновидений». — «В ночь на вторник мне приснилось, что я подавился собственным галстуком, пока убегал от стаи агрессивных, плотоядных флоббер-червей. А потом, когда я споткнулся, на меня упала Астрономическая башня». Рон поднял на Гарри полный надежды взгляд. — Я тут подумал, может, добавить, что из руин башни вылез Снейп и снял с моего трупа пятьдесят баллов? Для пущего трагизма. Я даже слезу могу пустить, когда буду зачитывать. — Оставь как есть, флоббер-черви и так тянут на «Превосходно», — тихо фыркнул Гарри, подтягивая к себе чашку с мутной, остывшей гущей. За соседним столиком тоже кипела работа. Симус Финниган, не моргая и почти не дыша, пялился в глубину своего хрустального шара. Он сидел так близко к стеклу, что его нос почти касался поверхности, а глаза уже начали слезиться от напряжения. — Клянусь Мерлином, я что-то вижу! — вдруг возбужденно, сорвавшимся голосом зашипел он, цепляясь за край стола. — Это темная, зловещая масса... Она движется! Боже милостивый, это Снейп! И он... он моет голову шампунем! Всё, ребята, собирайте вещи, это точно предвестник Апокалипсиса. — Это просто искаженное отражение твоего собственного локтя, идиот, — философски заметил Дин Томас. Он даже не поднял взгляда от пергамента, на котором вместо гороскопа старательно дорисовывал эмблему «Вест Хэм Юнайтед». Справа от них раздался слаженный, полный трагизма театральный вздох. Лаванда Браун и Парвати Патил, почти соприкасаясь головами, с придыханием изучали раскрытую ладонь Невилла Лонгботтома. Невилл сидел ни жив ни мертв, втянув голову в плечи. — О, Невилл... — замогильным, полным скорби голосом произнесла Лаванда, водя наманикюренным ногтем по линиям на его руке. — Это ужасно. Твоя линия Судьбы резко обрывается и пересекается с линией Страданий! — Точно! — с энтузиазмом подхватила Парвати, округлив глаза. — И над всем этим довлеет аура Дерева! Остерегайся деревянных предметов сегодня, Невилл! Дерево принесет тебе боль, унижение и внезапную потерю! Невилл, и без того бледный, как мел, нервно дернулся от этих слов. Его дрогнувший локоть зацепил фарфоровую чашку с остатками заварки. Та с громким, жалобным звоном слетела со столика, разлетевшись вдребезги о каменный пол и щедро забрызгав мантию Симуса. — Я так и знал, — обреченно выдохнул Невилл, с тоской глядя на осколки. — Внезапная потеря — это баллы факультета. А деревянный предмет, который несет мне боль и унижение — это трость моей бабушки, когда она узнает, что я опять провалил Зелья. Класс накрыла волна приглушенного, искреннего смеха. Даже Дин оторвался от своего рисунка, чтобы похлопать готового провалиться сквозь землю Невилла по плечу. Гарри смотрел на друзей, и широкая, теплая улыбка сама собой появилась на его лице. Он вдыхал запах дурацких непальских благовоний, слушал возмущенное шипение Симуса, пытающегося отчистить мантию от чая, и чувствовал, как сжимавший его сердце ледяной обруч окончательно лопается. И Гарри отчаянно, всем своим существом хотел остаться именно в этом мире. Но этому не суждено было случиться. Он потянулся за своей чашкой, собираясь пошутить над Роном, но в этот момент из-за тяжелых бархатных портьер плавно выплыла профессор Трелони. Ее огромные очки-лупы сверкали в полумраке, а многочисленные бусы тихо позвякивали при каждом шаге. Она безошибочно направилась к столику Гарри. — Ах, мой бедный мальчик... — начала она привычным трагически-театральным тоном. — Твоя аура сегодня особенно черна. Я вижу тени... Гарри привычно закатил глаза. Но внезапно Трелони осеклась. Ее рот остался приоткрытым, но звук исчез. Глаза за огромными линзами резко закатились, оставляя видимыми лишь жуткие, подергивающиеся белки. Тело профессора обмякло, а затем мгновенно напряглось, как натянутая струна. Класс разом стих. Когда Трелони заговорила снова, это был не ее обычный голос. Он стал низким, хриплым, вибрирующим. — Сосуд до краев наполнен тьмой, но яд в нем или спасение — решит лишь первый глоток... — монотонно произнесла она, глядя прямо сквозь Гарри. — Слепой жрец и его непокорная жертва замерли на распутье, где старые клятвы гниют, а новые — пишутся кровью... Гарри почувствовал, как кровь в жилах превратилась в лед. — Один путь ведет к покорному пеплу у ног истинного Хозяина. Там ждет венец из терна и забвение... — Трелони медленно подняла костлявую руку, и ее палец, дрожа, указал на грудь Гарри. — Другой же путь — к гибели самого жреца. Если зверь сорвется с цепи, он растерзает того, кто привел его на алтарь... Она подалась вперед, и ее голос упал до едва слышного шипения: — Но если жрец не поднимет нож... если он выберет шедевр вместо бога... они оба сгорят в одном черном пламени. Две тени сплелись в одну. И лишь их выбор решит, кто из них переживет грядущую ночь. Воздух в классе стал тяжелым, как свинец. Внезапно Трелони резко моргнула. Ее тело дернулось. Она непонимающе оглядела застывших, побелевших студентов. — Ох, простите, дети, — ее голос снова стал привычно писклявым. — Кажется, я на секунду задремала... На чем мы остановились? Ах да, мистер Поттер, вам грозит ужасная опасность от воды на следующей неделе. Класс синхронно выдохнул. Послышались нервные смешки. — Ну, Гарри, — Рон хлопнул его по плечу, пытаясь свести всё к шутке, хотя сам был немного бледным. — Опять ты умираешь. Похоже, в этот раз употребляемая ею дурь оказалась особенно крепкой. И кто-то тебя еще и сожрать должен. Запишу-ка я это себе в дневник, звучит на «Превосходно». Все вокруг снова зашептались, со смешком возвращаясь к своим глупым гаданиям и остывшему чаю. Рон уже с энтузиазмом вычеркивал флоббер-червей, заменяя их на гигантских плотоядных мантикор. Шум болтовни, звон фарфора, скрип перьев по пергаменту — всё это внезапно отдалилось, стало глухим и искаженным, словно Гарри резко погрузили на дно темного глубокого колодца. Теперь ему уже стало не до смеха, вопреки всем сомнениям, это пророчество было настоящим. Он сидел абсолютно неподвижно, невидящим взглядом уставившись в тетрадь. Под мантией по спине скользнул липкий, ледяной пот, намертво сковывая легкие так, что стало трудно дышать. «Слепой жрец и его жертва... если он выберет шедевр вместо бога...» Слова пророчества пульсировали в висках в такт бешено колотящемуся сердцу, отдаваясь в ушах набатным звоном. Иллюзия обыденности, которую он так отчаянно и бережно выстраивал со вчерашнего вечера, в которую он почти поверил всего пару минут назад, рассыпалась в прах, как горстка серого пепла на ветру. В тот краткий, леденящий душу миг сквозь эту нелепую, увешанную стекляшками женщину говорила сама судьба. И она говорила о нем и о Барти. Гарри судорожно сглотнул, чувствуя во рту металлический привкус. «Если зверь сорвется с цепи...». Значит, эта темная магия, которую Пожиратель Смерти так методично и жестоко вытаскивал из него на каменном полу кабинета, действительно пустила корни. Он больше не был беззащитным, покорным агнцем на заклание. Он все же стал оружием, опасным зверем, способным перегрызть глотку собственному мучителю. А Барти... Барти оказался тем самым слепым жрецом, замершим на краю пропасти. И исход их больной, извращенной связи теперь зависел от невозможного: отдаст ли фанатик свой выкованный в муках «шедевр» на растерзание Волдеморту, или они оба предпочтут сгореть в одном огне. Гарри медленно поднял взгляд и оглядел кабинет. Рон что-то увлеченно рассказывал Дину, размахивая исписанным пергаментом, а Лаванда звонко смеялась над очередной шуткой Симуса. Они ничего не поняли. Что ж, это определенно было к лучшему. Гарри отпустил край стола, чувствуя, как дрожат пальцы. Их личная «ночь» уже наступила. И теперь ему нужно было как можно быстрее понять, как сделать так, чтобы это предсказанное черное пламя не сожрало его целиком. Гарри вылетел из душного кабинета Прорицаний одним из первых, чуть не сбив с ног плетущегося Невилла. Ему нужен был воздух. Срочно. Ледяной, колючий сквозняк северных коридоров замка немного остудил горящее лицо, но слова Трелони продолжали стучать в висках ядовитым пульсом. «...растерзает того, кто привел его на алтарь». — Гарри? Он вздрогнул и поднял голову. У широкого подоконника стояла Чжоу. Она прижимала к груди стопку учебников, а в её темных глазах читалась искренняя тревога. — С тобой всё хорошо? — она сделала шаг навстречу. — Ты бледный. Гарри судорожно выдохнул, заставляя себя разжать кулаки. — Да. В порядке, — он попытался усмехнуться. Вышло криво. — Просто Трелони снова в красках расписала мою кончину. Ничего нового. Чжоу тихо фыркнула, хотя тревога из её взгляда никуда не делась. Она чуть переступила с ноги на ногу, явно собираясь с мыслями. — Слушай... В эти выходные будет поход в Хогсмид. И я подумала... — на её щеках проступил легкий румянец. — Если ты не по уши завален подготовкой к Турниру... мы могли бы выпить сливочного пива вместе. Гарри замер. Хогсмид, шумная таверна, запах корицы и дерева, смех за соседними столиками. Обыденность сама плыла ему в руки, предлагая укрытие от безумия, в которое его затягивал Барти. А Чжоу… она замечательная, так что почему бы и нет? — Я... да, — Гарри почувствовал, как напряженные плечи наконец опускаются. — Да, Чжоу. С удовольствием. Её лицо мгновенно просияло. — Отлично! А, подожди, — она торопливо засунула свободную руку в карман мантии. — Чуть не забыла. Вот. Она протянула ему небольшой бумажный пакетик, перевязанный дурацкой серебряной ленточкой. — Засахаренные ананасы. Ребята из команды говорят, здорово помогает от стресса, а тебе сейчас... Вспышка красного света ударила из-за угла без единого звука. Заклинание хлестнуло по рукам Чжоу с такой силой, что пакетик вырвало из её пальцев. Он с влажным, жалким стуком впечатался в каменную стену и разорвался. Липкие куски сахара и фруктов брызнули во все стороны, пачкая пол и гобелен. Чжоу вскрикнула, выронив книги. Гарри инстинктивно дернулся вперед, заслоняя её собой и выхватывая палочку. Ритмичный, тяжелый стук дерева о камень разнесся по коридору. Из-за угла, сжимая в узловатых пальцах палочку, вырулил Аластор Грюм. Его волшебный глаз бешено вращался, сканируя пустые ниши, а изувеченное шрамами лицо перекосило от бешенства. — ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ! — рявкнул он так, что с ближайшего портрета сбежал нарисованный рыцарь. — Вы что творите?! — Гарри почти сорвался на крик, не опуская палочку. Грюм проигнорировал его. Он тяжело прохромал вперед и ткнул кончиком палочки в растоптанные сладости. — Что это такое, Поттер? Берете еду из рук кого попало? Ваш инстинкт самосохранения окончательно атрофировался?! — Это просто ананасы! — пискнула Чжоу из-за спины Гарри. Её трясло. — Ананасы? — голос Грюма упал до зловещего, ядовитого шипения. Он навис над ними, как скала. — Вы хоть представляете, мисс Чанг, сколько капель приворотного зелья можно вколоть в один такой кусок? А сколько Яда Акромантула? Или, может, вы пропитали сахар Сывороткой Правды, чтобы выведать у Чемпиона стратегию на Турнир для своего дружка Диггори?! — Профессор, вы спятили, она бы никогда... — процедил Гарри, чувствуя, как внутри разгорается настоящая ярость. — Закройте рот, Поттер! — рявкнул старый аврор. Магический глаз остановился, намертво вперившись в Гарри. А вот настоящий, темный глаз «Грюма» сузился. В нем не читалось ни капли профессиональной тревоги за Чемпиона. Гарри стиснул зубы. До него дошло. Барти слышал весь разговор и безопасность здесь была абсолютно ни при чем. «Грюм» резко развернулся к побелевшей когтевранке. — Тридцать баллов с Когтеврана. За вопиющую халатность и распространение непроверенных субстанций. А теперь исчезните с моих глаз, мисс Чанг, пока я не отправил вас в кабинет Филча на отработки до конца семестра. Чжоу не стала спорить. Она бросила на Гарри короткий, извиняющийся взгляд, дрожащими руками подхватила с пола пару учебников и почти бегом бросилась прочь по коридору. Гарри смотрел на раздавленные ананасы. От запаха жженого сахара почему-то тошнило. Спасательный круг не просто уплыл — Барти только что методично, с садистским удовольствием разрубил его на куски и прикрылся паранойей аврора, к которой никто не смел бы придраться. — Идем, Поттер, — бросил Грюм. В его хриплом голосе отчетливо скользнула сырая, колючая удовлетворенность. — В мой кабинет. Живо. Он развернулся и захромал прочь. Гарри несколько секунд стоял неподвижно. Но страха он больше не испытывал, вместо него было почти осязаемое предвкушение драки. Он перехватил палочку поудобнее и шагнул вслед за Пожирателем. Гарри вошел в кабинет Защиты от Темных Искусств вслед за лже Грюмом, и тяжелая дубовая дверь с глухим, зловещим стуком захлопнулась за его спиной. Барти не стал терять ни секунды времени, он резко взмахнул палочкой, и замки с запирающими чарами щелкнули один за другим. Комната оказалась намертво отрезана от остального замка. «Аластор» медленно повернулся к Гарри и уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но его лицо вдруг болезненно исказилось. Действие Оборотного зелья закончилось, похоже Барти в порыве ярости даже забыл сделать очередной глоток из фляжки. Кожа старого аврора пошла буграми, словно кипящий воск, а шрамы начали втягиваться и сглаживаться. Спустя несколько секунд мучительной трансформации перед Гарри стоял Барти Крауч-младший в своем настоящем обличии. В его карих, лихорадочно блестящих глазах плескалось такое бешенство, что воздух в кабинете, казалось, начал искрить. — Засахаренные ананасы и прогулка в Хогсмиде, Поттер? — голос Барти вибрировал от едва сдерживаемой ярости. Он брезгливо скривился, словно у него во рту была желчь. — Ты, должно быть, издеваешься надо мной. Гарри крепче сжал палочку, не отводя взгляда. — Я не обязан отчитываться перед тобой за свои выходные. — Не обязан? — Барти издал сухой, лающий смешок. Он отшвырнул ногой откатившийся глаз Грюма и сделал медленный шаг вперед. — Я заставлял тебя глотать собственную кровь на этом самом полу, чтобы ты научился выживать во тьме! А ты... стоит мне отвернуться, как ты бежишь прятаться за юбку когтевранки ради сливочного пива! — Она нормальная! — с вызовом бросил Гарри. Внутри него уже закипал ярость. — И она не пытается сделать из меня монстра! — Нормальная? — Барти рассмеялся, но звук был жутким, сухим и полным яда. — Этой твоей «нормальной» девчонке нужен Герой, Мальчик-Который-Выжил — светлый, непорочный и безопасный. Она понятия не имеет, что на самом деле прячется под твоей кожей, Поттер. Барти сделал еще шаг, склонив голову набок, его глаза хищно блестели. — Что же ты будешь делать на этом вашем свидании? — злобно выплюнул Барти. — Вспомнишь, как у тебя горели глаза, когда ты с наслаждением бросал в меня темные проклятия? Может быть вспомнишь, как упивался той силой, которую я из тебя вытащил? Гарри сглотнул, но не отступил ни на дюйм. Слова Барти били в самую точку, ковыряли свежие раны, но Гарри больше не собирался быть покорной жертвой. Слова Трелони всё еще звучали в его голове: «...если зверь сорвется с цепи...». — Это тебя не касается, Барти, — жестко ответил Гарри. — Тебе вообще должно быть плевать на мою личную жизнь. Твоя забота — подготовить меня к Турниру. — Моя единственная забота — чтобы ты дошел до кладбища живым! — прорычал Крауч, сокращая расстояние. Он навис над Гарри, его лицо исказилось от фанатичной злобы. — У тебя нет права расплескивать себя на нелепые школьные свидания! Все твое внимание, твоя магия — всё это по праву принадлежит Темному Лорду! — Серьезно? — Гарри вдруг криво, зло усмехнулся. Страх окончательно испарился, уступив место безрассудной, мстительной дерзости. — Ты сам-то в это веришь? Барти замер. Пальцы, сжимающие палочку, побелели. — Что ты сказал? — Ты слышал меня, — Гарри сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасного минимума. Он задрал голову, глядя прямо в безумные карие глаза Пожирателя. — Если я просто кусок мяса для твоего Лорда, почему тебя так трясет? Какая тебе, к черту, разница, с кем я гуляю, если через месяц меня всё равно убьют? Лицо Барти побледнело. Он приоткрыл рот, но не нашел слов. — Ты сходишь с ума, — безжалостно, тихо продолжил Гарри, вбивая каждое слово, как гвоздь. — Просто потому, что я посмел посмотреть на кого-то, кроме тебя. Тебе абсолютно плевать, что я отвлекаюсь от Турнира. Тебя до дрожи бесит, что ты не контролируешь каждую мою мысль. — Замолчи, Поттер, — прошипел Барти. Его грудь тяжело вздымалась. — Ты боишься, — Гарри почувствовал пьянящее, почти садистское удовлетворение, видя, как трещит по швам самоконтроль Барти. — Боишься, что твое драгоценное «творение» выберет кого-то другого. Что я не буду страдать и ломаться только по твоей указке. Ты прикрываешься преданностью Волдеморту, но правда в том, что ты просто не можешь вынести... — Я СКАЗАЛ, ЗАМОЛЧИ! Лицо Барти исказилось, превратившись в жуткую маску оголенной ярости. Он резко, наотмашь взмахнул палочкой, не произнося ни слова. Из древесины вырвался слепящий, болезненно-желтый луч проклятия — слишком плотный и яркий. Но Гарри был к этому готов. Инстинкты, до синяков и переломов вбитые в него на этом самом полу, сработали быстрее мысли. — Протего! Щит вспыхнул плотным серебром за долю секунды до удара. Столкновение было такой силы, что у Гарри клацнули зубы, а отдачей его отшвырнуло на полшага назад. Желтый луч с оглушительным лязгом срикошетил в ближайший стеллаж. Десятки стеклянных колб разлетелись в пыль, окатив каменный пол дождем из осколков и едких, дымящихся зелий. Барти не остановился ни на мгновение. Его бледное лицо было сосредоточенным и безжалостным, а палочка замелькала в воздухе с пугающей, нечеловеческой скоростью. — Инсендио! Экспульсо! Конфринго! Струя ревущего пламени, за которой последовала серия взрывных заклятий, заставила Гарри броситься на пол. Он жестко перекатился через плечо, ныряя за массивный дубовый стол Грюма. Край стола над его головой жалобно затрещал, дерево почернело и брызнуло во все стороны горящими щепками, обжигая щеку. Гарри тяжело дышал, до побелевших костяшек стискивая древко палочки. — Прячешься, Поттер?! — безумно, лающе расхохотался Барти. Звук его тяжелых ботинок гулко отдавался по каменным плитам — он методично, как хищник, обходил стол, отрезая Гарри путь к двери. — Я учил тебя не трусить! Покажи мне ту тьму, о которой ты так смело рассуждал минуту назад! Или твоей смелости хватает только на то, чтобы держаться за ручки с девочками?! Гарри скрипнул зубами. Хочешь тьмы? Ты ее получишь. Он резко выскочил из-за укрытия, падая на одно колено, и ударил в ответ. — Редукто! Синий луч с ревом пронесся через кабинет и ударил в стену всего в дюйме от головы Барти. Камень взорвался, осыпав Пожирателя серой крошкой. Барти удивленно вскинул бровь, но тут же оскалился в пугающей, но искренней улыбке, словно Гарри только что сделал ему лучший подарок. — Уже лучше! — крикнул Крауч, ловко уходя от очередного жалящего проклятия Гарри. — Но всё еще недостаточно! Ты целишься, чтобы напугать, а не чтобы уничтожить! Барти ответил жестокой подсечкой — невидимый хлыст магии ударил Гарри по ногам, сбив его на пол. Гриффиндорец больно приложился локтем, но тут же откатился в сторону, уходя от следующего заклятия, прожегшего дыру в ковре там, где он лежал секунду назад. Гарри понял: в прямой дуэли против опытного Пожирателя Смерти ему пока ещё не выстоять. Нужно было сломать ритм, нужно было сделать то, чего Барти от него не ждал. Он вскочил на ноги. Барти стоял в пяти шагах, победно ухмыляясь, готовый нанести финальный удар. Позади Крауча возвышался тяжелый, под самый потолок, шкаф, заставленный жуткими артефактами Грюма — детекторами лжи, вредноскопами и стопками тяжелых фолиантов в железных переплетах. Гарри вскинул палочку, но прицелился не в грудь Барти, а над его головой. — Бомбарда Максима! Барти презрительно фыркнул, готовясь отбить прямой удар, но заклинание с оглушительным грохотом врезалось в самую верхнюю полку за его спиной. Дерево разлетелось в щепки. Тяжелые медные приборы, книги и куски досок градом рухнули вниз, прямо на голову и плечи Пожирателя. Барти инстинктивно вскинул левую руку, мгновенно возводя над собой сияющий купол. На это понадобилась всего секунда. Доля секунды, когда Барти отвел взгляд от противника, отвлекшись на физическую угрозу сверху. И именно этого Гарри и ждал. И тут он вспомнил то чувство ледяной тишины в голове, ту силу, которой его учил Барти. Он шагнул вперед, прямо навстречу осыпающемуся щиту Пожирателя. Он резко, с пугающей жестокостью, хлестнул палочкой по воздуху наискось, словно в его руках был не кусок дерева, а мясницкий нож. Ему удалось невербальное Секо. Тонкое, невидимое лезвие с мерзким свистом рассекло пространство. Оно с треском пробило ослабевший щит Барти, который никак не ожидал от Гарри столь мощной, хладнокровной и, главное, беззвучной атаки. Заклятие вспороло плотную ткань на плече Пожирателя и глубоко чиркнуло его по левой скуле. Ударная волна была такой силы, что Барти оторвало от пола и швырнуло назад. Он с глухим, тяжелым стуком впечатался лопатками в каменную стену и медленно сполз по ней, тяжело опираясь рукой о пол, чтобы не упасть окончательно. В разгромленном, затянутом пылью и дымом кабинете повисла звенящая, мертвая тишина, прерывающаяся лишь их хриплым, рваным дыханием, и тихим шипением пролитых зелий, разъедающих каменные плиты. Барти замер. Он медленно, словно в трансе, поднял дрожащую руку и провел кончиками длинных, бледных пальцев по своей рассеченной щеке. На коже проступила яркая, алая полоса. Он опустил руку и посмотрел на свои пальцы, испачканные свежей кровью. Гнев из его взгляда испарился и на смену ему пришло темное, жадное, одержимое восхищение. На тонких, искусанных губах Пожирателя медленно расплылась оскаленная, торжествующая улыбка. — Надо же, — хрипло, почти с придыханием выдохнул Барти, слизывая каплю собственной крови с большого пальца. — Обойти мой щит невербальным режущим... Наконец-то показываешь клыки. Я впечатлен, Поттер. Дамблдор бы упал в обморок, увидев, как дерется его святой Золотой Мальчик. — Я больше не твой чертов манекен для битья, — процедил Гарри. Он не опустил палочку. Кончик его древка всё еще светился угрожающим, багровым светом. Внутри Гарри билось темное, опасное торжество, от которого кружилась голова. Он только что сумел порезать опытного, смертоносного мага, и, к своему собственному ужасу, ему это понравилось. Барти медленно, грациозно поднялся на ноги. Он оттолкнулся от стены и сделал мягкий шаг навстречу Гарри. Гриффиндорец не отступил ни на дюйм. — Думаешь, твоя когтевранка смотрела бы на тебя так же нежно, если бы увидела, с каким хладнокровным наслаждением ты только что рассек мне лицо? — мурлыкающим, ядовитым тоном спросил Барти, делая еще один шаг. — Она бы с визгом сбежала в туже секунду. Ты обманываешь себя. — Тебя это злит? — с вызовом бросил Гарри, когда Пожиратель оказался почти вплотную. Кончик палочки Гарри уперся Барти прямо в грудь, в область сердца, но тот даже не моргнул, словно не замечая угрозы. Гарри пришлось слегка задрать подбородок, чтобы смотреть прямо в безумные, блестящие глаза Крауча. — Злит, что я могу контролировать эту тьму, а ты — нет? — тихо спросил Гарри, не разрывая зрительного контакта. — Что я могу применить темные проклятия, а потом пойти пить сливочное пиво и улыбаться, в то время как ты гниешь здесь, запертый в своей паранойе и ревности? Слово «ревность» повисло между ними, горячее и острое, как лезвие ножа. Вся показная, хищная бравада Барти вдруг осыпалась. В разгромленном кабинете стало так тихо, что Гарри слышал частое, гулкое биение собственного сердца. Крауч медленно, почти гипнотически поднял левую руку. Его длинные холодные пальцы обхватили древко палочки Гарри, всё ещё упирающейся ему в грудь, и с пугающей, непререкаемой силой отвели её в сторону. Гарри оцепенел под этим немигающим, бездонным взглядом, оказавшись в ловушке. Барти сделал последний, бесшумный шаг вперед. Теперь их разделяли лишь миллиметры. От Пожирателя жар исходил волнами. — Ты думаешь, это банальная, глупая ревность? — прошептал Крауч. Его голос превратился в хриплый, вибрирующий шелест, обжигающий кожу на скулах Гарри. Его ладонь скользнула по шее Гарри, жесткие пальцы зарылись в волосы на затылке, намертво фиксируя, лишая возможности отстраниться. Барти подался вперед. Этот поцелуй стал точкой невозврата. Барти накрыл его губы резко, с пугающим, тяжелым напором, словно они вдвоем прямо сейчас шагнули за край пропасти. Крауч сминал его губы с яростью изголодавшегося человека, дорвавшегося до единственного источника воды, но желающего этот источник уничтожить. Он целовал Гарри так, словно хотел выпить всю ту тьму, которую сам же в нем выковал, словно выжигал клеймо, которое ни одна когтевранка никогда не сможет стереть. Мозг Гарри отчаянно забил тревогу, но тело, отравленное этой жуткой, искрящейся связью, мгновенно предало рассудок. Гарри издал глухой, сдавленный звук и ответил. Его свободная рука инстинктивно метнулась вверх, пальцы вцепились в предплечье Пожирателя, до хруста сминая плотную ткань рубашки. Поцелуй превратился в прямое продолжение дуэли — агрессивное, жестокое столкновение. Их зубы клацнули друг о друга. Гарри почувствовал на языке солоноватый привкус собственной крови, и это сорвало последние тормоза. Он с силой потянул Барти на себя, заставляя того наклониться ниже, вступая в эту больную борьбу за доминирование. Они пошатнулись. Барти шагнул вперед, тесня Гарри, заставляя его отступать, пока гриффиндорец не впечатался поясницей в край массивного дубового стола. Барти глухо, раскатисто выдохнул прямо в губы Гарри, почти зарычав. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Гарри задыхался, его пальцы судорожно путались в растрепанных волосах Крауча, царапая кожу на затылке. Каждое движение было пропитано яростью, накопленной болью и бурлящей магией, которую они будили друг в друге на тренировках. Вторая рука Барти тяжело, по-хозяйски легла на талию Гарри, сминая рубашку. Пожиратель собственнически притянул его к себе вплотную, стирая малейшее расстояние между ними. Его пальцы скользнули под рубашку, и с одержимой, слепой силой впились в ребра. Прямо в то самое сломанное на прошлой тренировке ребро. Острая, ослепительная вспышка боли мгновенно пронзила грудную клетку Гарри. Он судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, тело рефлекторно выгнулось дугой. Гарри издал тихий, сдавленный стон боли прямо в губы Барти. Этот звук неподдельной физической муки сработал как выстрел в упор. Барти резко замер. Хватка на ребрах ослабла в ту же секунду, словно Пожиратель обжегся о раскаленное железо. В его помутневшем сознании ясно, как зеленая вспышка молнии, пронеслась отрезвляющая мысль: «Что я, блядь, творю?» Он медленно открыл глаза — темные, затуманенные, с плещущимся на дне бездонным, парализующим отчаянием. Они остались стоять так же близко, опираясь друг на друга, уткнувшись лбами, пытаясь вспомнить, как дышать. Тишина кабинета, нарушаемая только их хриплым дыханием казалась оглушительной. Барти медленно, почти с опаской убрал руки с тела Гарри. Он неотрывно смотрел на распухшие, блестящие от слюны и крови губы Избранного, на его высоко вздымающуюся грудь и на этот дикий огонь в зеленых глазах, который теперь принадлежал только ему. — Ты... — голос Барти был хриплым, едва узнаваемым, лишенным всякой надменности. Он замолчал, словно подбирая слова. — Посмотри на себя, — хрипло, едва узнаваемым голосом выдохнул Барти. Он протянул дрожащую руку и осторожно, почти невесомо коснулся кончиками пальцев подбородка Гарри, заставляя того поднять голову и коснулся разбитой губы Гарри, стирая каплю крови. В этом жесте сквозила пугающая интимность и тяжелая обреченность. — Ты даже не испугался. И я не вижу ни грамма сожаления. Гарри не отвел взгляда. Внутри него всё еще бурлила темная, обжигающая сила, которую пробудил этот поцелуй и предшествовавшая дуэль. — Ты сам этого хотел, — выдохнул Гарри, и его голос прозвучал удивительно твердо. — Ты каждую тренировку вбивал в меня это. Учил, что чувства — это слабость, что нужно бить первым. Вот я и ударил. Тебе не нравится результат? Барти издал короткий, болезненный смешок, который больше походил на всхлип. Он наконец отпустил мантию Гарри и, пошатнувшись, прислонился спиной к столу, тяжело опираясь на него руками. Порез на его скуле продолжал кровоточить, окрашивая бледную кожу в алый. — Нравится? — Барти поднял голову к потолку, прикрыв глаза. — Поттер, ты даже не представляешь, насколько это... великолепно. И насколько неправильно. Ты должен был стать шедевром, который просто красиво сгорит на алтаре, как идеальное оружие. Он резко открыл глаза и посмотрел на Гарри с какой-то пугающей, болезненной нежностью. — Но я забыл одну деталь. Оружие не должно заставлять своего создателя... сомневаться. Гарри сделал шаг к нему. Он не знал, что им движет — остатки ярости или же новое, непонятное чувство притяжения к человеку, который его уничтожал и возвышал одновременно. — Ты боишься кладбища, — не спросил, а утвердил Гарри. — Ты боишься того, что произойдет, когда Кубок перенесет меня туда. Барти вздрогнул, и на его лице на мгновение промелькнула маска того самого «слепого жреца» из пророчества. — Я должен желать твоей смерти, Гарри, — прошептал он, почти на грани слышимости. — Этот финал — должен был стать моим триумфом. Триумфом возвращение того, кому я принадлежу душой и телом. Каждая минута, которую я провел здесь, каждая капля этого проклятого зелья — всё было ради этого момента. Он потянулся к Гарри, на этот раз осторожно, почти боязливо, и коснулся его волос, откидывая прядь со лба, обнажая шрам. — Но когда я представляю, как ты падаешь на ту траву... как этот огонь в твоих глазах тухнет... — Барти судорожно сглотнул, и его лицо исказилось от физической боли. — Я понимаю, что ненавижу своего Хозяина за то, что он несомненно сделает. Гарри перехватил его руку, прижимая ладонь Барти к своей щеке. Ладонь была холодной, но пальцы Барти тут же судорожно переплелись с пальцами Гарри. — Тогда зачем ты продолжаешь? — тихо спросил Гарри. — Почему не остановишься? Барти посмотрел на него с грустной, почти сочувственной улыбкой. — Потому что пути назад нет. Ни для меня, ни для тебя. Мы оба слишком глубоко вошли в этот лес. Он выпрямился, всё еще не отпуская руки Гарри, и в его взгляде снова на мгновение мелькнула та острая, колючая проницательность, которая была присуща Грюму. — Иди, Поттер. На сегодня... довольно. Твои друзья, вероятно, уже обыскали все коридоры. И твоя когтевранка... — он произнес имя Чжоу с мимолетной брезгливостью. Гарри чуть не закатил глаза на упоминание Джоу — даже сейчас Барти не удержался от шпильки в её сторону. Гарри медленно кивнул. Он чувствовал себя опустошенным, но в этой пустоте теперь была странная, горькая ясность. — Ты не выпьешь зелье? — Гарри кивнул на пустую фляжку на полу. — Скоро кто-нибудь может прийти. — Я справлюсь, — Барти криво усмехнулся, и в этой усмешке просматривался тот самый привычный дерзкий Барти. — У меня большой опыт в том, как притворяться тем, кем я не являюсь. Иди. Нам обоим есть о чем подумать. Гарри поднял свою палочку, задержал взгляд на Барти еще на секунду — на человеке, который только что его целовал и который через месяц должен был отправить его на смерть, — и вышел из кабинета. Дверь за его спиной закрылась с тихим щелчком. Оказавшись по ту сторону двери, Гарри понял, что его била мелкая, неудержимая дрожь, а губы горели, пульсируя болью от свежих ссадин. Ноги двигались механически, унося его как можно дальше от кабинета Защиты. Замок вокруг жил своей обычной, до тошноты обычной жизнью. Где-то на нижних этажах громко смеялись студенты, хлопали двери классов, переругивались портреты, обсуждая погоду. В его висках, перекрывая школьный шум, в такт пульсу бился хриплый, потусторонний голос Трелони: «...Слепой жрец и его жертва... Если зверь сорвется с цепи, он растерзает того, кто привел его на алтарь... Но если жрец не поднимет нож... они оба сгорят в одном черном пламени». Теперь каждое слово пророчества обретало пугающий, физический смысл. Зверь действительно сорвался. Гарри чувствовал эту тьму прямо сейчас — она текла по венам, тяжелая, горячая, требующая выхода. Барти перекроил его психику, сломал предохранители и привязал к себе так крепко, что любая попытка вырваться теперь грозила содрать кожу с них обоих. Погруженный в свои мысли, Гарри почти на автомате побрел в библиотеку. Ему нужно было понять, как работают эти проклятые предсказания. Являются ли они абсолютным приговором? Есть ли у них с Барти свобода воли, или каждое их действие — даже этот безумный, отчаянный поцелуй — лишь шаг навстречу неизбежному черному пламени? Библиотека встретила его спасительной, плотной тишиной. Мадам Пинс что-то переписывала на своем рабочем месте и даже не подняла головы, когда Гарри бесшумной тенью скользнул в дальний, погруженный в полумрак сектор, посвященный Прорицаниям и природе Фатума. Он бросил сумку на пол и начал лихорадочно вытаскивать с полок тяжелые фолианты. «Неотвратимость Рока», «Слепые провидцы древности», «Парадоксы предвидения». Гарри листал пожелтевшие страницы с пугающей скоростью. Тексты сливались воедино, твердя об одном: истинные пророчества не ошибаются, но их исход всегда зависит от выбора, сделанного на развилке. Но не существует такой магии, которая связывала бы судьбы насильно. Затем его пальцы наткнулись на безымянный том в потрескавшемся темно-синем переплете. Книга выглядела так, словно ее недавно брали — на слое многолетней пыли четко выделялись смазанные следы пальцев. Гарри потянул ее на себя. Фолиант раскрылся легко, словно кто-то раз за разом открывал его на одной и той же странице, ломая корешок. Гарри опустил взгляд. Текст на развороте описывал парадокс человека, который пытается обмануть предсказанную судьбу, тем самым лишь приближая ее. Но его внимание приковал вовсе не печатный шрифт. Прямо на широких полях, поверх старинной вязи, были нацарапаны строчки. Почерк был резким, колючим, с таким сильным нажимом, что острие пера местами почти прорвало хрупкий пергамент. Гарри знал этот почерк до боли в глазах. Он видел его сотни раз, выискивая язвительные комментарии на полях своих эссе по Защите от Темных Искусств. Чернила уже выцвели, прочно впитавшись в бумагу. Запись была сделана давно — недели, может быть, месяцы назад. Гарри вцепился пальцами в края книги. Воздух застрял в легких, когда он начал читать этот мрачный, пульсирующий ритм: They asked for a lamb to bleed on the stone, But I carved a wolf from your flesh and bone. I poured my own rot deep into your soul, A shattered creation I cannot control. The Master is waiting, the altar demands, But the blade is too sharp, it severs my hands. When the leash finally snaps, my beautiful ruin, We'll burn in the fire of our own undoing. Гарри медленно, словно обжигаясь, провел кончиками пальцев по шероховатым, высохшим чернилам. «...my beautiful ruin...». Смысл ударил под дых, безжалостно выбивая остатки кислорода. Гарри внезапно нашел самое настоящее чистосердечное признание. Но Барти ведь не слышал пророчества Трелони. Ему вообще не нужна была полоумная провидица, чтобы знать к чему все движется. Пожиратель Смерти побывал в этой секции библиотеке задолго до сегодняшнего дня. Возможно, он действительно искал информацию о пророчестве Волдеморта и Избранного, но написал он не о Лорде. Он написал о них с Гарри. Или может, Трелони озвучила пророчество и ему тоже, но раньше? Барти методично ломал его, с самого начала прекрасно осознавая, что необратимо сходит с ума по нему. И что это творение в итоге уничтожит его самого. Крауч знал, что кует собственную смерть, но его болезненная, темная привязанность к Гарри оказалась сильнее инстинкта самосохранения и даже сильнее страха перед гневом Хозяина. Походило на то, что транс Трелони не предсказывал будущее — он лишь озвучил то, что Барти Крауч-младший давно принял за неизбежность. Слова провидицы и эти отчаянные, исцарапавшие пергамент строки сомкнулись на шее Гарри глухой, непроницаемой петлей. Барти не собирался его отпускать, но и убить уже не мог. Они просто стояли на пороге предсказанного черного пламени, намертво связанные этой тьмой, готовые шагнуть в нее вместе. Гарри медленно осел на холодный каменный пол прямо между стеллажами, прижимая тяжелую, раскрытую книгу к груди. Запах старой бумаги смешался в его сознании с призрачным запахом крови и полыни. Иллюзии рухнули и клетка захлопнулась окончательно.